Целитель, или Любовь с первого вдоха

Не забудьте подписаться на страничку!

Дисклеймер
Роман является художественным вымыслом и предназначен для взрослой аудитории 18+. В нём могут присутствовать сцены насилия, смерти, элементы психологического давления, употребления алкоголя, курения, нецензурная брань, откровенные сцены интимного характера, а также описания жестоких и мрачных событий. Все персонажи, события и миры вымышлены, любое совпадение с реальными людьми или происшествиями случайно.

Глава 1

Давид. Наши дни

Счастье легче найти, чем сохранить.

(Публилий Сир)

– А теперь работать!

Вжимая педаль газа до упора, лечу улицами ночного города на срочный вызов и пытаюсь поглубже заткнуть белую зависть. Если такая бывает, в чем я лично сомневаюсь.

Ну почему братьям Грозам везет с бабами, а мне нет? Чем я хуже?

В зеркале заднего вида отражается довольная идеально-выбритая морда. Глаза большие, голубые или серо-голубые, но сейчас, в темное время суток, почти индиго. Ресницы густые, знать бы еще, зачем они такие. Волосы черные, как крыло ворона, чуть длиннее ушей, небрежно отброшены назад. Не любитель я стричься коротко. Кожа светлая, без изъянов, если не считать шрам от аппендицита, мужественные квадратные скулы, нос… Да обычный нос, не ломаный, не кривой. Красавчик ведь, ну...

Чего этим бабам еще нужно? Опрятный, высокий, качаюсь даже. Косая сажень в плечах. А какие у меня чуткие губы… Ой, все… Раскудахтался.

А может, проблема в другом? Не во внешнем? В моей колючей личности, едких шутках и неумении сдерживать язык? Ха, язык у меня, что надо, когда надо, а вот в башке полный кавардак. Как и в сердце. Хотя в сердце, скорее, сквозняк-сквознячище. Причем, мощный такой, с ног снесет, не поднимешься.

Может, я не нашел ту самую ? Или, банально, я – идиот и среди надоедливых клуш, что лезут в штаны не за любовью, а простой физиологией, не замечаю чистых и нежных созданий? Даже Генри женился! С его-то северными психологическими приколами и слабеньким аутизмом. Удивительно ведь. Лера – его жена – такая нежная, заботливая… и понимающая. Я тоже такую хочу, докторская незащищенная!

Нет, правда, я хороший. Когда сплю зубами к стенке.

Честно-честно, я очень милый мужчина в расцвете сил. Даже сорока еще нет. Варенье не люблю, сладкое почти не ем. Пьющий по праздникам, не курящий. Ходячий идеал. Я даже не ругаюсь матом! Хе… Ну ла-а-адно, почти не ругаюсь. Глянешь – слюнки потекут и во рту пересохнет, зуб… не, гарантию даю. А еще, я жуткий пошляк и умею возбуждать баб одним взглядом, на крайняк – руки пускаю в ход – не спастись ни одной красотке. Только меня лично, вернее моего «ненасытного зверя», удовлетворяют лишь редкие женские экземпляры. И то ненадолго.

В глубине души я давно готов создать семью, пусть это и звучит наивно и слащаво. Хотя никто, естественно, не верит, что это серьезно, а я никогда не озвучиваю свои мечты, только намекаю, отчего милые «девочки на разок» быстро исчезают с горизонта. Я будто околдован, проклят, испорчен чьим-то выпуклым глазом. На мне клеймо безбрачия! Или проклятие, как у Севера...

Хорошо, что я в эту чушь не верю и понимаю, что причина моего одиночества в другом. В физиологии и природе. Я слишком ядовит для нежных фиалочек, а мою страсть и голод утолить никто не может. Все они пресные и безвкусные, если и удовлетворяют, то на очень короткий срок.

Гиперсексуальность – вот мой диагноз. Кто не знает, что это такое – счастливый и беззаботный человек.

Секс везде, секс все равно с кем, ну почти все равно, здесь я лукавлю, секс в разных позах и ситуациях. Секс-секс-секс…

Жесткий, без прикрас, любой...

Вот это про меня.

Чтобы не срываться и не уходить в глубокий эрозапой, я вечно работаю. Круглосуточно. Ежечасно и ежеминутно. Без перерывов.

Но, бляха-погремуха и кислородное голодание, не помогает!

Приходится частенько скидывать в кулак или пользоваться «дырочками» без претензий на серьезные отношения. Но кто б знал, что у меня бурлит в голове в эти моменты… Ох, лучше не озвучивать.

А если честно… я уже давно и безумно хочу крикливых карапузов в своем доме и сонную жену по утрам на плече. Чтобы, пока наши дети досматривают сны про зубных фей, мы с любимой нежились в теплой постели до спазмов в мышцах от оргазмов и ласки.

Да-а-а, мечты-мечты, где ваша сладость? В моей судьбе сплошная гадость… и звон в яйцах. Чтоб меня судорога схватила!

Самое печальное, я не могу влипнуть в постоянные отношения, потому что измена – мой рок, моя Ахиллесова пята, ёкарный лекарский ридикюль! Боюсь, что сорвусь, а потом буду себя медленно убивать ненавистью и презрением, как уже было однажды. Не нужно мне такое счастье. Лучше уж оставаться одиноким и не связанным узами брака, чем нарушать этот пунктик.

Заниматься самокопанием не мой профиль, хотя порассуждать я обожаю и советы другим раздавать мастак. Только себе помочь не в силах.

Тэкс! Пора затыкать мысли и включаться в работу.

Тем более, когда опаздываю к пациентке на три – бросаю короткий взгляд на часы – на целых, твою ж ординаторскую, пять минут. А я ненавижу опаздывать.

Вдавив педаль газа в пол, выбрасываю из башки всякую ванильную и прочую муть. Надо будет Кристи сегодня позвонить, она хотя бы минет делает искусно, пусть и дура-дурой. Оттрахаю ее хорошенько, на денек-другой отпустит мое напряжение. А там… не люблю загадывать.

Есть еще Света «прозапас» – вечно ноющая, но зато доступная. Или Аня – саксофонистка из Муз. Академии. Коротышка, непримечательная, волосы ежиком, почти пацанка, но скакала на мне не раз, аки антилопа. Разве что золотые монетки не отбрасывала, когда ноги сводила на моей спине и выгибалась, как ивовый прут, кончая несколько раз подряд. Очень жаркая девица, только в общении грубая и неотесанная, мне такие не по нраву.

Ух, пора закругляться с воображением, а то трехдневное воздержание начинает распирать штаны. Последний секс получился спонтанным и довольно приторным, но пришелся очень кстати, утолил хоть немного мою жажду.

Поднимаю голову, отряхиваясь от воспоминаний о нашей шалости с истеричкой Олей здесь, на сидении моего авто. Я дважды дошел, а она все не могла разродиться оргазмом. В итоге, я кончил еще разок и, стянув очередной использованный презик, привел себя в порядок и вытолкал медсестричку у нужного подъезда.

Не то. Моя женщина будет кончать от моих рук, губ, проникновений много-много раз. Она будет чувственной и страстной. И точно не будет ныть, что не может расслабиться из-за моей напористости.

Если не найду такую, то никакой не нужно.

Все, пора работать.

Глухой дворик в захолустном районе, панельная невзрачная высотка. И я опоздал на прием на девять минут из-за колдобин на дороге и ванильной хрени в голове, а все виновата поездка к Грозе. Вечно после их семейной идиллии у меня в душе не вьюга, а буран… зависти.

Еще пока поднимусь… Какой там этаж? Седьмой? И, наверняка, лифт не работает. Ну и дыр-ра-а!

Кхм… Странно, что эти ко мне записались. И, самое интересное, зачем?

Развернув карточку на планшете, вчитываюсь в адрес, имена и причину вызова.

Ласточкины. Какая ласковая фамилия. Михасик и Юляша. Разница в возрасте небольшая, семь и десять лет. Детки-конфетки.

Высокая температура, боль в горле, сыпи нет. Почему они с мамашей не пошли в районную поликлинику?

Отсюда – бросаю скептический взгляд на серый, обшарпанный, панельный дом – редко бывают мои клиенты, потому что услуги частного врача не дешевые.

Потянут ли Ласточкины такие цены?

Подъезд еще хуже, чем я ожидал. Вонь стоит – хоть ноздри затыкай. Пробираюсь до открытого лифта, но с опаской кошусь в грязную кабинку и решаю, что пройтись семь этажей, будет полезней.

На первом же пролете из-за вырвиглазной темноты натыкаюсь на кого-то невысоког. Лифт-то уехал и лишил единственного источника света, а мобильный достать я не успел. Вцепляюсь в костлявые плечи и пытаюсь переместить жертву, что угодила под мое крупное тело, на площадку.

– Простите, – выуживаю из кармана пальто телефон и подсвечиваю бледное лицо пожилой женщины. Кудрявая и светлоглазая, не по сезону слабо одетая. Наверное, одна из тамошних жителей халат набросила и выбежала к соседке за солью.

– Ничего-ничего, – кивает она. – Прощения просить не у меня будешь, а у ласточки своей.

– Буду, конечно, когда она появится, – с улыбкой отмахиваюсь. – Всего доброго. Еще раз извините, что налетел.

Поворачиваюсь к лестнице, чтобы продолжить путь, но бабулька больно хватает за предплечье и тянет меня назад. О, пиявка попалась. Не все сплетни собрала? Ща пытать будет, к кому залетел я и зачем. Занесла же меня нелегкая на повороте!

Ну не отталкивать же приставучую женщину? Она вся такая хрупкая коротышка, на ступеньку так опрометчиво стала крошечной ножкой в домашнем тапочке и смотрит из-под курчавой соломы.

– Ой, какой ты запущенный, – смеется бабушка, и зубки острые показывает, как настоящая ведьмочка, серьезно. Я даже опешил сначала, но решив, что это происки темноты и ситуации, выравниваюсь и прочищаю горло.

– Спешу, бабулечка, – показываю наверх подбородком. – У меня там температурящий больной. И не один. Отпустите.

– А как же, – продолжает она смеяться. – Сорвешься – отвернешься от судьбы своей, справишься – награда будет горькой, но заслуженной.

– Ой, все, – снимаю ее цепкие пальчики со своей руки и хлопаю понимающе по плечу. – Вам другой доктор нужен, я в делах душевных не разбираюсь.

– А придется покопаться, – бабка вдруг вскидывает руку и толкает меня в грудь, применив недюжую силу, отчего я падаю на копчик и чудом выбрасываю портфель вверх, чтобы ничего не разбить, но телефон все-таки выскальзывает из пальцев и шлепается на каменные ступеньки экраном вниз. Твою диссертацию!

Быстро отряхиваюсь, проверяю мобильный – вроде цел, бросаю взгляд на место, где стояла бабка, а ее уже и след простыл. О, скоростная. И входная дверь уже наглухо заперта, будто старухи и не было никогда в подъезде. Чертовщина.

Но размышлять некогда, опоздал уже прилично. Цепляясь за перила и подсвечивая путь телефоном, лечу вверх, до нужного этажа и двери. Черная, кожзам, ободранная в углах. Мда. Небогато. Даже номерка нет, только над звонком карандашиком нацарапано «88» и кривая стрелочка вниз. Для тупых.

Прежде чем нажать, прислушиваюсь. Изнутри слышится детский капризный голос. Значит, по адресу.

Один раз нажать – так просто, но я поднимаю руку и не могу, будто держит что-то, останавливает. Выдыхаю. Успокаиваю сердечный бег. Удар пальцем по кнопке – и через мгновение внутри квартиры затихают визги и возня.

А у меня уши горят, сердце колотится, ноги подрагивают, и кровь в жилах по-настоящему кипит. С чего бы это? Бабка глазливая какая-то попалась. Я будто в прорубь прыгнул, всего колотит и трясет.

– Кто там? – спрашивает из-за двери мальчишеский голос.

– Врача вызывали? – отвечаю четко и быстро. – Я из больницы.

– Мама, это врач! – хрипло кричит ребенок, а издали слышится женский голос, но я не разбираю ответ.

Щелчок в замке заставляет натянуться, расправить плечи и суетливо проверить, чисты ли брюки после падения. Вроде все в норме, но в этой темноте, подсвеченной лишь телефонным фонариком, ничего не поймешь.

Ребенок оказывается худющим мальчуганом с неряшливой копной каштановых волос и большими голубыми глазами. Под веками болезненные темные круги, а маленькая рука, сжатая в кулак, накрывает дрожащий от кашля рот. Больной отступает и приглашает меня взглядом войти.

Я предусмотрительно натягиваю медицинскую маску на лицо и осторожно ступаю в пропахшую домашним теплом и печеными сладостями квартиру.

Внутри чисто, уютно, просто и дешево, не отталкивает. Обои старые, местами ободранные явно острыми коготками хвостатого животного. А вот и он. Выбегает, нахохлившись, выпрямив пушистый хвост, и с ходу на меня шикает, демонстрируя красивейшие длинные клыки и густые белоснежные усы, а сам черно-белый, будто его в детстве ошибочно в две банки краски бросили.

Я скидываю туфли, но с опаской кошусь на кота, еще нассыт на зло врагам, на радость детворе, а мне потом к Кристи ехать. С душком.

– Закрыть котика можно? – показываю мальцу на питомца, а паренек лишь плечиком ведет и хрипло смеется.

– Мурчик у нас добрый и не шкодливый, не бойтесь. Проходите. Мама там, – мальчик показывает в сторону коридора, – с Юлькой в комнате. Сестре совсем плохо сегодня...

Он бросается к коту и берет его на руки. Животное, что в длину вместе с хвостом соперничает с ростом ребенка, оглядывается на меня, снова шикает для проформы, опускает высокие белые кисточки-уши и тут же подставляет под детские руки пушистую черную мордашку. Лисса, кошка Игоря, я как раз от них сегодня и приехал, от такого кавалера была бы без ума.

– Где можно руки помыть? – спрашиваю.

Мальчишка тут же перебегает по коридору и ловко открывает мне одну из белых дверей.

– А там… – показывает на соседнюю, узенькую, с нарисованной картинкой писающего мальчика, – ну... вы поняли.

Смышленый парень и бодренький. Видимо, простуда его уже отпустила, а меньшая позже подхватила. Посмотрим сейчас, что там.

Оставив портфель в коридоре, набрасываю на плечи белый халат и спешу к рукомойнику.

Ванная комната тесная до ужаса. Я локтем чуть не сбиваю с полки разноцветные баночки с гелями и шампунями, еле уворачиваюсь от рычащей стиральной машинки и вдвое складываюсь в росте, чтобы не коснуться головой мокрой детской одежды на обвисшей веревке. Но руки помыть удается, с лимонным мылом. Чистое полотенце на крючке не трогаю, не гигиенично.

Возвращаюсь в коридор и застываю у стены, в отчаянии хватая воздух губами и утопая в серебре женских глаз. Но не они стали причиной моего паралича, а аромат...

Ласточка. Наши дни

Он стоит надо мной, как гора. Несгибаемая, мощная, надежная. Только глаза светлые, будто над острым мрачным пиком развернулось бесконечное небо. Чистое-чистое, звонкое до ноющей неги под ребрами.

И его запах. Терпкий. С нотой мяты и лайма, шлейфом мускуса и кардамона, капельками древесины и еловой смолы. Входящий в поры кожи, как яд. Обжигающий легкие и горло.

Я шумно тяну носом воздух и, невольно покачнувшись от головокружения, утопаю в больших синих глазах незнакомца. Ноги ватные от длительного недосыпания, но тело неожиданно покрывается мурашками, волнующе трепещет и толкает меня вперед.

Роняя в объятия мужчины.

– Где больная? – хрипло спрашивает он, поймав меня за плечи прохладными и влажными руками.

Его губы прячутся под маской врача, но я уверена, что они красивые, крупные, чувственные. Как у героя моей последней книги. И волосы, темные-темные, антрацитовые, как я люблю. И рост под два метра, и плечи широкие…

С ума схожу от этого заточения, на первых встречных бросаюсь.

– Мама, – окликает Мишка, приводя меня в чувства, – Юля стонет опять.

Сын крепко обнимает кота, и Мурчик не против такой ласки, громко мурлычет, но настороженно водит хвостом, что почти касается пола. Кот поглядывает на гостя, будто собирается ему вцепиться в лицо когтями и зубами сразу.

– Она здесь, – я беру себя в руки быстрее, чем нужно. От резкого рывка меня бросает на стену плечом, и в глазах стремительно темнеет. Чужой аромат заполняет легкие максимально, а я дышу-дышу-дышу и не могу надышаться.

– Вам бы тоже прилечь, – говорит над ухом приятный голос, легкое касание большой ладони к спине обжигает.

Меня ведет сильнее, но я изо всех сил цепляюсь за стену и практически ползу в комнату дочери. Ориентируясь по памяти и ощущениям.

– Температура третий день не сбивается, – шепчу, объясняя причину вызова. – Сыну легче, а дочка вялая...

– Посмотрим, – понимающе отвечает мужчина, мягко проводит меня к постели, заставляет лечь рядом с малышкой. Наклонившись, врач заглядывает в мои глаза, проверяет пульс, заполошно моргает и все-таки отстраняется.

А я облегченно выдыхаю, потому что невольно задерживала дыхание, чтобы не втягивать его густой мужской флер, сводящий с ума. Со мной такого никогда не было...

Высокая фигура плавно передвигается по небольшой комнате, почти не цепляет плечами, шире чем у рядового пловца, мебель и приседает рядом со скулящей в тревожной дреме дочуркой, с другой стороны двуспальной кровати.

Юля, чувствуя прикосновение чужих рук, приоткрывает опухшие веки, хлопает слипшимися густыми ресничками, разглядывает дядю с интересом и вдруг, счастливо улыбаясь, шепчет:

– Папа, ты вернулся…

Меня прошибает током, сковывающим мышцы, леденящим кровь. Неловко поднимаюсь, но врач дотягивается до моих плеч и настойчиво просит, прижав к постели горячей ладонью:

– Не вставайте, пожалуйста.

И я падаю назад, безвольно влипая в подушку, закрываю устало глаза, чтобы снова со свистом вдохнуть плотный и вкусный запах мужского тела. Я не понимаю, почему это чувствую, но сопротивляться не получается.

Если бы не безвыходная ситуация, я бы никого не вызывала. Дети со школы принесли болячку, и уже почти неделю я еле передвигаю ногами из-за полного отсутствия сна. Сначала Мишка слег, но он крепыш – быстро очухался, отоспался, теперь уже бодрячком, даже овсянку сегодня сварил под моим руководством. Пока я читала дочке сказку, пытаясь отвлечь, и меняла каждые десять минут холодную повязку на горячем лобике, сынуля перемыл тарелки и полил цветы. Юляша у меня живчик обычно, а тут… четвертый день не встает. Я сильно испугалась, не спала практически и не могла работать, чтобы малышей прокормить нормально.

Все можно пережить, преодолеть, когда есть поддержка, но у меня ее больше двух лет нет, а муж перестал высылать и те крохи помощи, что были. Несколько месяцев от него ни весточки.

– Ты у нас тут за старшего? – ощупывая дочке шею, врач обращается через плечо к притихшему у двери сыну.

– Я, – гордо приподняв подбородок, говорит Миша. Косится на меня, будто ждет поддержки. Я незаметно киваю, и сын немного расслабляется, отпускает Мурчика на пол. Кот тут же выпрыгивает мне на грудь и, распушив белый хвост, яростно шипит на врача.

– Настоящий защитник, – улыбаясь на реакцию животного, мужчина снова говорит Мише: – Чайник сам сможешь включить?

– Конечно, – сын хрипло откашливается в кулак и, срываясь в коридоре, шумно топает в сторону кухни, но тут же возвращается. – А какой чай заварить? – заглядывая в комнату, смотрит широко распахнутыми глазами на меня.

Я горько сглатываю. Нет у нас чая. Все закончилось еще на прошлой неделе, а на новые продукты не заработала. Вытащила последнюю небольшую заначку для вызова частного врача в надежде, что так нас не кинутся искать.

– Да любой, – тепло перехватывает врач, улыбаясь мне глазами, почти ласкает щеки взглядом, рассматривает внимательно и долго, отчего я, закусив губу, смущенно отворачиваюсь. Договаривает тише: – Даже с вареньем подойдет.

Я не выдерживаю смотреть в стену, где плотными рядами висят Юляшкины рисунки, и украдкой разглядываю гостя.

Высокий лоб, густые ровные волосы прикрывают уши. Тяжелые скулы и очень мощная шея, переходящая в обалденный разворот сильных плеч. Таких мужчин я встречала разве что в кино, но точно не в больнице. И с этого ракурса у врача были индиго глаза в обрамлении щеток-ресниц под кровом черных густых бровей. До жути знакомые глаза. Мне кажется, что я знала этого человека раньше.

Кто ты такой? Неужели, мы все-таки попались?

Хотя в моем состоянии легко перепутать сон и явь, потому я сбрасываю все совпадения и навязчивые мысли на эмоции и усталость.

– Малиновым? – переспрашивает сын, а после согласного кивка мужчины, приободряется и вновь исчезает в коридоре.

– Сейчас я загляну тебе в горлышко и возьму мазок, – тепло говорит врач дочери, разложив на столешнице медицинские инструменты, и движением фокусника сбрызгивает их спиртом. – Ты же смелая?

– Я не боюсь уколов, – слабо отвечает Юля, поглядывая на стол, и грустно приподнимает бровки домиком. – Заль, сьто ты не мой папа…

– Не твой, малышка. Я – обычный волшебник и пришел тебя вылечить. Пожми мне руку, проверю, осталась ли в тебе магия принцессы.

Дочка доверительно протягивает ему крошечную ладошку, и та тонет в крупной руке мужчины.

– Я узе вслослая, – она растягивает улыбку, демонстрируя выпавшие передние зубы. – Ницего не боюсь и не велю в волшебников.

– А зря, кракотулька, – добродушно смеется мужчина, зыркая в мою сторону. – Даже обидно стало. А как же я?

Дочь понимающе трясет головой, реагируя на шутку. Мол, дядя, ты меня не проведешь.

Врач выкладывает из толстого кожаного портфеля длинную светлую коробочку. На ней что-то написано, но я не могу сфокусироваться усталыми глазами и прочитать.

У мужчины тонкие, крепкие пальцы. Как у пианиста. Выраженные вены оплетают запястья, наливаются темным, когда он вытягивает из упаковки узенькую баночку с рубиновой жидкостью и слабо ее покачивает, просвечивая напротив настенной лампы.

– Сейчас будет волшебство. Смотри, – шепчет он заговорщицки, а дочь подается ближе, разглядывает его руки завороженно, будто, и правда, произойдет чудо.

Я невольно улыбаюсь и ловлю на себе проницательный синий взгляд. В горле взрывается граната воздуха, и мне хочется дышать часто-часто, чтобы насытиться. Ноги зудят от напряжения, все тело протестует, желая сбежать от ядовитых глаз. Но сил нет даже шевельнуться.

– Юла, удержишь? – врач дает малышке пустую прозрачную колбу. Не больше пяти сантиметров в высоту.

Дочь подтягивается на подушке и задорно кивает головой. Русые прядки запутались, сбились. Я пыталась привести ее в порядок, пока она спала, но, мало того, что солнышко стонала и отбивалась, так это еще и не сильно помогло. Густые кудри спасет теперь только шампунь и щетка.

Дочка не отвечает, смотрит на руки мужчины и, приоткрыв рот, кивает.

– Крепко держи. Не переворачивай, а то ничего не получится. Считать умеешь? – и снова взгляд на меня. Как пуля. Навылет. Под расстрелом его глаз я чувствую себя обнаженной и уязвимой. Тянусь пальцами за покрывалом. Укрыв продрогшие плечи и повернувшись на бочок, рассматриваю восторженное лицо дочери, чтобы не показаться мужчине назойливой и странной.

– Я узе в первый класс хозу! – малышка виновато косится на меня за то, что повысила голос. У нее вчера из-за истерик и капризов совсем связки сели. Я очень просила ее беречь горлышко, но мы успели и поплакать сегодня, и даже повыть.

Мурчик из-за вскрика Юли, цапнув меня по руке, сматывается на пол, исчезая где-то под кроватью, где надолго затихает, а я лежу и пытаюсь не выключится, чтобы заплатить за прием и закрыть за врачом дверь.

Глаза смыкаются, веки свинцовые. Я и минутки не спала последние несколько дней, оттого голова невыносимо тяжелая и налитая. Какая там прода и творчество, если не знаешь, чем накормить детей здесь и сейчас и где найти силы, чтобы встать с кровати?

Юля снова смеется на очередную шутку врача, но тут же откашливается с хрипом, а мужчина терпеливо выжидает и, вытянув пипетку из баночки с красной жидкостью, медленно капает в пустую колбу в руках дочки.

– Считай.

– Лас, два, тли-и-и, – считает она, – четыле. Четыле надо? – и с надеждой заглядывает в лицо врача.

– Да. И этой четыре, – он показывает на другую баночку – прозрачную. – Смотри внимательно… Считай.

Дочь настолько увлекается игрой, что забывает о болезни, выпрямляется на постели, выползает из-под одеяла, сверкая зеленой фланелевой пижамкой и розовыми пяточками, улыбается задорно и искренне. И я вместе с ней. От этих милых моментов по всему телу разливается такое забытое чувство покоя и радости, что на глаза наворачиваются слезы.

– Хватит, – кивает дочь, – узе четыле.

– Точно? – серьезно спрашивает мужчина.

– Да-да. О! – малышка поднимает колбочку повыше, а врач перехватывает ее ручку и, страхуя, помогает размешать жидкости. – Как кла-асиво-о-о… – протягивает Юля.

– Настоящее золото, правда? – и лукавое подмигивание заставляет малышку заливисто рассмеяться. – А теперь попросим маму сохранить наш эликсир, – мужчина ловко уводит у дочери колбочку с жидкостью и передает ее мне. Пальцы от неожиданного прикосновения к его горячей коже пронзает необъяснимым чувственным электричеством. – Не уроните, пожалуйста, – говорит шепотом, приблизившись на жутко опасное расстояние. Такое, что я слышу на языке вкус его аромата, а в синих глазах легко пересчитываю пятнышки и рассматриваю свое испуганное отражение. – А Юла откроет ротик широко-широко, – тут же отстраняется врач и уверенными движениями помогает дочке запрокинуть голову. – Окей. Чуть шире, отлично. Скажи «а».

– А-а-а.

Малышка не успевает закашляться. Мужчина осторожно берет мазок и плавно окунает палочку в желтую жидкость в колбе, что я сжимаю вспотевшими пальцами и боюсь уронить.

– Да ты просто умница, Юла. Вся в маму, – мужчина лукаво смотрит мне в глаза, очаровывая, завлекая в сеть синевы.

– Мы с ней оцень похозы, – смелеет дочь. Ей очевидно трудно даются слова, и от усталости малышка все-таки падает на подушку, но в родных глазах все еще пляшут счастливые огоньки. Моя Юляшка смотрит на врача, будто ищет в нем что-то необыкновенное, будто он – настоящий волшебник. – А Миса в папу пошел…

– Богатырь, – мужчина проводит еще какие-то манипуляции, забирает у меня сосуд, дотрагиваясь до воспаленной кожи снова.

Я быстро прячу дрожащие руки под одеяло и делаю вид, что увлечена происходящим, а не воющим в груди сердцем и необъяснимой тягой к незнакомому мужчине.

Врач измеряет температуру дочке, та снова неизменно за тридцать девять, осматривает горло, а после долго и внимательно слушает фонендоскопом ее легкие, приподняв кофточку пижамки. Малютка ежится от холода и напряженно сопит.

В комнате повисает уютная тишина, мужчина смотрит на меня, не моргая, а я не дышу. Пока перед глазами не начинает плясать темная мошкара.

– Прячься пока под защитный купол, Юла, – врач нежно укрывает малышку и, поглаживая влажные волосы дочки около ушка, будто она ему родная, приговаривает: – Немного полежи, сейчас еще укольчик сделаем, а завтра будешь и петь, и танцевать.

– Я люблю тансевать, – вяло лепечет Юлечка.

– Миш, как там чай? – вдруг зовет мужчина, оглядываясь назад. – Помощь нужна?

Я с шумом втягиваю воздух, глотая очередную порцию сладкого возбуждающего аромата.

– Уже несу, – отзывается сын, появляясь в двери и осторожно внося поднос с четырьмя дымящимися чашками. Он у меня очень внимательный и заботливый мальчик. После исчезновения Сергея мне было очень сложно, но сынулька помогал прийти в себя. Он в тот миг словно старше стал, потому что крошка-Юляшка часто болела, а я забывала поесть и поспать. Пыталась выкрутиться из оставленных благоверным проблем. В том числе и многотысячных долгов… И копеек, которые Сергей тайно высылал нам на электронный счет, не хватало покрыть оплату за квартиру.

Врач оценивает скромные чашки, на двух ободки уже со сколами, и понимающе смотрит на меня, а Миша, краснея, вдруг шепчет:

– Только к чаю ничего нет.

– Сейчас найдем, – мужчина ласково щелкает по носу дочурку, и она вдруг ясно улыбается, будто и не болеет вовсе. – Ты любишь бананы, Юла?

– Оче-е-ень, – в светлых глазках дочки вспыхивает восторг и благодарность.

Из кожаного портфеля, будто по волшебству, появляются два спелых фрукта, и врач снова переводит пронзительный взгляд на меня.

– Жаль, только два прихватил.

– Ничего, – оживает Миша. – Я поделю на всех. – Сын берет протянутые фрукты и снова убегает в коридор, а я смотрю мужчине в глаза и сгораю от необъяснимых чувств.

Что это, если не любовь с первого… вдоха?

Но я занята. Одергиваюсь, прогоняя наваждение, сжимаю кулаки и сцепляю до скрипа зубы.

Дурость какая-то. Я себе напридумывала, а он, возможно, даже женат. Наверное, и дети есть.

Однажды я уже влюбилась без оглядки и осталась одна. Если бы не Сергей в то время, не знаю, что бы со мной случилось.

А сейчас в моей жизни столько проблем, что смотреть на других, особенно чужих, мужчин, должно быть совестно. И я не смотрю. Прячу взгляд за сеткой ресниц и с горестью понимаю, как соскучилась по нормальной еде, как хочется ягод и фруктов, как мечтаю пообедать по-семейному, хотя бы домашней пиццей или мясом в духовке, а еще банально пообщаться с людьми. Живыми, а не выдуманными героями или сетевыми коллегами.

Я так устала прятаться и ждать...

Давид. Наши дни

Малой притаскивает широкую тарелку с нарезанными бананами. Ровные кольца в шкурке аккуратно выложены по кругу блюда.

– Я не чистил, чтобы не потемнели, – поясняет Миша и убирает ладошкой упавшие на глаза темные волосы. Тянется взять кусочек фрукта, но тут же убирает руку, будто ошпарился, и смотрит на маму, безмолвно спрашивая ее разрешения. И она разрешает слабым кивком головы.

Я в который раз ловлю испуганный светлый взгляд девушки, втягиваю жадно горячий, пахнущий пряностями, воздух и понимаю, что у меня снова начинается эрозапой. И теперь никакие лекарства не помогут, разве что снотворное или ящик коньяка. Хотя тогда пострадает работа, а это недопустимо.

У меня есть пунктик – с замужними не связываюсь. Да только несколько минут, проведенные с Ласточкиной в одной комнате, кажутся мне бесконечной мукой. Она влечет меня безумно, до зубного скрежета и частого дыхания. И какого хрена это происходит именно сейчас – не врубаюсь! Губы покалывает, бедра сводит в болезненном спазме и сердце громыхает, отчаянно пытаясь выбить ребра.

Пора мотать отсюда, пока я не натворил глупостей. Обычно работа всегда спасала от влечения, получалось включить режим «врач-пациент», а сегодня все пошло не так. Точно – бабка сглазила!

Наблюдаю, как малыши расхватывают банан, словно никогда его не ели. Жадно, облизывая пальчики. Я не притрагиваюсь к фруктам, девушка тоже. Она смотрит на меня влажными глазами и, приоткрыв чувственные губы, тяжело дышит. У нее очень красивые губы, изогнуты в нежную линию, огранены острыми уголками, и цвет у них темно-вишневый, без помады и блеска. Манящий.

Тест уже показал предсказуемый диагноз, могу выписать лекарство детям, сделать малышке укол, чтобы сбить жар, и уйти. Но я тяну. До безумия, хоть чуть-чуть, но хочется побыть в атмосфере теплого дома, прикоснуться снова к этой странной незнакомке, от которой меня по-настоящему ведет, будто пьяного. Жажду быть максимально рядом, выяснить, что в ней такого волшебного, что скручивает жилы и кровь кипит в венах, разгоняя возбуждение до предела. Хочу ее изучить… узнать… будто это поможет излечиться от животной тяги к каждой юбке. Да только сейчас все настолько остро, что хочется заорать благим матом, только дети меня и тормозят.

Да, я испытываю желание всегда, но… чтобы меня будоражила конкретная женщина… Да и еще так зверски! Такое было только в глубокой молодости, когда интернатуру проходил на юге. Закрутил романчик с официанточкой тухлой прибрежной кафешки, и ее имени не знаю до сих пор. Мы дней десять куролесили, обзывая друг друга всякими уменьшительно-ласкательными кличками и практически не сближаясь. Она не позволяла, ничего о себе не рассказывала, мол, все равно курортный роман ни к чему не приведет, это несерьезно, и я был не против такого расклада. В свои двадцать пять я хотел только трахаться, бухать и развлекаться. А потом... она застукала меня с другой… и просто исчезла, а я из-за запоя и тоски чуть не провалил интернатуру.

Да, измена – мой рок, дамоклов меч над головой, ничего не могу с этим поделать, пытался позже лечиться, но от таблеток у меня полный анабиоз, а я любитель активности.

Откровенно, но после той задорной Веснушки с коротким золотистым каре все отношения были пресными, механическими и не удовлетворяющими. Сколько баб прошло через мои руки, ладно, не руки, что уж, – не сосчитать, и ни одна не задержалась в моей постели дольше, чем на месяц. А на сердце вообще никто не покусился, у меня там настоящий гранитный камушек. Постоянные отношения – это не про меня.

Глянув на часы, проверяю время. Почти одиннадцать, детям спать нужно, а я тут решил молодость вспомнить. Валить пора, а так не хочется.

Странно, где это отец семейства? Почему ребенок меня принял за него?

– Я вас тоже послушаю, – обращаюсь к затихшей девушке.

– Не стоит, – порывисто шепчет она, испуганно хлопая ресницами, серые радужки практически закрывают черные бездонные блюдца зрачков. – Я не больна.

Если это не возбуждение, то я – горный баран. Она ведь тоже плывет. Дыхание пунктирное, зрачки расширены, губы… Ох, уж эти губы… Смять бы их. Жестко. Трахнуть.

Откашливаюсь и отвожу взгляд.

– И все-таки. Раз уж приехал, проверю.

Дети тихо пьют чай и бодро дожевывают банан. Даже малышка, у которой разгулялась ангина, с удовольствием лопает. Хотя и морщится, глотая. Им этого угощения явно мало, а мамочка совсем без сил, не сможет ничего толкового приготовить. Мысли вьются вокруг какой-то странной ванили и желания им помочь, привести завтра с утра пакеты с фруктами и вкусняшками, но я понимаю, что это не мои дети и я не имею права вмешиваться.

– Вы когда спали последний раз? – обойдя кровать, присаживаюсь около девушки на мягкий табурет. Руки дрожат от волнения, как у пьяницы.

Теряю сноровку. Чтобы меня колбасило на приеме – это нонсенс, пора на пенсию, ей Богу.

Брюки напряжены, но благо белый халат все скрывает, а то приняли бы меня за извращенца.

Не виноватый я, оно само...

– Я просто не выспалась, – девушка сжимает тонкими пальцами одеяло, тянет его на подбородок, смешно прикрываясь, но я настойчиво сдергиваю.

– Если заболеете вы, дети сами не справятся. Я проверю, – движением руки прошу ее подняться, и хозяйка квартиры слушается. Знаю, на что давить – малыши для нее – вся жизнь, по глазам видно. Дрожит и прячет от меня взгляд, накрывая темное серебро густыми ресницами, но пододвигается ближе.

Худая, миниатюрная, максимум метр шестьдесят, кожа – молоко, словно она мало находится на солнце, сквозь домашнюю тонкую футболку торчат ключицы и острые плечи, невероятно соблазнительно просвечиваются тугие вишневые сосочки. Не облизнуть губы, глядя на эти вершинки, мне стоит большого усилия. Волосы у девушки длинные, густые, темно-каштановые, крупно вьются, стянуты в хвост простой резинкой, но пряди растрепались, вылезли на острые скулы и смешно торчат во все стороны. И она не пытается казаться лучше, чем есть, не жеманится, не дергается, не поправляет прическу, просто смотрит в глаза, как маленький буравчик – крошит кристаллик, входя внутрь меня, и сводит с ума. Цвет лица у девушки бледный, а вид изможденный – это не из-за болезни – она словно на заводе отпахала трое суток. Ей поспать нужно. И поесть нормально. Срочно.

Согреваю мембрану стетоскопа дыханием, что не остается незамеченным – девушка тихо выдыхает, скользя взглядом по моим рукам, чтобы снова судорожно потянуть ноздрями. Приблизившись максимально, немного приподнимаю край ее футболки и прикладываю к голой молочной коже инструмент. Вроде нагрел головешку, но девушка все равно дергается. Как будто ее током ударило.

Сердце работает на пределе. Бух. Бух. Бух.

И мое в унисон. Трах. Трах. Трах.

Она не дышит… смотрит на меня, замерев, будто я ее пришпилил на иголку, как бабочку.

– Все хорошо, – приходится прочистить горло, голос совсем сел. Отстраняюсь, потому что задыхаюсь в обволакивающем меня женском аромате и буквально захлебываюсь в холодных волнах ее глаз. – У малышей ангина.

Девушка, судорожно сглотнув, кивает, а я смотрю на нее, жадно изучая, и говорю на автомате:

– Жаропонижающее меньшей сейчас вколю, выпишу нужные антибиотики и лекарства для обоих. Сейчас еще Михаила осмотрю, но, похоже, ему уже и правда легче, – дожидаюсь ее реакции. Девушка испуганно хлопает ресницами и косится на детей. Разглядываю мамочку и с хрипом договариваю: – Обильное питье, фрукты и витамины. Пока воздержаться от хлеба и орехов. Свежий воздух, солнце и прогулки. Если вдруг дочке завтра станет хуже, звоните, заберем в стационар. Главное, не волнуйтесь.

Девушка слабо кивает, моргает, словно слезы гонит прочь, и, отвернувшись от меня, смотрит на детей с щемящей любовью. Так на своего малыша всегда смотрит Настюшка Гроза, жена моего лучшего друга. Одного из тех, кому повезло найти свою половину. Но им легче… У них моей особенности нет.

Облегченно выдыхая и кутаясь в одеяло, девушка ложится набок.

Мне трудно рядом с ней. До того трудно, что я поднимаюсь на каменные ноги и какое-то время хмуро смотрю в пол, устланный стареньким пошарпанным ковром, а когда могу, наконец, двигаться, возвращаюсь к малышке Юле.

Девочка облизывает пальчики, но, столкнувшись со строгим взглядом брата, тут же стыдливо прячет ручку под одеяло.

– Пока Миша уберет посуду, мы сделаем тебе укол. Плакать не будешь, Юла?

Девочка зыркает на брата, а тот поддерживает ее теплой улыбкой. Мол, я всегда рядом, ничего не бойся.

– Не буду, – уверенно обещает малышка, переводя на меня осознанный взгляд из-под русой торчащей челки. – Юлой меня папа называл…

– А мне можно? – подмигиваю, доставая шприц и ампулы с нужным лекарством.

– Конечно, – девочка держится молодцом, но по ее туманному взгляду понимаю, что температура и болячка забирает силы.

– Ложись на животик, – прошу малышку, и пока она медленно мостится, устало потираю глаза и сжимаю переносицу.

Как же я далек от нормальной жизни. Друзей, знакомых и любовниц – хоть отбавляй, а счастья нет. У этих малышей нет нормального питания и крова, но зато они есть друг у друга.

Они – настоящая семья, и это так классно, что я поворачиваюсь к их матери, чтобы снова, как мазохист, утонуть в ее глазах, но она, подложив ладошки под щеку, уже сладко спит.

Миша, вернувшись с кухни, первым делом идет к матери и осторожно укрывает ее плечи одеялом. Такой нежный и заботливый поступок, что у меня на миг заклинивает в груди. Он совсем кроха, но уже настоящий мужчина. Мальчишка жестом показывает Юле «тихо», а потом переводит на меня осознанный, взрослый взгляд. Бурлящий синими холодными водами. Ему по виду, вытянутому росту и граненым скулам, лет двенадцать, не меньше, хотя я же видел дату рождения в заявке и считать умею – ему почти десять. Может, Крис промахнулась, когда записывала Ласточкиных на прием? Хотя все еще зависит от физиологии отца. Если тот крупный, как я, то и сын будет рослым.

Мальчишка оценивает меня как-то иначе, будто примеряет, может ли доверять.

Я скидываю маску на подбородок, чтобы открыть лицо. Вдруг это поможет, и дети не станут паниковать и бояться, потому что оставить их одних в таком болезненном состоянии я не имею права, как врач, а как мужчина – все еще поглядываю на загадочную девушку, что давно и крепко спит, и хочу выяснить, что я в ней нашел – раз так искрит – явно что-то разглядел за такой короткий срок.

Слабо улыбаюсь малому и девочке, что все еще недоуменно на меня глазеют и молчат. Есть в них что-то дикое и необузданное, своевольное, но, в какой-то степени, правильное и притягательное.

Плечи мальчика вдруг опускаются, взгляд теплеет и он, поправляя домашнюю мятую футболку, подходит к нам. Ничего не говоря, устраивается рядом с сестрой, и она отодвигается на середину большой кровати, ближе к маме, тянется обнять ее ручкой, но мальчик перехватывает ладошку девочки на лету и шепчет:

– Не буди.

Малышка сопит обиженно, но все-таки поворачивается на бочок, вновь лицом ко мне, подкладывает под пухленькие щечки кулачки. И в этот миг она так похожа на спящую рядом женщину. Светлолицая, ровный носик, закрученные густые ресницы и цвет глаз – плавленное олово. У пацана черты лица более острые, хищные, крупные, волосы черные, а глаза не серые, а сине-голубые. Наверное, в отца пошел.

Оглядываюсь в поисках книги или журнала, но в комнате есть лишь высокий совдеповский шифоньер и на нем сверху выложены вязаные игрушки. Ни одной книги. Возможно, они в столе, что прижат к окну, но я не стану тревожить ни мать, ни детей, чтобы что-то найти.

Чем же детей занять, пока девушка спит?

– Ты сказки любишь, Юла? – спрашиваю тихо.

– Люблю, – Юля прижимается к ладошке брата, а он хмурится. – Те, что мама рассказывает, – делится малышка и устало прикрывает глаза.

Теряюсь. Выбор-то бесконечный. Какие сейчас истории популярны у семилетних детей?

– А что самое любимое? – пытаюсь сузить поиск. Я сказок много знаю, но хотелось бы учитывать пожелания публики.

– Мама сама их сочиняет, – шепотом хвастается Миша. Обнимает сестру, широким жестом притягивая к себе, ласково поглаживает по голове, и малышка утыкается лбом в его плечо и замолкает. – Какая ты жаркая… – бурчит недовольно мальчик, но и сам вдруг прикрывает глаза. Сон одолевает стремительно, особенно, когда несколько дней провел в горячке.

Я сижу, не двигаясь, на краешке постели, рассматриваю спящих детей и девушку, впитываю в себя их любовь. Наверное, это так называется. И только, когда ноги немеют от неудобного положения, поднимаюсь и бреду из комнаты, чтобы выдохнуть и прийти в себя.

Прикрывая за собой дверь, бросаю последний тревожный взгляд на девушку. И сердце галопом выскакивает под горло, запирая дыхание. Она такая нежная и красивая – тоже такую заботливую жену себе хочу, аж под ложечкой сосет от зависти. Но где же ее муж, вот в чем вопрос?

Горчит во рту от нелепого предчувствия, что с Ласточкиной не все в порядке. И бабка еще эта глазливая, ее бредни до сих пор крутятся в голове, как заевшая пластинка.

«Сорвешься – отвернешься от судьбы своей, справишься – награда будет горькой, но заслуженной».

В этой фразе нет никакого смысла, но я все равно повторяю ее про себя, как мантру.

Справлюсь? С чем? И что за награда? Горькая… Зачем мне горькая, я сладкую хочу.

Что-то сегодня явно пошло не так. Вот как вошел в этот подъезд – словно в новую жизнь шагнул. Мистика какая-то...

Халат оставляю в коридоре на крючке, туда же отправляю пальто, на хлипкую полку вмещаю портфель, прохожу по узкому коридору в полной темноте и попадаю в кухню.

Кот уже тут, когда успел смотаться из комнаты только, и следит за мной из-под стола, где стоит небольшая пустая плошка, видимо, для его корма, а рядом баночка с водой. Хотел подойти погладить пушистика, но он предупредительно зарычал.

– Ладно, охранник семьи, я тебя не трогаю, – вскидываю ладони и скептическим взглядом оцениваю квартиру.

Однокомнатная. И сейчас кажется еще меньше, чем с первого взгляда.

Кухня скромная, старая печка, кроха-умывальник, никаких бытовых приборов: микроволновки или кофеварки. Мебели критический минимум. Старые советские шкафчики в ряд над печкой и мойкой, обеденный миниатюрный стол рассохся давно и требует отпуск на помойке, в перекошенном от старости холодильнике мышь повесилась, пару кривых картофелин, подгнившая морковь в отсеке для овощей и молоко в бидончике, но и того мало осталось. На узких полках, слева от печки, ни крупы, ни хлеба, ни чая. Зато пышно зеленеет традесканция, спустившись почти до пола. В шкафах тоже пусто. Нихрена, даже в баночке с надписью «манка» ни зернышка. Сахарница пустая, в солянке на самом дне. Из посуды нашел несколько тарелок, две скромные железные мисочки, пару небольших кастрюль. Сковорода стоит на краю печки, чуть в стороне четыре чашки. Те самые, в которых Миша приносил чай – уже вымытые и перевернутые на сушке. Тут же единственная более-менее новая тарелка, с золотым ободком, на которой мальчишка приносил бананы.

Растираю кулаком ноющую не по-детски грудь. Почему эта женщина с больными детьми в таком жутком положении?

И они еще вызвали на прием дорогущего частного врача? А платить чем? На жратву явно не хватает.

Ситуация до того странная, что я невольно морщусь от покалывания между ребрами и снова открываю холодильник. Пусто, точно в моем сердце.

Как они выживают? Где мужик, который наплодил малявок? Он что не может семью свою прокормить? Алкаш, что ли? Хотя я в квартире даже намека на мужика не вижу, ерунда какая-то.

Так-с.

Выуживаю из кармана мобилку.

– Крис, – прикрыв дверь на кухню, чтобы не шуметь, при этом замечаю, что стекло на полотне давно выпало, а вместо него вставлена картонка. Охренеть.

– Ты где? Я же жду, – елейно отзывается на другой линии любовница.

– Отмени на завтра приемы, я буду занят, – зачем-то игнорирую ее вброс об утолении моей жажды – как-то совсем не до секса сейчас. Меня больше волнует, что с этой семейкой не так.

– Срочных нет, я передвину, – Крис – неплохая помощница, включается в работу моментально. На передок доступная, но легко прыгнет на другого, если я вдруг занят.

– Вот и отлично. Завтра меня ни для кого нет, – отключаюсь и еще долго пялюсь на экран, соображая, что творю. Ведь нет никаких причин задерживаться здесь, но…

Озираюсь на полочки возле холодильника, где ровными рядочками стоят поваренные книги. Все чистые и аккуратные, словно хозяйка их никогда оттуда не снимает. Да, конечно, зачем их доставать, если продуктов все равно нет?

Приложение откликается на прикосновение пальцев. Быстро делаю заказ, вбиваю нужный адрес и прячу телефон в карман, приглушив звонок до вибрации.

Какое-то время стою у окна и рассматриваю ночной двор высотки. Октябрь не радует теплом, и в квартире прилично зябко, а я в одной тонкой рубашке и джинсах. Но мне до того жарко, что хочется раздеться полностью. Расстегиваю несколько пуговиц, чтобы избавиться от удушливого ощущения на шее, и все-таки возвращаюсь в комнату.

Меня будто нитью тянет к этой троице, а настоящую причину понять не могу.

Когда захожу внутрь, на цыпочках, чтобы никого не разбудить, замечаю Мурчика. Кот, скрутившись в ногах хозяйки черно-белым клубком, мягко мурлычет, оправдывая свою кличку. Малыши, обнявшись, крепко спят, а девушка постанывает.

Подступив осторожно ближе и наклонившись над ней, прислушиваюсь.

– Не забирайте их, пожалуйста… – срывается сиплое с ее пересохших губ. – Я все верну, все отдам. Не трогайте детей…

Так, пора подключать мозги и силы посерьезней. С Ласточкой явно что-то с не чисто. И я разберусь в этой хрени, чего бы это не стоило.

Ласточка. Наши дни

Кто-то, вызывая в голове и ушах болезненное напряжение, пронзительно вскрикивает.

Я распахиваю глаза и, не соображая, что делаю, несусь через коридор в кухню, откуда слышатся голоса. Распахиваю закрытую дверь и сходу влетаю в крупную грудь в белоснежной рубашке.

На миг перед глазами темнеет. От удара и дезориентации после сна отлетаю назад и шлепаюсь на попу.

Пытаясь прийти в себя, фокусируюсь на лице напротив и вмиг теряю последние крохи самоконтроля.

Губы, приоткрывшись, подхватывают недостающий воздух, в ушах гремит, отчего я не слышу, что говорит мужчина. Он подает руку, цепляется за плечо, но я отталкиваю.

Его взгляд, невольно опустившись, застывает у меня между ног, но тут же скрывается за густыми черными ресницами, а мужчина отворачивается в сторону.

– Вам лучше прикрыться, – тихо говорит он, протягивая руку.

Не сразу понимаю, что распласталась в одной футболке и безобразно расставила ноги.

Ночью было жутко жарко. Я на ощупь, не включая свет, сбегала в туалет, заодно проверила, закрыта ли входная дверь. Была закрыта. Значит, сынулька выпроводил врача и заперся, а деньги я утром на клинику переведу – так даже удобнее и вопросов меньше. Скинув мокрый от пота халат и домашнее платье, в котором я уснула, и, выудив любимую тонкую футболку, что заменяла мне ночнушку, набросила ее на голое тело. Прежде чем рухнуть снова в кровать, я все-таки проверила детей. Оба спали крепко и не лихорадили. Успокоившись, что опасность миновала, я заснула, как младенец.

Чтобы вот так неожиданно проснуться.

У меня получается развернуться, но ноги все еще ватные, немеют, потому я с трудом переползаю в ванную и, не оглядываясь, захлопываю дверь. Дышу. Или не дышу.

Я, наверное, сплю. Или брежу.

Боже…

Это не может быть он. Не может.

Закрыв ладонями лицо, тихо выдыхаю в руки, стараясь не закричать и не паниковать.

Все прошлое в прошлом.

Совпадение? Или он нашел меня?

Тот, кто предал и разрушил мою жизнь до корня и даже не подозревает об этом. Или все-таки?..

Да я даже имени его не знаю! Подлец!

И что теперь делать?

– Мама, ты в порядке? – спрашивает из-за двери Миша.

Мне приходится сжать горло рукой, чтобы ответить:

– Да, я сейчас… Умоюсь.

– Мы тебе сюрприз приготовили, – лепечет Юля. По голосу слышно, что ей лучше. Это придает сил, а на губы наплывает улыбка.

– Минуточку, детка.

– Мы ждем тебя, – отвечает дочка с веселыми нотками в голосе.

Чтобы встать, я несколько раз вдыхаю-выдыхаю, только потом хватаюсь за стиральную машинку мокрыми ладонями, и мое отражение появляется в зеркале. Растрепанное, бледное до неузнаваемости, заспанное. Однозначно – страшное.

Сидеть в ванной бесконечно долго не могу, я должна знать, что с детьми и почему этот… врач до сих пор не ушел.

Умываюсь спешно, чищу зубы и не могу совладать с дрожью, что катится по всему телу. Дыхание пунктирное, мир шатается, и я вынужденно стискиваю кулаки, чтобы прогнать слабость.

Зачем он явился? Почему именно сейчас?

Трусы на веревке все еще мокрые, но приходится надеть – у меня их парочка всего. На новые денег не хватает, стараюсь детям все покупать – им в школу каждый день бегать, а я обычно дома сижу – не сильно модничаю, нет необходимости. И красоваться не перед кем.

Здесь же нахожу старенький спортивный костюм, что последние месяцы на мне буквально висит, и мокрую до ужаса майку – хоть выкручивай. Октябрь, в квартире очень холодно и влажно, белье сушится неделями, а лоджия завалена хозяйским мусором – туда нам строго-настрого нельзя выходить. Меня, слава Богу, с детьми пустили сюда жить по доступной цене и прощают некоторые задержки по оплате, так что на мелкие огрехи и неудобства я не оглядываюсь.

Понимаю, что лифчик все-таки в комнате остался. В той кучке вещей, что я скинула ночью. Потому напяливаю майку на голое тело, содрогаясь от холода, а следом и остальное – теплее не становится, но я хотя бы не откровенно раздетая. Носки все протерлись, а тапочки за три года развалились – я их давно выбросила. Не надевать же сейчас теплые вязаные крючком угги, которые я делала по мастер-классу из интернета? Зато работать в них комфортно.

Прежде чем выйти, я долго стою у двери и пялюсь на потертую ручку, прислушиваюсь к отдаленным голосам и отскакиваю, когда с другой стороны слышатся чьи-то тяжелые шаги.

– Арина, – низкий мягкий тембр пришпиливает меня к стене. – Вы в порядке?

Может, это другой мужчина? Не тот парень, что так жестоко со мной обошелся. Я, наверное, спросонья ошиблась, увидела сходство в синих глазах и темных волосах, но сердце сжимается в груди, и до отчаяния не хочется выходить наружу.

Он слабо постукивает в дверь, но я не отвечаю. Просто не могу. Панический ужас застилает глаза пеленой и сцепляет на горле клешни.

– Арина! – и настойчивый грохот, отчего дверь ванны содрогается, принуждает меня отмереть и повернуть замок.

Дверь резко распахивается, утаскивая и мое дыхание в коридор.

Не дышу.

Смотрю в пол, боясь, что обозналась. Боясь, что это все-таки окажется именно тот самый парень, что много лет назад искромсал мое сердце.

– Что вы здесь делаете? – мой голос сипит, а взгляд, что получается поднять на врача, умеет резать.

Синеглазый, темноволосый, высоченный. Да, другая прическа, более мужественные скулы, крепче и рельефней плечи, но это ОН!

Да твою ж мать…

– Что вы говорите? – призрак из прошлого склоняется надо мной, но я шарахаюсь в сторону.

– Долго я спала? – пытливо разглядываю его лицо и изучаю реакцию.

– Почти сутки, – он касается моего локтя и, направив в сторону кухни и оставшись позади, проводит по коридору. Я не могу сопротивляться, потому что до ужаса шокирована.

– Мама! – вылетает навстречу доча, обнимает меня, вертится и кружится по кухне, едва не сбивая меня с ног. – Мама-мама, смотли, что мы плиготовили! Мы сами! Дядя Давид помогал немного, – она улыбается искренне и открыто.

– Тебе легче? – проверяю ее холодный лобик, целую за ушком и радуюсь, что болезнь отступила. – Показывай, что вы тут вытворяли, пока я спала, – поднимаю взгляд.

И понимаю, что попала не на свою кухню. Новые тарелки наполнены крупными пельменями, высокие изысканные чашки на столе дымятся золотистым чаем, по центру квадратного стола, не моего совсем – рассохшегося и потресканного – а нового, блюдо с разнообразными фруктами. Рядом сыр и конфеты. А еще сметана, варенье… Все помещение заставлено упаковками и пакетами.

– Что это? – в горле появляется ком. Поворачиваюсь к застывшему за спиной мужчине и свожу брови. – Сколько мы за все это должны?

Он на миг теряется, улыбка, что до этого украшала светлое лицо, растекается, превращаясь в оскал.

– Это жест доброй воли. Ничего не должны.

– Нет, я не приму, извините.

– Это не для вас, а для них, – врач показывает в сторону, намекая на детей.

Никто никогда копейкой не помог, только тянули все, требовали, выжимали, а тут… Будто в глаза бросили песок и крикнули, какая я плохая мать – детей плохо кормлю.

Он хотел унизить меня этим жестом? И смотрит так, словно я что-то мелкое и противное. Лет десять назад он смотрел на меня иначе.

– Сколько я. Вам. Должна?

– Я, наверное, пойду, – Давид снижает голос до опасной вибрации и, повернувшись ко мне мощной спиной, уходит в коридор.

– Мама, – шипит Миша, привлекая внимание к себе, – он же просто помогал нам! Как ты можешь?

– Цыц! – шепотом, чтобы никто не слышал. – Сидите здесь и ешьте.

– А ты? – ерзает на одном месте дочка.

– Я сейчас приду.

Выныриваю в коридор, прикрыв за собой дверь в кухню. Врач уже оделся, обулся и, услышав мои шаги, тянется рукой к дверной ручке.

– Подождите, пожалуйста, – мне неловко. Я не знаю, как себя вести и что делать. Ныряю в комнату, не дождавшись его ответа. Откровенно боюсь сталкиваться с ним взглядом и стараюсь меньше дышать. В столе я отложила деньги на вызов, но их явно не хватит, чтобы отдать за всю помощь…

Возвращаюсь, когда дверь уже плавно закрывается, но, глубоко вдохнув, успеваю перехватить ее и вывалиться босиком в грязный подъезд. По телу скользит осенний холод, а влажная одежда остывает быстрее, чем я ожидала. Меня до ужаса трясет, а Давид, скользнув по мне странным взглядом, уходит в сторону и замирает напротив лифта.

– Давид… – окликаю мужчину. Он уже нажал кнопку вызова и смотрит прямо, будто не слышит меня.

Его имя так странно ложится на язык, горчит немного, но и приятно отпечатывается на сердце.

Когда осталась одна, я множество раз перебирала в уме варианты, представляла, как того парня из прошлого можно называть, но так ничего и не легло на душу, а позже я запретила себе о нем думать. Появился Сережа, другая жизнь, дети…

Дверь лифта открывается, обнимает крупную фигуру тусклым светом, и врач ступает внутрь кабинки, а я срываюсь с места и в последний момент торможу створки ладонью.

– Прошу вас. Задержитесь на одну минуту.

Его холодный взгляд плавает по моему лицу, задерживается на груди, где в щель расстегнутой спортивной кофты просматриваются соски – напряженные от холода и натянувшие ткань мокрой майки.

– Идите в дом, – хрустящим шепотом. – Замерзнете.

Я переступаю с ноги на ногу, чувствуя, как леденеют пальцы.

– Я не уйду, пока вы не заберете деньги за вызов.

В синеве его глаз вдруг вспыхивает такая ярость, что мне приходится отступить. Врач оказывается рядом, а я не успеваю вдохнуть и, прижатая к стене его массивным телом, оказываюсь в ловушке.

– Иди… те внутрь, – как-то судорожно произносит он. Его ноздри расширяются, трепещут, а черные зрачки растягиваются на всю ширину голубой радужки.

Вдыхаю. Потому что легкие жаждут воздуха. Но снова плыву от мускуса, древесины и нагретого камня.

Сумасшедшая.

Вот почему он внешне так сильно изменился, а запах, аромат его тела, все тот же?

– Нет, – сипло, тихо бормочу, протягивая руку вверх, протискивая ее между нашими телами, выставляя перед лицом прошлого купюры. Довольно мелкие, но зато вся сумма за вызов. – Здесь за прием. За продукты я заплачу на счет, если можно.

– За продукты, значит? – он кривится и не сводит с меня глаз, не отходит, согревает жаром больших плеч. Мне кажется, что я чувствую сквозь тонкую трикотажную ткань, как бьется его сердце где-то под ребрами.

Да что не так? Я не звала его на помощь и не просила что-то покупать. Теперь эти вкусности выйдут нам боком, придется не десять часов работать, а двенадцать, чтобы хоть немного компенсировать расход.

Принять не смогу. Ни за что. Однажды я уже приняла помощь от мужчины и до сих пор не могу расплатиться...

Врач, не сводя с меня пронзительных глаз, перехватывает купюры, уводит руку в сторону, будто прячет их в карман, а я тихо выдыхаю.

Сейчас он уйдет, и все будет, как раньше.

По глазам вижу, что не узнал меня. Я сильно изменилась и больше не стригусь коротко и не крашусь в золотисто-пшеничный. И теперь я не глупая веселая дурочка, что верит первому встречному.

– Спасибо, что помогли и присмотрели за детьми. Если я что-то еще должна, говорите, – пытаюсь отстраниться, но мужчина не дает, нависает сверху. И если бы не прошлое, я бы оттолкнула его, погнала грязной метлой, но я помню наши поцелуи, нашу первую ночь. Нашу каждую ночь. Я помню все…

А он нет.

– Должна, – вдруг сипло отрезает Давид и, неожиданно быстро подавшись вперед и зажав меня в своих руках, прижимается губами к моим губам. Я не успеваю сделать вдох, крикнуть, запротестовать, как горячий язык пробирается внутрь и вытворяет во рту такое, что сложно назвать поцелуем. Это чистый секс. Животный и жадный.

– Извините, – врач отстраняется так же резко, как и прижался, заталкивает меня в квартиру и, исчезнув в коридоре, захлопывает дверь.

Я какое-то время стою ошарашенная его поступком, поворачиваюсь спиной к двери и, утыкаясь взглядом в потолок, молю, чтобы он и вправду ушел. Не смогу пережить очередной апокалипсис души… не смогу.

Стою несколько минут, не двигаясь и не дыша. В подъезде что-то шумит, гупает, шуршит, лифт с вибрацией уезжает, оставляя меня в полной тиши.

Я обнимаю себя, чтобы усмирить нервы, взять себя руки и пойти к детям, но цепляю пальцами пухлый карман спортивки. Вытаскиваю наружу стопку моих купюр и со стоном прижимаюсь к стене.

Нечестно теперь прикидываться хорошеньким… Давид.

Давид. Наши дни

Ступая в грязную кабинку, понимаю, что натурально плыву. Не обращая внимания на изгвазданные стены, прижимаюсь лбом к стене и стискиваю до предельного хруста зубы.

Остаюсь в скрипящей механизмом капсуле, под ногами дрожит земля, норовя меня опрокинуть.

– Твою мать… Твою же матушку, ядерная твоя жажда! Тварь-тварь-тварь… Зря поцеловал. Зря! Пиздец!

Очнувшись от резкой боли, понимаю, что разбил пластик кулаком и руку заодно, но лифт не остановился, не вернул меня на седьмой этаж, куда рвалось тело, а благополучно выплюнул меня во тьму первого этажа.

На улице стыло дует ветер, выжигая жар и пуская по телу мелкую дрожь, и пахнет дождем. Город зажигает огнями, размытыми от высокой влаги, а я, качаясь, иду к авто. Но не в силах открыть дверь. Руки и ноги трясутся от желания вернуться и продолжить… Сдавить горло этой упрямой женщине и трахать ее до звезд под веками. Насладить так, чтобы смеялась и почувствовала себя счастливой до кончиков густых волос.

Пока нянчился с малявками, я будто узнал о ее жизни все. Бедная. Одинокая. Брошенная с вагоном проблем женщина.

Оглушительно красивая, не осознающая свою ценность лично для меня. Но и ясно дающая понять, что меня в свою жизнь никто просто так не пустит.

Терпеть не могу ломающийся женщин. Обычно избегаю, но сегодня и сейчас у меня срыв… башки из-за этой… Ласточки. Ласточки, твою ж мать!

Набираю ближайший номер, но Крис долго не отвечает, а потом, недовольно сопя в трубку, все-таки появляется на линии:

– Что? – и кому-то в сторону: – Погоди, шеф звонит.

Повернувшись к капоту задницей, приподнимаю голову, чтобы вдохнуть побольше воздуха и натыкаюсь на огонек окна на седьмом этаже. Безошибочно нахожу квартиру, будто караулил Ласточку под подъездом не один день. И замечаю легкое движение шторы. Вру. Далеко слишком, а я не зоркий орел, чтобы так видеть, но мне хочется, до безумия и хруста костей, хочется, чтобы она смотрела. Чтобы мучилась вопросами, кто я и зачем ее поцеловал. Потому что в следующий раз я приду к ней не как врач…

– Давид Рустамович, что вы хотели? – слышу в трубке ласковый голос. Какой наигранный официоз. Кристи явно развлекается, и я звоню не вовремя.

Сказать, что нужна ее маленькая услуга, язык не поворачивается. Бросаю взгляд на нужное окно. Свет погас, а мне все еще чудится, как малышня возится на кухне с тестом, как старательно лепят пельмени, как ходят на цыпочках по квартире, чтобы не разбудить маму. Боже, почему эта семья не моя?

– Срочных не было? – оживаю, но голос получается сдавленным, хриплым.

– Никого. Всех остальных перенесла на завтра и послезавтра. До вечера будет забито, так что сегодня лучше выспаться.

– Вот и отлично. Рад был тебя слышать, отдыхай.

Она хихикает, но снова не мне, а кому-то рядом, но я не обижаюсь – у нас нет ни чувств, ни обязательств друг перед другом.

– Спокойной ночи, Давид Рустамович.

Стоит отключиться, телефон пиликает снова, и я, увидев номер, невольно поджимаю губы.

– Вспомнил о сыне на ночь глядя? – язвлю, принимая вызов.

– Это Маргарита, – голос сестры, подавленный и сиплый, отрезвляет. – Отец сегодня… умер, – звучит на другой линии, а я тяжело выдыхаю.

– Сейчас приеду.

С отцом за последние годы так и не поговорили нормально, я лет тринадцать дома не был. Папа при каждой встрече корил меня за беспорядочные связи, будто следил за мной, хотя я ничему и никогда не удивлялся. Он часто высказывал, что единственный сын у него непутевый, мол, не привел домой достойную девушку, не настрогал внуков, а я злился. Злился за то, что он не понимает и не пытается помочь, только требует. Выбросил в восемнадцать на вольные хлеба и ждет, что я святошей стану.

А я поступил на медицинский, тянул все сам, брал только копейки с маминого счета, что она оставила мне в наследство. Полностью отказался вообще иметь дело с папиным бизнесом и достатком. Пусть все сестре остается, мне эти миллионы ни к чему.

Почему телефон отца из списка не удалил, сам не знаю. Как дурак надеялся, что он осознает, что я его сын, в конце концов.

Но о мертвых либо хорошо, либо никак? Да?

Сажусь за руль и понимаю, что возбуждение, как рукой сняло. Мне что, нужно родных хоронить, чтобы не выворачивало так? Ненавижу это. Себя больше всего. Может, если бы не ввязался в нелепые, ненужные отношения с Веснушкой… была бы у меня и семья, и дети, и красавица-жена. Я бы не выкорчевывал бы из себя чувства, не пытался найти любовь там, где ее быть не может.

– Явился, не запылился, – с порога ворчит бабушка и, презренно морщась, отворачивается от меня.

– И я рад тебя видеть, бабушка Фаня, – все равно подхожу к ней, обнимаю маленькие плечи и притягиваю старушку к себе. Целую в висок и чувствую, как она подрагивает от нервов. Сын все-таки умер.

– А я тебя нет, Давид, – почти шипит, пытаясь отстраниться, но я не пускаю.

– Знаю, – только теперь отхожу и без приглашения присаживаюсь за стол.

– Мог бы и не приезжать. Больной отец не нужен, а мертвый и подавно, – бабушка смотрит на меня сквозь слезы, а я невольно веду плечом и все-таки роняю взгляд в пол.

– Папа не говорил…

– А кто ты ему, чтобы говорить? Не сын так точно, – глаза когда-то любимой бабушки сужаются в темные щелки. – Приехал, чтобы наследство у Марьки забрать? Да, подонок?

– Что? – отклоняюсь на спинку стула, отчего она опасно взвизгивает. Находиться в этом доме и так неприятно, а выслушивать нелепые обвинения – вдвойне.

– Что слышал…

– Ба! Хватит, не нужно сейчас, – Марго устало прислоняется плечом к косяку и, связав руки перед грудью, бросает на меня холодный взгляд. – Ну, привет. Братец.

– Смотрю, и ты не скучала? – отвечаю ей зеркальным сарказмом. В груди ноет от всей этой ситуации, а во лбу жжет от взглядов родных, которым я давно чужой. Но я вырос из детских обид и не собираюсь трясти своей правотой перед их носом.

Думают, что мне все равно? Да пусть думают – так легче жить. Никто не лезет в душу и не смеет туда плевать.

– Не особо, – отвечает сестрица, перекосив рот.

Какая она красавица стала. Высокая, стройная, смуглая, как шоколадка, волосы до пупка достанут, а сейчас аккуратно лежал на плечах и прячутся за спиной, черные, как крыло ворона. Вся в маму. И глаза такие же – сталисто-серые. Это я на папу похож – голубоглазый, бледнолицый гигант. Наверное, потому он и ненавидел меня всю жизнь. Под себя пытался сломать и подстроить. Не получилось.

И не стригся я больше коротко из-за этой схожести с отцом, чтобы эта его манера быть идеальным не мозолила глаза в отражении. И не напоминала о прошлом.

– Что случилось-то с отцом? – начинаю я, когда безмолвные гляделки надоедают, а желание встать и уйти стягивает под коленями до ужасной боли.

– Рак легких, – выдыхает Марго и все-таки падает на отставленный в сторону стул.

– Почему мне раньше не сообщили? – понимаю причину и сам, но все равно спрашиваю.

Бабушка, естественно, фыркает и шумно поднимается со своего места. Стульчик едва не заваливается назад от рывка и упирается спинкой в стену.

– Ба, – окликает Марго, пытаясь ее остановить.

Но та лишь отмахивается, а я сжимаю под столом кулаки, провожая бабулю пустым взглядом. Когда-то в ней души не чаял, пока она не поддержала отца в холодной войне за мое право быть тем, кем хочу.

Не собираюсь чувствовать вину за то, что было. Не я ушел, меня выбросили. И кому моя жизнь нужна была, пока я столько лет пытался встать после падения? Да никому.

– Чем-то могу помочь? – не смотрю на сестру, взгляд блуждает где-то между окном и навесной полкой около холодильника. Вести себя непринужденно и слыть прожженным весельчаком я уже привык, но сейчас так сухо во рту, будто чистого спирта махнул.

– Не стоит. Справимся и сами.

– Зачем звала тогда?

Сестра, что до этого рассматривала свои руки на коленях, вдруг вскидывает голову. Слезы дрожат серебром в уголках глаз, срываясь тонкими прозрачными ленточками на бледные щеки.

– Я не звала, – огрызается и знакомо обозленно щурит глаза. – Сообщила только...

– А я взял и приехал, – усмехаюсь. – Какой негодяй, – качаю головой и, расцепив пальцы, что онемели от напряжения, поднимаюсь.

Какого хрена я в этот улей полез? Все же было прекрасно и спокойно, нет, надо было вспомнить, что у меня есть семья.

Ухожу из кухни, но замираю в дверях, когда в спину прилетает обиженное и надрывное:

– Ну и вали! И никогда больше не приезжай в наш дом! Ненавижу, – последнее Марго шепчет, срываясь в истерику.

– Послушаюсь твоего совета, сестрица, – с языка срывается очередная гадость, а челюсти натурально крошат эмаль. – Интересно, за что я тебе так опротивел? Ты ведь меня даже не знаешь, – взгляд через плечо, и мне приходится набрать побольше воздуха, чтобы договорить: – Мы больше десяти лет не виделись, как ты можешь понять любишь или ненавидишь?

– Какая разница? – она плачет и смотрит в глаза, пробивая в моей броне брешь. – Еще десять не увидимся, ничего не поменяется. Папы… – сглатывает, – все равно уже нет.

– Очень жаль, – с воздухом выталкиваю бесполезные слова и ухожу в коридор.

Хватит. Надоело терзаться. Мне здесь не рады. Это давно не мой дом и оставаться здесь смысла нет. Видимо, отец до конца не осознал свою вину и переложил ее на мои плечи. Я не стану оправдываться. Вот еще, нашли крайнего.

Входная дверь открывается с тяжестью, заношу ногу через порог, но кто-то влетает в меня со спины и тянет назад.

– Не уходи... Давид, пожалуйста… – шепчет сестренка, встревая лбом между лопаток. Обнимает за пояс, прижимается и дрожит.

И, обернувшись по оси и приподняв руки, я вижу перед собой не взрослую привлекательную девушку, за которой наверняка бегают толпы мужчин, а малышку-стесняшку с двумя хвостиками и вздернутым носиком. Помню, когда уходил из дома, она также держала меня за спину и просила остаться.

Но я все равно ушел.

– Маруська, ну… чего ты? – обнимаю ее и, притянув к себе, поглаживаю по спине.

– Я… хотела с т-т-тобой общаться, – говорит на выдохе, заикаясь, сминая мое пальто, размазывая пальцами капли слез по серому кашемиру. – Папа не разрешал. Ругал меня за малейшее воспоминание о тебе.

– Предсказуемо.

– А потом… я уже не спрашивала, думала ты сам не захочешь, ведь я так и не знаю, почему уехал.

Стерев ее горячие слезы пальцами, заглядываю сестре в глаза. Для этого приходится согнуться.

– Не реви, я плавать не умею, еще утопишь. Если хочешь, останусь, но, боюсь, разочарую тебя, а говорить о прошлом не люблю. Пусть папа забирает свои обиды в могилу, я их оттуда доставать не буду.

Маргарита слабо улыбается, вскидывает подбородок, чтобы рассмотреть меня получше. Долго и пронзительно смотрит, хлопает слипшимися ресницами и на выдохе говорит:

– Как же вы похожи… – и вдруг улыбается шире, яснее, но все равно сквозь слезы. – Маруська… так только ты меня называл.

– Ага, а ты меня Дависька… И перед друзьями позорила, малявка.

– Как сейчас помню: один тощий, второй – колобок. Слон и моська.

– Сейчас эти слон и моська спокойно поконкурируют с твоими женихами.

– Ай… Думаешь, папа позволил мне личную жизнь? Ага-ага, дважды.

– Как неожиданно, – хмыкаю.

Марго тянет меня за руку, назад, в кухню. Забрав пальто, усаживает за стол и на несколько минут убегает в коридор. Вернувшись, стыдливо прячет тонкие руки в карманы узких джинс, а потом кивает в сторону бабушкиной спальни.

– Злится на тебя, как и я… сама не знает, за что.

– Бывает, – веду плечом. – Я любви к себе и не жду, не за этим приехал. Думал, что помощь нужна, материальная, например.

– Нужна, но я не возьму, – сестра отходит к другой стороне кухни, зажигает чайник и, опираясь ягодицами на стол, спокойно рассказывает: – Папа последние годы болел, не могли понять, что с ним. Бизнес запустил, влез в долги. Меня заставил на экономическом учиться, чтобы я смогла дело подхватить, но подхватывать уже нечего...

– Как на него это похоже. Я об учебе.

– Знаешь, я была не против, – Марго приподнимает руки, чтобы убрать волосы назад, связывает их в тугой узел на затылке.

– Вырастил вместо сына, который отказался встать на вынужденный трон, – улыбка получается язвительной, в моем стиле, – покорную дочь. В духе папы, ничего не скажешь.

– Давай не будем? – сестра хмурится. – Он был сложным, но меня любил и оберегал.

Я, наверное, слишком резко зыркаю на Маргариту. Она вдруг скукоживается и отворачивается ко мне спиной.

– И тебя любил, – говорит сдавленно, но тут же замолкает.

– Это лишнее. Мне на его чувства с высокой горки плевать. Серьезно. Чай заваришь? Или лучше кофе. А то я сутки почти не спал.

– Конечно, – и пока Маруська возится с чашками, я разглядываю знакомую-чужую кухню. За время моего отсутствия многое изменилось: обои, цветы на окне, посуда и мебель, скатерть и салфетки, но запах остался такой же… ванильный, с легкой ноткой корицы, которую так любила добавлять в пряники мама.