Целитель для Его Величества

Чемодан стоял посреди комнаты как немой укор. Тяжелый, кожаный, с золочеными замками, которые Лиана начищала зубным порошком каждое воскресенье, чтобы блестели, как глаза василиска. Он торчал на вытертом ворсе персидского ковра инородным монолитом — надгробием на могиле их сестринских отношений.

Элина замерла на пороге. Пальцы с такой силой вцепились в дверной косяк, что ноготь указательного пальца надломился о деревянную филенку. Она не почувствовала боли — только холод, ползущий от босых пяток к затылку. Дверь в спальню сестры была приоткрыта. Не настежь — именно приоткрыта, сантиметров на двадцать, образуя черную вертикальную щель, из которой сочился запах «Сладкой орхидеи» и, как показалось Элине, запах предательства.

Лиана никогда не оставляла дверь открытой. Никогда. С тринадцати лет, с того самого дня, как наставник из академии назвал ее гениальной, а Элину — «бесполезной». Она говорила, что даже щель — это приглашение для чужих глаз, воровских рук и дурных мыслей. «Моя жизнь — не зверинец для зевак, Элина. Особенно для тех, кто все равно ничего не поймет».

Элина всегда была из тех, кто «не поймет». Из тех, кто недостоин прикоснуться к золоченым ручкам ее жизни.

— Лиана? — голос прозвучал сипло, спросонья. Смешно. Она прибежала сюда, разбуженная глухим ударом упавшего замка чемодана, и все еще надеялась на шутку. На очередную жестокую игру.

Ответом была тишина, густая, как сироп, которым мать поила Лиану от горла, но никогда не давала Элине. Она толкнула дверь ладонью. Петли взвизгнули — не плавно, не мелодично, а пронзительно, жалобно, по-осеннему. Хотя за распахнутым настежь окном стоял разгар июля, и ночной воздух был липким от цветущего жасмина и надвигающейся грозы.

Комната встретила ее пустотой, которая физически сдавила виски.

Шкаф из мореного дуба был распахнут. Внутри, словно гнилые зубы во рту старухи, зияли пустые вешалки. Половина платьев исчезла. Только самые старые, те, что Лиана называла «тряпками для дома», сиротливо жались в углу. На кровати с балдахином цвета слоновой кости валялось смятое одеяло, скрученное жгутом, будто сестра вскочила не просто внезапно, а в припадке ярости или паники.

А на туалетном столике у огромного зеркала в бронзовой раме лежал конверт.

Элина узнала его мгновенно. Плотная, почти картонная бумага цвета топленых сливок с тисненым вензелем отца — «А. Р. Э.» (Аллар Рэйвен Эштон). Такие конверты в их доме доставали из запертого ящика бюро только по трем поводам: оглашение помолвки, похороны или известие о королевской немилости. Или — как поняла Элина, чувствуя, как желудок подпрыгивает к горлу, — для слов, которые слишком трусливы, чтобы быть сказанными в лицо.

Она взяла конверт. Пальцы дрожали так сильно, что по краю бумаги пошла мелкая рябь. Бумага была ледяной. Хотя в комнате стояла духота. Или это у нее внутри все остыло до абсолютного нуля?

«Элина».

Всего одно слово на лицевой стороне, выведенное темно-синими чернилами с идеальным наклоном. Не «сестре». Не «Элиночке», как дразнил ее в детстве конюх, пока мать не запретила «фамильярности с прислугой». Просто имя. Как пишут на посылке для служанки. Будто Лиана писала инструкцию для новой горничной, а не обращалась к единственной сестре.

Она сломала сургучную печать. Ноготь снова зацепился, и на сгибе остался бурый след от запекшейся крови. Под ногтем запульсировало.

Она развернула лист. Почерк сестры — стремительный, летящий, с умопомрачительными завитушками на буквах «д» и «у». Лиана называла их «признаком аристократического полета мысли», а мать — «генетическим подтверждением того, что я не зря вышла замуж за твоего отца, дорогая».

Элина читала, и строки расплывались, хотя в комнате было сухо. Это не конденсат — это влага скапливалась на ресницах, превращая изящные буквы в размытые кляксы яда.

«Я уезжаю. Сейчас, ночью, пока мать спит, а ты дрыхнешь без задних ног. Не ищи меня. Даже не думай закатывать истерику или слать голубиную почту. Я не собираюсь ехать во дворец и лечить какого-то умирающего монарха, когда там, по сути, меня никто не ждет, кроме смерти.

Рейнар — этот солдафон, начальник стражи, который мнит себя стратегом, — прислал официальное письмо с личной припиской. Говорит, рана глубокая, стрела или кинжал, какая разница. Магия не берет. Яды, артефакты, молитвы — все впустую. Нужен самый сильный целитель королевства. То есть я.

Они там с ума посходили. Я не наемница из гильдии, чтобы рисковать своей драгоценной шеей из-за чьей-то политической возни. Если король сдохнет, трон займет его кузен. И что с того? Мой дар принадлежит только мне, и я не собираюсь растрачивать его на безнадежного старика, которого все равно прирежут в следующем месяце.

Вот пусть они и ищут своего сильного целителя. Я пас. У меня свои планы на эту жизнь.

Элина перевела дыхание. В груди росло нечто тяжелое, с острыми гранями, словно булыжник, который с каждой секундой обрастал шипами и медленно погружался в диафрагму, не давая вдохнуть. Она дернула плечом, словно пытаясь сбросить невидимую руку, и опустила взгляд ниже. Там было продолжение. И оно было адресовано конкретно ей.

Ты поедешь вместе меня.

Твой дар — жалкое подобие искры, мыльный пузырь, а не сила. Авось не убьют сразу. А если и убьют — ну, семья хотя бы не лишится главной надежды и наследницы. Ты же понимаешь расклады, милая сестрица: мама просто не переживет, если со мной, ее гордостью и смыслом существования, что-то случится. Это разобьет ей сердце, и наш род угаснет в тоске и бесчестье.

А с тобой… — тут чернила брызнули в сторону, словно Лиана махнула пером в приступе презрения, — с тобой что случится? Ничего страшного. Ты всегда была неудачницей. Тенью у порога. Никто и не заметит пропажи. Зато будет о чем поговорить на поминках: "А помните младшую? Такая серая была, а все ж таки поехала и сгинула за короля. Какая ирония".

Камень, росший в груди Элины, рухнул вниз, пробил желудок, таз и ушел в пол, пригвоздив ее к месту.

Она замерла. Перестала дышать. Мир вокруг сузился до размеров этого проклятого листка бумаги, который источал запах духов Лианы и ее яда. Пальцы сжали бумагу с такой силой, что она смялась с хрустом ломающегося хребта. Белые пятна выступили на костяшках, кожа на сгибах ладоней натянулась до прозрачности.

«Авось не убьют».

Книга пишется в рамках литмоба

Добавляйте в библиотеку, следите за выходом новинок. Впереди нас ждет 12 историй об исцеляющей силе любви.