Целительница из Костиндора

За бревенчатыми стенами ветхого домика все громче и громче раздавались крики обезумевших от ярости соседей.

Моя бабушка была в ужасе. Впервые за долгие годы я видела, как из ее белесых глаз текут крупные горькие слезы, как дрожит морщинистый узкий подбородок. Старушка, чьи руки всегда тряслись непроизвольно, сейчас сжимала крючковатые пальцы в замок, чтобы унять дрожь.

— Что ты наделала, Аннушка? — шептала она, и слезы капали с кончика носа. — Разве ж этому я тебя учила?

Я растерянно захлопала глазами. Стряхнула налипшее на пальцы тесто, вытерла ладони о фартук и сняла его.

Вот только вернулась из деревни и сразу принялась заводить тесто на пироги, и никто меня вслед не проклинал. С Лукерьей так и вовсе с улыбками помахали друг другу, когда я проходила мимо ее дома.

Так что успело приключиться за такой короткий срок?

Когда я решилась задать вопрос бабушке, разозленные невесть чем соседки уже долбились в хлипкую дверь. И, судя по звуку, вилами.

— Открывай, старая! — кричала Лукерья. — Открывай, иначе мы сами зайдем!

— Зачем? — вопрошала старушка, ища ответ в моих глазах. — За что ж ты так со мной?

А я не знала, что ей сказать. Я понятия не имела, что происходит.

— Навались, бабы! — заголосила Лукерья, и тут же в тонкую преграду ударилось что-то тяжелое.

— Аннушка! — крикнула бабуля и кинулась ко мне.

Я судорожно прижала к себе тощее старческое тело.

— Я ничего не сделала, ба, — всхлипнула я. — Что случилось-то?

— Ничего? — Старушка подняла на меня глаза, полные слез. — А как же Кузьма? Он всей деревне растрепал, что вы…

Договорить ей не дали. Под весом разъяренных женщин дверь не выдержала и слетела с петель.

Лукерья, моя родная тетка и жена Кузьмы, была крупнее всех своих подруг, и именно она первая бросилась ко мне. Удерживая в одной руке вилы, другой она одним взмахом оттолкнула свою мать к столу, повалила меня на пол, схватила за шиворот и поволокла за собой на улицу.

Теперь горячий страх обуял меня по-настоящему. Я завизжала, уперлась ногами в валяющуюся на полу дверь, зацепилась бедром за острый ржавый гвоздь и от боли вскрикнула еще громче.

Женщины плевались, тыкали в меня черенками, орали, и из того, что я могла расслышать за собственным голосом, поняла: мне конец.

Лукерья вытащила меня на крыльцо, сбросила в траву так легко, как если бы я была тряпичной куклой ее младшей дочери.

Я вскочила на ноги. Раненое бедро тут же отозвалось резкой болью.

— Выслушайте меня! — крикнула я во весь голос, но куда там — он потонул в хоре соседок.

— Будешь знать, как с чужими мужиками кувыркаться!

Лукерья замахнулась вилами. Черенок со звоном ударился о мою голову, и перед глазами запрыгали мушки.

— Я с ним не кувыркалась! — только и успела сказать я прежде, чем снова оказалась на земле.

Лукерья волокла меня за руку, ее подруга, Верка, помогала ей и тащила меня за вторую руку. От взбешенных женщин, тянущихся за нами, пришлось отбрыкиваться и бить их ногами, за что на меня вновь посыпался град ударов.

Яркое солнце слепило, и я жмурилась. Слезы текли по щекам, капали с подбородка на грудь, а бедро все сильнее ныло от боли, и она током прошибала каждую клеточку тела.

Бабушка бежала за нами так быстро, как могла. В ее возрасте бег был сродни чуду, но она почти не отставала.

— Отпустите ее! — кричала старушка. — Отпустите, не то худо будет!

Я не отрывала от бабули взгляда, пока она не рухнула в высокую траву.

— Ба! — взвизгнула я и снова дернулась.

Запястье, за которое меня цепко держала Лукерья, хрустнуло. В глазах потемнело, и я потеряла сознание.

Пришла в себя почти сразу, но уже в центре деревни. Звенел лай собак, встревоженных непривычной суетой. Где-то вдалеке замычала корова, а следом раздался детский плач.

И со всех сторон любопытные взгляды, взгляды, взгляды… Никуда от них не деться.

Я лежала на спине, расцарапанная кожа горела. К горлу подкатила тошнота. Руки, босые ноги и платье вывозились в пыли. Меня уже никто не держал, так что я попыталась встать, но на голову обрушился удар ногой.

— Лежи, тварь такая! — Противный писклявый голос Верки резанул по ушам.

Меня все же стошнило. Давящая боль в груди не давала вздохнуть, слабость в руках не позволяла приподняться снова.

— Я ни с кем… — Я закашлялась, сплюнула пыль. — Не кувыркалась! Кузьма пришел за настойкой, а потом…

Что происходило дальше, я почти не запомнила. Пинки, тычки, отовсюду сыпались проклятия и обвинения.

Я прекрасно знала, что случается с женщиной, которая залезает в кровать к чужому мужу: ее забивают камнями до смерти.

Но в чем моя вина?!

Первый камень бросила Лукерья. Она стояла прямо передо мной: высокая, грузная, с искаженным от злости вспотевшим лицом. В налитых кровью глазах читалось явное желание меня придушить, но по правилам я должна была умереть не от рук…

Ее камень угодил мне в ключицу. Тут же в бок уткнулись острые пики вил. Следующий камень отскочил от плеча и упал в пыль.

Слезы застилали глаза. Я изловчилась, дотянулась до камня, почти получилось его схватить, но одна из женщин наступила мне на руку и с силой вдавила мои пальцы в землю.

Крик вырвался из горла сам собой.

Камни сыпались на меня дождем, ругательства смешались в сплошную какофонию звуков. Я уже не могла разобрать, кто и что говорит, и только закрывала лицо от ударов.

— Стойте! — Злой голос моей бабушки я услышала бы и в шуме урагана.

— Уходи, старая, — сквозь зубы прошипела Лукерья. — Девку твою больную замуж никто не берет, так она на чужого мужика позарилась! Околдовала его, проклятая! Все знают — околдовала!

Я со стоном приподнялась, помогая себе левой рукой. Правая кисть распухла и не двигалась, да и лицо, кажется, заплыло. Или же зрение по какой-то причине ухудшилось, или удары в лицо были сильнее, чем я чувствовала.

Оправдываться перед соседками сейчас не было никакого смысла. Меня не услышат, мне не поверят. Не знаю, что Кузьма рассказал своей жене, но ему она верит больше, чем кому бы то ни было.

— Прокляну! — В крике моей бабушки слышалось отчаяние. — Пошли все прочь, иначе прокляну!

Я не видела — чувствовала, как женщины отступают. Их голоса становились тише, а ругательства уже не были такими уверенными.

— Ты что это, старая, удумала? — Лукерья наступала на мою бабушку.

Я сжалась в комочек, моргнула, и зрение прояснилось. Теперь я видела, что бабуля вооружена граблями, платок висит на шее, а седые волосы всклокочены. От слез пыль на ее лице размазалась дорожками. Костлявые руки изо всех сил сжимали черенок.

— Пошла отсюда! — Бабушка замахнулась граблями на Лукерью.

Тетка моя дурой не была и мать свою боялась. Не уважала, не любила, просто боялась.

На ее месте любой здравомыслящий человек, услышав от моей бабушки «Прокляну!», дал бы деру из деревни и никогда не возвращался.

Зло настроенные соседки, подружки Лукерьи, растеряв всю свою воинственность, разбежались и теперь наблюдали за происходящим из-за высоких заборов.

Лукерья отвернулась от матери. Бросила на меня колючий взгляд и сплюнула:

— Сдохнешь, будь уверена. И бабка тебе не поможет. Пакость вонючая.

Я уронила голову на землю. Со слезами на глазах прижимала к себе раненую руку и рыдала в голос, уже не сдерживаясь.

Вчера ночью Кузьма ползал передо мной на коленях и умолял помочь. Так просил, что я не могла отказать, за что и поплатилась.

Конечно, ни о какой близости с ним и речи не было.

Но почему он всем солгал?

Женщины ушли, испугавшись гнева моей бабушки, но я знала, что для меня еще ничего не кончено и уже ничего не будет как раньше.

Не камнями забьют, так задушат. Не задушат, так утопят. Не утопят, так сожгут.

Знать бы, что именно Кузьма сказал Лукерье, так ведь не признается.

Ну а его тайну я сохраню. Я поклялась молчать.

— Аннушка, золотце мое. — Бабушка отбросила грабли и опустилась передо мной на колени. — Вставай, милая, вставай. Пойдем домой, не бойся. Ничего больше не бойся.

Я слышала ее как сквозь толщу воды. Ревела раненым зверем, со слезами вымывая из души всю боль и весь стыд. Позор, которому меня подвергли, деревня не забудет еще долго.

— Бабушка, — я проглотила ком слез, — я ничего не сделала! Веришь мне? Между мной и Кузьмой ничего не было!

— Верю, я тебе верю. — Бабуля вытерла мои мокрые щеки маленькими ладонями. Пальцами, похожими на крючки, поправила мои растрепавшиеся волосы, обхватила лицо.

В ее глазах клубилась тьма. Я знала, что за этим следует, и мгновенно успокоилась. Скорее, для видимости, чтобы бабушка не натворила плохого.

— Бабуль… — Я шептала так, чтобы никто не услышал. — Ты что?.. Ба, не надо.

Старушка моргнула, тьма рассеялась, и глаза вновь стали белесыми. Такие почти ничего не видят, только различают очертания предметов. В возрасте моей бабушки это нормально — быть почти слепой.

— Они не стоят того, — просила я, мотая головой. — Не нужно!

— Ничего-ничего, все хорошо. — Сухонькие руки стиснули меня в объятиях. — Пойдем домой, Аннушка.

Я брела по деревне в тишине. Едва переставляла ноги, хромая на раненую. Баюкала вывихнутую руку, пальцы на которой посинели. Бабушка вылечит, не сомневаюсь. Синяки и ссадины пройдут, но что делать с душой?

Ее порвали в клочья. Раскидали под ноги деревенским, растоптали. И сегодня, да и многие годы спустя, в каждом доме будет обсуждаться блудливая девка, которая уводит чужих мужей.

Я и без того друзей не имела, а теперь со мной и разговаривать не станут.

Жалея себя, я остановилась посреди дороги. Прислушалась к шепоткам, доносящимся со всех сторон. Меня обсуждали, никаких сомнений.

Вскинула голову, посмотрела вперед. Туда, где на горизонте от земли и до самого неба тянулась Туманная завеса. Черная, как смоль. Непроглядная, как ночь. Со стороны похожая на стену дождя, с той лишь разницей, что никогда не движется. Словно застыла навеки.

— Ты не переживай, милая. — Бабуля приобняла меня за талию, и я поморщилась: даже легкое касание через платье отзывалось тупой болью в ссадинах. — Тебя больше не тронут. Не посмеют.

Впереди показался наш дом, расположенный на опушке леса сразу за деревней. Только бы дойти до него, спрятаться за стенами и больше никогда не выходить наружу.

Бабушка помогла мне преодолеть крыльцо. Я ступила на валяющуюся дверь, и та хрустнула. Тонкая, ненадежная. Сделанная абы как Митькой за бутылку спиртовой настойки.

В кухоньке, где на плите уже давно закипела вода в чайнике, а тесто в миске на столе поднялось, у стены располагался узкий топчан, застеленный ватным одеялом, с плотно набитой пухом подушкой.

С потолка свисали пучки трав — сушеных и свежих, собранных мною вчера. Знала бы, что сегодня придется лечить порезы, набрала бы ромашки.

Я присела на край топчана. Головокружение не давало сосредоточиться на старушке, которая суетливо доставала из чулана мешочки с травами, баночки с мазями и пузырьки с настойками.

Снова затошнило, и я легла. Туман перед глазами рассеялся, легкие вновь наполнились воздухом.

— Ба, я ничего не сделала, — шептала я.

Почему-то сейчас для меня важнее всего было объяснить родному человеку, что я и правда не виновата. Только ей, моей бабушке, а остальные пусть горят в аду.

— Раздевайся-ка, — попросила она, выставляя снадобья на стол.

Я поднялась, медленно и осторожно. Правая рука не слушалась, а одной левой стянуть с себя платье у меня не вышло бы.

— Резать надо, — сказала я, и из глаз снова брызнули слезы.

Бабушка засеменила ко мне. Ножом вспорола ткань моего единственного нарядного платья — белоснежного, в синий цветочек. Я надела его сегодня, чтобы пойти в деревню за мукой. Лучше бы сняла сразу, как только домой вернулась.

— Новое сошьем, — успокаивала меня старушка. — Еще красивее и пышнее. Ни у кого такого не будет!

Я ахнула, увидев свое оголенное тело. По коже расплывались фиолетовые пятна. Рана от гвоздя сочилась кровью, на нее налипла грязь и частички травы.

Бабушкины глаза вновь налились чернотой.

— Зато жива. — Я подняла глаза и посмотрела в лицо бабуле. — Я живая, ты меня спасла.

Старушка отложила нож. Ушла к печи, набрала в таз теплую воду. Принялась обмывать ссадины мягкой мокрой тряпочкой, а в глаза мне больше не смотрела.

— Я уже старая и скоро умру. Ты должна уметь защитить себя, понимаешь? Меня боятся, а тебя нет. Так быть не должно.

Я кивнула, морщась. Промывка ран и царапин приятной не была.

— Я уйду отсюда, — с горечью проговорила я. — Куда угодно, но уйду! Здесь мне жизни больше не дадут.

— Ты должна рассказать людям правду. Что случилось с Кузьмой? Почему он оклеветал тебя?

— Не могу сказать. Даже тебе.

— Клятву дала. — Старушка понимающе вздохнула. — Я по молодости так же ошиблась. Поклялась молчать, да пожалела потом. Тот человек, которому я помогла, всю деревню вырезал, а я не смогла о нем рассказать.

Я вздрогнула и широко распахнула глаза.

— Ты не говорила мне ни о чем таком, ба…

— Не могла, знаешь же.

— И до сих пор не можешь?

— Нет. Пока он жив — нет.

Я сама наложила на рану в бедре вонючую зеленую кашицу и замотала чистой тканью.

Бабуля права: жить ей осталось совсем недолго. Она уже намного меньше спит, да и засыпает перед самым рассветом. Тело перестает слушаться, зрение становится хуже, ноги то и дело подкашиваются. По утрам все дольше сидит у окна и смотрит на Туманную завесу.

Я останусь совсем одна среди людей, жаждущих забить меня до смерти. Раньше они на меня просто не обращали никакого внимания, а теперь их радости нет предела: я нарушила закон, установленный старостой, а значит, должна понести наказание.

Сейчас, пока бабушка со мной, мне ничего не грозит, но ей осталось совсем чуть-чуть. Может быть, день, а может, год. 

Поздним вечером я лежала на своем топчане, отвернувшись к стене. Слушала, как в печи шипят поленья, пожираемые пламенем. В жаркие дни незачем было ее топить, и обычные люди печи не топили, но нам с бабушкой нужно сушить травы.

Впрочем, зачем они нам теперь? Раньше к нам каждый день приходили соседи: кто с сыпью, кто с жаром. Кто с чем. Бабушка может избавить от любой хвори. За лечение платили едой, и мы никогда не нуждались. Даже в годы, когда урожай погибал, у нас всегда была пища.

А теперь? Кто придет к целительнице, чью внучку едва не убили на глазах у всей деревни?

Только кто-то отчаянный. Кто-то, кто не боится, что старуха его отравит.

Внезапно поднявшийся ветер бросил в стекло ветку. Мои воспаленные нервы не выдержали, и я подскочила на месте. Заозиралась по сторонам, а когда глаза привыкли к темноте, слезла с топчана.

Прошлепала босыми ногами к бабушкиной комнате, прислушалась к хриплому дыханию. Бабуля не спит, я это знала, но все равно постояла еще несколько мгновений, чтобы убедиться, что она пока жива.

Я теперь часто так делала.

Вернулась к постели. Ветер завывал в печной трубе, всполохи огня плясали на стенах.

В стекло снова что-то стукнулось и брякнулось на завалинку, а следом послышалось царапанье в дверь. Днем мы прислонили ее к проему: отремонтировать самостоятельно будет сложно, а просить мужиков из деревни уже не получится. Никто не согласится.

За дверью совершенно точно кто-то был. От страха перехватило дыхание, а волоски на руках встали дыбом.

Я услышала, как заворочалась на своей кровати бабушка, и в этот момент царапающий звук повторился.

— Анка! — ворвался в темную комнату сиплый шепот.

Я расслабленно выдохнула, узнав по голосу свою подругу. Да даже не подругу, а просто единственного человека из деревни, который не смотрел мне презрительно вслед. Раньше такой была и тетка Лукерья, но теперь от нее мне доброты не ждать.

— Ты спишь? — Софья настойчиво царапала дверь.

Я юркнула к узенькому проему, осторожно отставила дверь в сторону и вышла на улицу.

— Не спишь, — радостно улыбнулась Софья.

В лунном свете ее золотистые волосы переливались серебром, а темно-зеленое платье казалось черным. Но я знала, какого цвета оно на самом деле: у Софьи кроме него другой одежды было немного. Это зеленое она надевала и на гулянки, и на похороны.

— Ой!

Подруга наконец заметила, как я выгляжу: в тонкой сорочке, под которой множество повязок, а лицо сине-фиолетовое и заплывшее. Благо хоть глаза открылись: бабушкины мази творят чудеса.

— Как же они тебя…

— Все нормально, — прервала я ее. — Почти не болит.

Подруга поджала пухлые губы, нервно затеребила косу. На какой-то миг мне показалось, что Софья чувствует себя виноватой за то, что со мной произошло, но я отогнала эту мысль. С чего бы ей быть виноватой?

— Ты пришла узнать, как у меня дела?

Я надеялась, что вопрос не прозвучал грубо, но, чтобы смягчить его, улыбнулась. Вымученно — разбитые губы полоснуло болью.

— И да, и нет. — Софья уставилась на меня, не мигая. — Хочу попросить у тебя такую же настойку. Ну… которую ты Кузьме подлила.

Я нахмурилась. Знала, что подруга влюблена в Митьку, а тот о женитьбе и слышать ничего не хочет. Мужику под сорок лет, скоро на погост, а Софья в свои восемнадцать цветет и пахнет. Но сердцу не прикажешь, и убедить подругу в том, что Митька ей не пара, невозможно. Я неоднократно пыталась.

— Какую еще настойку, Софья? — сквозь зубы прошипела я.

— Любовную. — Подруга захлопала невинными глазами. — Ты ж знаешь, как я Митяя люблю, а он… Помоги мне, Анка! Да если б я раньше знала, что ты можешь приворожить кого, я б сразу попросила!

Я опасливо обернулась на дверь, прислушалась: ни шороха, ни звука. Бабуля, может быть, уже заснула, и будить ее ни к чему. Я соскочила с крыльца и утащила Софью за ворота.

— Никакой любовной настойки у меня нет, — рыкнула я. — И между мной и Кузьмой ничего не было! Кому ты больше веришь: склочным бабам или мне?

— Но Кузьма сам сказал…

— Что сказал? Кому?

— Так всем! Всем, кто на мельнице сегодня был. Петру, Митьке, Верке…

— Короче!

У Софьи затряслись губы, глаза забегали. Она дернула рукой, в которую я вцепилась пальцами, и я ослабила хватку.

— Кузьма сказал, что околдовала ты его. Что он пришел к тебе за мазью от комариных укусов, а ты его чаем напоила. Чаем-то с любовным зельем! Мол, очнулся уже голышом в кровати, оделся и сбежал. А что не рассказал никому сразу — так испугался! Анка, опоила ты его, ну и что? Я ж никому не скажу! Мы подруги, правда ведь? Ты только помоги мне, дай эту настойку. Я замуж хочу, не хочу, как ты, всю жизнь в девках просидеть!

Звонкая пощечина заставила ее замолчать. Случайно это вышло: я разозлилась. Глаза горели от подступающих слез.

Подруга ахнула и раскрыла рот в немом изумлении, прижав ладонь к покрасневшей щеке.

— Анка, ты!..

Я зло скрипнула зубами, сдерживая слезы.

— Ты поверила тому, кто ни дня своей жизни не прожил без стопки самогона. Мы с тобой знакомы с самого детства, но ты поверила ему. Я не опаивала Кузьму, к чему мне это? Сама-то подумай!

— К тому, что ты уже старая, а мужика ни разу не было! — взвизгнула Софья, и ее крик разнесся над спящей деревней.

Залаяли беспокойные псы, откуда-то послышалось грубое «Заткнись!», и лай стал тише.

— Я не старая. — Горячие слезы текли по лицу, а я и не думала их вытирать. — А что мужика у меня нет, меня ничуть не беспокоит. И если бы я могла кого-то опоить любовным зельем, то это был бы Митька.

Я не хотела этого говорить. Видит бог, не хотела. Митяй меня вообще не привлекал как мужчина, да и Кузьма, в общем-то, тоже. Но Софья позволила себе оскорбить меня, и я почувствовала острое желание уколоть ее в ответ.

Когда опомнилась, стало уже поздно. Софья бегом скрылась в темноте, и только удаляющийся глухой топот напоминал о том, что мгновение назад она была здесь.

Я вытерла мокрые щеки, резко развернулась и быстрым шагом влетела в дом. Дверь едва не рухнула на пол, мне удалось вовремя ее удержать.

Завтра утром, а может быть, уже даже прямо сейчас вся деревня будет обсуждать, что я влюблена в Митяя. Надеяться на то, что эта новость перекроет предыдущую, не стоило. Скорее, она только разожжет и без того лютую ненависть женщин.

Митяй многим нравился. Да, он выпивал, и довольно часто, но был рукастым и добрым. Когда коровы с пастбища сбегали, так он самый первый шел их искать. А когда лисы подрали куриц Веркиных, Митяй отдал ей трех своих лучших несушек.

Митька мог бы стать отличным мужем, но жениться не хотел.

А тут такая новость: девка, которую побили за то, что она залезла в кровать к чужому мужу, вдруг оказалось, любит завидного холостяка!

Чудом будет, если за мной снова не придут с вилами.

Права бабушка: меня должны бояться так же, как ее. В конце концов, именно я стану целительницей в деревне после нее. Без меня здесь все зачахнет, и, стоит мне только отвернуться от соседей, уйти отсюда куда угодно, от деревни останется только пыль.

— Аннушка? — Слабый голос бабули выдернул меня из размышлений.

Я бросилась в спаленку, опустилась перед кроватью на колени.

— Что, ба?

— Кто приходил?

Бабуля дышала тяжело и часто, ее трясло.

Я растерянно смотрела на то, как вздымается ее грудь под одеялом, и что-то щелкнуло в моей голове.

— Ба, ты как себя чувствуешь?

— Софья, да? Софья приходила? — Ее дыхание прерывалось, она не могла открыть глаза. — Аннушка, догони ее, скажи, что ты солгала. Ты одна остаешься, совсем одна. Она не должна рассказать никому, что ты Митяя любишь. Убьют ведь тебя, и я помочь уже не смогу…

— Ба! — Я схватила тощие руки старушки и ужаснулась: такими холодными они были. — Что принести? Скажи, что болит? Грудь? Живот? Ты не можешь дышать? Бабушка!

Бабуля захрипела. Задергалась. Я вскрикнула и вскочила на ноги.

— Ба!

Она вздохнула в последний раз и затихла. Комната погрузилась в звенящую тишину.

Я склонилась над бабушкой, не дыша. На ее лице умиротворение, губы сжаты в тонкую линию.

— Ты чего это, ба? — прошептала я неверяще. — Ты… ты меня оставила?

Осознание пришло внезапно. Сердце прострелило жуткой болью. В груди разрасталась дыра, такая черная, что затягивала в себя всю меня без остатка. Воздух стал вязким. Я не могла вздохнуть, не могла выдохнуть. Мелко задрожали руки, а ноги сделались ватными.

Я рухнула на пол. Вцепилась в край одеяла, которым была укрыта бабушка, и стиснула его до боли в пальцах.

Прислушивалась к оглушающей тишине в надежде уловить тихое дыхание. Но только поленья в печи трещали, догорая, да ветер шумел на чердаке.

Раздался вой. Я не сразу поняла, что мой собственный.

Бабушка чувствовала свою смерть, знала, что уйдет сегодня. Я в этом не сомневалась. Бабуля говорила, что старики всегда знают, когда придет их конец.

— Ты зачем это?.. — шептала я, глотая слезы. — Как я без тебя жить-то буду, ба? Ты же… Ты же единственный мой близкий человек. Я не смогу, бабуль, не смогу без тебя!

Она, конечно, не ответила. Я уронила голову на кровать, с трудом пересилила себя и взяла маленькую сухонькую руку в свою.

Сколько так сидела, не знаю. Поленья трещать перестали, и ветер затих.

Слезы кончились. В этот раз, кажется, навсегда.

Я поднялась на ноги, дотронулась до бабушкиной щеки и шепнула:

— Спи спокойно, родная. Не переживай, я похороню тебя рядом с твоими мужем и сыном. Вы снова вместе, ба. А я… Я справлюсь. У меня выбора нет. Не волнуйся за меня там, на Том свете, ладно?

Бабуля всегда говорила мне, что смерти бояться не нужно. Что на Том свете души обретают покой, а все человеческое и дурное становится неважным.

Мне было десять лет, когда она говорила мне это. Тогда от тифа умер мой дед, муж бабушки, и я безустанно плакала много дней и никак не могла понять, почему бабуля не проронила ни слезинки.

А потом погиб ее сын, мой дядя. Он был старше меня лет на пять, и я считала его сильным, взрослым мужчиной. Он отправился за водой к реке и утонул. Сильный и взрослый не справился со слабым течением.

И снова бабушкины глаза были сухими. Я даже думала, что она не любила ни мужа, ни сына, но она объяснила:

— Нельзя горевать по умершим. Наши страдания не позволяют душам проститься с этим миром и уйти в другой. Их нужно отпустить легко и с улыбкой и надеяться, что вы однажды встретитесь.

Я тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Осмотрелась в спаленке: кресло у окна да сундук для вещей. Даже коврика на полу не было. Бабушка не любила, как она это называла, заваливаться хламом.

Мне нужно было придумать, как похоронить старушку в одиночку. Где хоронить, и вопроса не возникало: в огороде. Там же, где лежат ее муж и сын.

Но как я смогу это сделать сама? Благо хоть яма для могилки уже давно готова: бабушка просила Митяя выкопать еще прошлым летом. Чувствовала, что недолго осталось.

Как я перенесу тело, зарою его? Без мужской помощи мне не справиться, а говорить кому бы то ни было, что бабуля умерла, пока не стоит.

Как только деревня узнает, что я осталась одна, мне конец. Церемониться уже никто не станет.

Теплое платье я натянула с трудом: приходилось осторожничать, чтобы не сорвать повязки. Синюшные пальцы на опухшей руке почти не двигались, а нога вновь заныла, напоминая о дырке в бедре. Как бы рана не открылась и кровь не пошла.

Я вышла на улицу, чтобы глотнуть свежего прохладного воздуха. Сидела на крыльце долго. Ждала, когда сердце начнет биться все медленнее, пока его стук не сделался размеренным.

Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад. Вдалеке завыла Щепка — собака Петра. Ее жалобный вой подхватила другая, и вскоре над деревней пронесся гулкий собачий плач по усопшей.

Бабушка говорила, что, когда в деревне кто-то умирает, псы начинают выть. Да я и сама это замечала не раз.

— Что делать-то? — спросила я у самой себя. 

До рассвета еще далеко, и у меня есть время обдумать, как тихонько похоронить бабулю. Вот только у меня все равно не получится этого сделать: одной рабочей рукой тело не перенесешь и в могилку аккуратно не уложишь.

Посему выходило: без еще одной пары рук мне не справиться. Оставить бабушку в доме я, конечно, не могла.

Стала думать, кто мог бы мне помочь.

Митька — точно нет. Ему уже наверняка донесли о моей «неземной» любви к нему. Да и пьет он часто, а когда пьяный, то болтливый.

Брат его, Петр — староста. Забавно, наверное, будет просить главу деревни похоронить бабушку, когда этот самый глава спит и видит, как отправит меня за Туманную завесу к моим родителям.

Я перебирала в уме всех мужиков Костиндора. Один слабый — он тело не перенесет, а если ему и удастся это сделать, то уже к утру деревня явится под мои окна за тем, что и собиралась сделать сегодня днем.

Другой ненавидит меня люто. Впрочем, не новость — меня здесь никто не любит. Но этот-то особенно: он как-то ночь с ним провести предложил, а я отказала…

Пьяницы. Враги. Друзья Лукерьи. Друзья Кузьмы. Родственники старосты…

В Костиндоре некому мне помочь.

По крайней мере добровольно.

Стоило в очередной раз признать: я осталась одна в целом свете. Совсем одна.

С тяжелым вздохом поднялась, перенесла вес на левую ногу, чтобы больная отдохнула. Осмотрела двор: покосившийся туалет нужно бы отремонтировать. Небольшой сарай, в котором никогда не жила скотина, и вовсе разобрать. Все это мне теперь предстоит делать самостоятельно.

В сарай я и направилась за лопатой. Что буду с ней делать, еще не понимала, но в потемках отыскала и двинулась в огород.

Там, у двух холмиков, под которыми вечным сном спали мои дед и дядя, остановилась и грустно осмотрела яму рядом с ними. Глубокая, метра полтора. Уже заросла сорняком поверху, но это не проблема. Траву я и одной рукой смогла бы вырвать.

Бросила лопату на землю, вернулась в дом. В необычайно давящей тишине чуть снова не разрыдалась, но, помня наказ бабушки не горевать по умершим, сдержала слезы.

Так бесцельно я и ходила то в огород, то в дом. Заглядывала в спальню и долго смотрела на остывающее тело на кровати. В голове вихрем кружились тысячи мыслей и никак не желали оформиться в одну, правильную.

В конце концов, когда я обдумала все варианты, как могла бы похоронить бабушку, и поняла, что ни один не выполним, пришло решение.

Добровольно, по-соседски, мне никто не поможет. А если поможет, то растреплет всей деревне. А значит, остается только найти кого-то очень и очень слабого духом… и припугнуть.

Я вздрогнула при этой мысли. Никогда еще не занималась ничем подобным.

А что, если у меня не получится? Что, если меня на самом деле никто не боится?

— Меня ведь и правда не боятся, — пробормотала я, — а вот за пузырек хорошего снадобья кое-кто будет готов молчать до конца дней своих.

Я отыскала в сундуке свечу. Мы пользовались ею редко, только по праздникам, но сейчас мне нужно достаточно света.

Фитиль вспыхнул, и яркий огонек весело заплясал, освещая кухню. Я поставила свечу в кружку, предварительно капнув на дно воска, и залезла на стол.

Часть трав, что были мне нужны, я собрала совсем недавно. Они еще не успели достаточно высохнуть, но так даже лучше.

Я бросила в чашку немного горицвета, адамова корня, шалфея, подорожника и птичьего горца. Что-то было совсем свежее, что-то давно высушено. Подснежник широколистный хранился в шкафу в холщовом мешочке, бабуля нечасто его использовала. Редкое растение, привезенное издалека, его беречь надо. Но сейчас оно мне позарез необходимо.

Я слезла со стола, одернула платье. Подбросила в топку несколько поленьев и, когда огонь разгорелся с новой силой, поставила полный чайник воды.

Пока вода закипала, я растолкла всю траву в ступе, пересыпала в пузатый кувшинчик. Немного погодя залила кипятком.

За это лекарство Митькина сестра душу продала бы. А уж помочь мне похоронить старушку, а после молчать о том, что сделала, тем более согласится. Да, она не так сильна, как мужчина, но две женщины и без мужской помощи легко справятся.

Ну а если проболтается… На этот случай я ее все-таки припугну. Лишним не будет.

По дороге я ступала осторожно, чтобы не шаркать или случайно не споткнуться. Если собаки, услышав шаги, залают, то кто-нибудь точно меня увидит.

До дома Меланьи совсем недалеко. Нужно только пройти всю улицу до дома старосты, потом свернуть налево, прошмыгнуть вдоль огородов и все.

Но живет Меланья не одна. С ней в доме ютятся три ее племянника, старенькая мать, бабушка и муж.

Вот присутствие последнего меня нервировало, и как вытащить женщину из дома, я не представляла.

Пришлось импровизировать на месте.

Я пробралась между грядками, встала у завалинки под блестящими в лунном свете окнами. В доме ни звука: все, конечно, уже спят.

Мелкий ком земли стукнулся о стекло и отскочил. Я знала, как чутко спит Меланья, тогда как ее мужа громом не разбудишь, и надеялась, что женщина проснется первой. Меланья частенько просила мою бабушку о лечении своего мужа, он мучил ее своим беспробудным сном и храпом. Бабуля, помнится мне, не стала им помогать. Значит, муж Меланьи все еще имеет крепкий сон.

Так и случилось. Помятое от сна лицо появилось в окне после того, как я шепотом позвала Меланью через приоткрытую форточку. Женщина растерянно захлопала глазами, а когда увидела, кто перед ней, ее рот распахнулся. Она хотела закричать, позвать мужа, но я тут же показала кувшин.

Меланья не дура. Сразу поняла, что это. Она просила у моей бабушки лекарство уже несколько лет, та отказывала, чтобы сохранить подснежники для чего-то более важного. Я потратила сегодня почти половину, но буду верить, что бабуля мне это простит.

Лицо исчезло. Спустя короткое время я услышала, как скрипнула дверь, а после раздались бегущие шаги. Я ушла в огород и там, остановившись между малиновыми кустами, подождала Меланью.

— Зачем пришла? — Одетая в одно только ночное платье, она обнимала себя руками: ночной воздух был прохладным. Ее взгляд метался от моего лица к кувшину и обратно.

— Помощь нужна. Я заплачу.

— Правда думаешь, что кто-то согласится тебе помогать после того, что ты сделала? — Маленький рот изогнулся в усмешке, делая и без того измученное лицо еще более печальным.

— Не думаю — знаю. Здесь, — я продемонстрировала ей кувшин и вновь прижала его к груди: держать его одной рукой становилось уже непросто, — то, что ты так долго просила у моей бабушки. Я дам тебе это в обмен на помощь и молчание.

Меланья взволнованно облизнула губы. Глаза ее наполнились слезами. Вот она — мечта, прямо перед ней, но, чтобы ее осуществить, нужно помочь той, кого все ненавидят. Непростой выбор, но я знала, что Меланья ни за что не откажется.

Я знакома с ней двадцать лет, и последние десять она старалась родить ребенка. Все ее беременности заканчивались выкидышами, и на этой почве Меланья трижды пыталась покончить с собой. Довела себя до истощения — кожа да кости. Взгляд с каждым годом все безумнее. Сон все хуже.

Она рассказывала об этом моей бабуле, когда приходила просить лекарство.

— С чего мне верить тебе? Клавдия помочь не могла, а ты вдруг силой обзавелась? В этом кувшине может быть что угодно.

— Бабушка могла, но не хотела. Она не видела никакой выгоды в помощи вам с Астапом. Ну не станете вы родителями, что с того? Мою бабулю это не волновало.

— Вот старуха дрянная! — В глазах Меланьи вспыхнула злость. — Я ж умоляла ее, столько раз просила!

— Замолчи, — прошипела я. — Ни слова больше. Повторяю: я вылечу твое бесплодие, и ты нарожаешь с десяток детей, но только если поможешь мне. И нет, даже не надейся, что тебя сумеет вылечить кто-то другой. Того, что добавлено в это снадобье, ни у кого нет. Этот рецепт принесен из-за Туманной завесы, и, как ты понимаешь, кроме меня никто здесь его не знает.

От волнения Меланья задрожала. Я видела, как сильно ей хочется согласиться, но в то же время она не могла идти против деревни. Таков ее характер: куда все, туда и она.

— Хорошо, — кивнула она, всхлипывая. — Но обещай, что никто не узнает, что я тебе помогала.

— Никто не узнает. Клянусь.

С моим последним словом Меланья расслабилась. Поняла, что тайна останется между нами, а значит, ее не запишут в предатели.

— Оденься во что-то теплое и грязное, — посоветовала я, — и пойдем со мной. Я не займу много твоего времени.

— Зачем в грязное? — не поняла Меланья и нахмурилась. — Куда ты меня поведешь?

— Ко мне домой. Нужно кое-что перенести.

— Что-то тяжелое? Почему мужика какого не попросила?

— Тебе лекарство нужно или нет? — Я начала злиться: Меланья только время тянет.

Пока она бегала в дом и переодевалась, я ждала ее все в тех же кустах. Выглядывала, следила, чтобы женщина не привела с собой мужа. Мало ли, может быть, она согласилась на мое предложение, только чтобы спокойно вернуться в дом и предупредить своих о том, куда идет.

Оделась она, как я и просила, — в грязное. Мужнина рубашка с закатанными по локоть рукавами, вся в пятнах неизвестного происхождения, да юбка длиной до пят. На ногах сапоги.

Шли огородами. А когда я завела Меланью в дом, то решила, что нужно бы сказать, зачем все-таки я ее позвала. А то, как увидит труп, как разорется, всю деревню на уши поднимет.

— Бабушка умерла, — сказала я, остановившись у входа в спальню.

Меланьина нога зависла в воздухе, не успев коснуться пола.

— Как это — померла?

— Ей было девяносто три года. Кто вообще доживает до такого возраста, чему тут удивляться?

— Девяносто три? — ошарашенно переспросила она. — Брешешь!

— Нисколько. Днем бабушка чувствовала себя хуже, чем обычно. А потом… потом за мной пришли, и бабулино сердце, очевидно, не выдержало…

— И бабку до могилы довела, — выплюнула Меланья со злостью. — По мужикам чужим скачет, родных до смерти доводит…

— Рот закрой, — выдохнула я негромко. Мгновение молчала, успокаивая разгоревшуюся в груди ярость. — Моя жизнь — не твое дело. Ты пришла сюда со мной, потому что хочешь ребенка, и только я могу тебе его дать. Не устраивает такой расклад? Тогда пошла вон из дома.

Меланья стиснула губы, глаза ее блестели от слез. И уйти не могла, и помогать мне не хотела. Она могла этого даже не говорить, и так ясно.

— Что мне делать?

— Мы похороним бабушку, потом я налью тебе первую порцию лекарства…

— Первую?!

— …Принимать его нужно дважды в день: утром и вечером, на протяжении двух недель. Ты будешь приходить ко мне раз в день и получать отвар. Это нужно мне как гарантия того, что ты не разболтаешь о том, что мы с тобой делали.

Меланья возмущенно запыхтела. Я ждала, когда она примет условие, и молчала.

Она первая шагнула в спальню, что и было ответом. Впрочем, я и не сомневалась: за это снадобье Меланья и впрямь готова была душу продать.

Мы переодели бабушку в одежду, которую она уже пару лет как держала в сундуке на случай своей смерти. Белое платье до пят с длинным рукавом и белые тапочки на мягкой подошве. После мы завернули ее в чистую простыню, уложили на носилки.

Меланье пришлось тащить их самой, а я только помогала сзади, если они застревали, зацепившись за жгуты вьюна.

Тело было опущено в могилку настолько бережно, насколько это вообще возможно.

Я отошла в сторону. Смотрела, как Меланья лопатой бросает в яму землю, как та наполняет ее и вскоре доходит уже до самых краев.

Я сдерживала слезы. Так нужно. Сердце разрывалось, ноги подкашивались, но я держалась.

Наверное, именно в тот самый момент я наконец испытала настоящий страх перед грядущим одиночеством. Скоро наступит утро нового дня, в котором у меня кроме меня никого не будет.

— Готово, — недовольно буркнула Меланья и откинула лопату в траву. — Давай отвар.

Мы вернулись в дом, и я отлила лекарство из кувшина в глиняную кружку. Прикрыла сверху платком, завязала бечевкой.

— Половину выпьешь утром, остальное перед сном. И следующим утром придешь за второй порцией.

Меланья схватила кружку, прижала ее к себе с такой же бережностью, как если бы та была младенцем, и выскочила на улицу, не попрощавшись.

Я стояла посреди кухни, растерянно осматриваясь. Потом села на топчан и еще долго собиралась с мыслями. У меня был план на будущее, когда бабушка умрет, но после того, что произошло днем, он рассыпался прахом.

Бабуля учила меня всему, что знала сама. Как готовить снадобья, как искать хвори у людей и как лечить. И мы думали, что я продолжу ее дело, что никогда не буду ни в чем нуждаться, а может быть, даже и замуж выйду. Да, нет в этой деревне мужика, который хотел бы жениться на той, кто родился за Туманной завесой, но вдруг мне улыбнулась бы удача?

А теперь уже все, никакой удачи ждать не приходится.

И уйти не могу.

Я встала и подошла к окну. Из него отчетливо была видна черная стена за деревней — даже глубокой ночью. Луна подсвечивала ее, делая еще более зловещей.

Оттуда никто не приходил уже много лет, и костиндорцы забыли, каково это — страдать ни за что… Может, поэтому меня и не захотели выслушать. Поверили Кузьме, да и все. Им плевать на какую-то там девку, чего ее слушать?

Я даже начала мечтать, что Туманная завеса вот-вот разверзнется и из нее выскочат Безликие на своих гнедых жеребцах…

Отвернулась от окна, легла на топчан и закрыла глаза. Утро вечера мудренее, так говорила бабушка.

К обеду пришло ненастье: солнце скрылось за тяжелыми грозовыми тучами, и землю оросили первые капли дождя. Ливень будет, не сомневаюсь, а значит, самое время пойти на болота за ягодой.

Совсем недавно я бы переждала непогоду и отправилась в лес, когда сырости уже не будет. Но теперь мне лучше выходить из дома тогда, когда все деревенские, наоборот, сидят по домам.

Знала бы я тогда, что произойдет из-за этого моего решения, и носа на улицу не показала бы.

Лес, начинающийся сразу за домом, позволял нам с бабушкой не тратить снадобья на тех, кто мог заплатить только грибами и ягодами.

Да, возможно, неправильно отказывать людям в лечении, когда те в нем остро нуждаются, но эти самые люди, если бы не бабулина сила целителя, давно сожгли бы наш дом, не убедившись, покинули ли мы его. Ее терпели только потому, что она могла буквально достать человека с того света. Как Зоську, например, прошлой зимой: дочь старосты провалилась на озере под лед, заболела и едва не умерла. Моя бабушка натерла ее спиртом, влила ей в рот целый кувшин отвара, и Зоська с тех пор ни разу не болела.

Я вытерла дождевую воду с лица и обернулась к деревне: над крышами домов вился сизый дым, столбами тянулся в небо. Соседи печи растопили да бани греют, холодно сегодня. Какая-никакая, а надежда, что в лесу я никого не встречу.

Промокла уже насквозь, а дождь только усиливался. Я перебросила корзину на локтевой сгиб другой руки, а свободной приподняла юбку, чтобы та по грязи не волочилась.

Вошла в лес. Здесь пышные кроны деревьев сдерживали поток воды с неба, и идти стало чуточку легче — хотя бы не прищуриваясь, но в сапогах довольно быстро собралась влага с травы.

Мне всего и нужно-то — перейти через холм, потом обогнуть болото, а там набрать клюквы. Ягода еще зеленая, но для лекарств такая и нужна. Спелая разве что только для варенья годится. Редко мы с бабушкой ее собирали, хранится-то она долго.

Но была и другая причина не показываться на болотах. Здесь живет старуха, колдунья местная. По крайней мере, деревенские говорят, что она здесь обитает. Слышала я как-то разговор на мельнице: Митька с Петром мусолили легенду о временах, когда Безликие из-за Туманной завесы держали в страхе едва ли не весь наш мир. Митька рассказывал Петру, что Безликие тогда оставили одну из своих женщин жить здесь, в отместку за предательство легиона. А та со злости и стала темной колдуньей. Якобы дьяволу продалась.

Случайно я наступила на мокрую кочку грязи, и нога провалилась по щиколотку. Выругавшись сквозь зубы, я выдернула ее, и грязь чавкнула, словно недовольно. Я вдохнула сырой свежий воздух полной грудью. Во рту почувствовала сладковатый хвойный привкус и улыбнулась. Мне нравилось бродить по лесу. Здесь всегда так тихо. Даже во время дождя. Только капли воды шуршат, ударясь о широкие зеленые листья, с шелестом скатываются на поросшую мхом землю и впитываются в нее без остатка.

И птицы молчат. Не до пения им сейчас. Сидят на веточках, нахохлившись, прячутся от дождя. Пережидают.

Я прошла мимо поляны маслят, запомнив это место, чтобы потом вернуться и набрать грибов на ужин. Сорвала с дикой яблони спелый сочный плод и откусила от румяного бока. Сок потек по губам, и я вытерла его рукавом промокшего платья.

Не торопилась к болоту. Сама себе не признавалась, что идти в ту сторону мне вовсе не хочется. С колдуньей местной (если она не была выдумкой мужиков) я никогда не встречалась и желания такого не имела. Ягоду собирала всегда на краю топи. Быстро и помногу, чтобы сбежать, не привлекая внимания, и не возвращаться еще несколько лет.

Но сегодня все пошло не так, как обычно. Впрочем, мне давно уже пора было понять, что теперь вообще все будет по-другому…

Я миновала холм и уткнулась в разлившееся болото. Из-за дождей, что мучили деревню почти каждый день последнего месяца, оно вышло из берегов. Со стороны его можно было принять за озеро с цветущей водой, но я-то знала, что это не так. Топь обманчива. Стоит решить, что ты можешь искупаться в пусть и зеленой, но воде, шагнуть в нее, и тут же окажешься по пояс в хлюпающей грязи. Все местные об этом знают, а приезжих в наших краях редко встретишь.

Я доела яблоко, вытерла губы и недовольно осмотрелась: придется обойти и собирать ягоду как раз там, где, по словам мужиков, стоит избушка колдуньи.

Ну не съест же меня старуха, в самом-то деле? Я на ее территорию не претендую, и ягоды больше, чем нужно, не унесу. Если колдунья вообще существует. Я с трудом представляла себе старушку, которая живет в полном одиночестве на болотах. Охотиться она вряд ли может: сил нет. А на одних грибах да ягодах долго не проживешь. Разве что колдовством себе еду добывает… Но это уж совсем чушь.

Решив, что мужики напридумывали страшилок для своих детей, чтобы те к топи не ходили, я со спокойной душой отправилась в левую сторону. Отсюда, если пройти по узкой дороге сквозь хвойный лесок, выйду как раз к самому урожайному участку болота. Мне всего-то и надо, что корзинку ягоды. Лечить деревенских уже не стану — им это не нужно от меня, а мне хватит и нескольких банок клюквы.

Клюква нашлась, где я и ожидала. И избушки никакой я там не увидела, что только добавляло радости. В окружении колючих кустов, свежих ольховых зарослей, крошечные зеленые ягоды разглядеть почти невозможно, если не искать целенаправленно.

Я быстро набрала половину корзинки и решила, что больше мне не понадобится. Уже собиралась уходить, как вдруг услышала чей-то стон.

Я вскинула голову. Выпрямилась. Затаила дыхание.

Стон повторился. Кто-то совсем рядом дышал тяжело и прерывисто, и ни с чем этот звук не перепутать.

— Я уже ухожу, — проговорила я испуганно. Надо же, и впрямь колдунья здесь живет.

— Помоги. — Хриплый слабый голос заставил меня вздрогнуть.

Мужчина. Голос точно не женский.

Я заозиралась по сторонам и заметила, что одно из деревьев с особенно толстым стволом несколькими витками обмотано крепкой веревкой.

Я с силой сжала ручку корзинки и тихонько вздохнула. Вот чего-чего, а спасать жертву разбойников в мои планы не входило.

Я знала, что разбойники часто бросают в лесах тех, кого ограбили, чтобы смерть человека осталась на совести хищников, а не на их.

— Помоги… Прош… — Мужчина замолчал, наверняка потеряв сознание.

— Да что ж ты будешь делать, — выругалась я, устало запрокинув голову к небу. — Господи, сохрани меня, дай мне вернуться домой здоровой.

Я бросилась к дереву, едва не поскользнулась на мокрой траве, схватилась за шершавый ствол и нырнула под ветки. Одна из широких лап нависала над брошенным невесть кем и когда мужчиной, представляя собой что-то вроде шалаша.

Я застыла в ужасе: незнакомец сидел на влажной земле и был обнажен. Полностью! Краска залила мое лицо, но я взяла себя в руки. А когда поняла, что темные полосы на белоснежной коже мужчины — не тень от ветвей, а глубокие раны с запекшейся кровью, едва не закричала.

Да ни один разбойник не поступил бы так жестоко со случайным путником! Вот о чем о чем, а о их проделках я наслышана. Они забирают у людей ценные вещи, привязывают несчастных к деревьям и уходят.

Не избивают. Не мучают. Не выпускают кровь.

Я перевела взгляд с изрезанных запястий мужчины на его лицо: сине-фиолетовое, в кровоподтеках. Почти как у меня. Но на моем лице свежие следы избиения, а на этом… Его словно мучили долгие-долгие годы. Возможно, избивали плетью, резали кожу острыми лезвиями. А судя по рваным ранам на груди, еще и хлестали цепью с зубцами.

Не представляю, кто сотворил с ним такое, но мне следовало поторопиться, пока они не вернулись.

Я вытащила нож из сапога, несколькими взмахами разрезала веревки и только успела подставить ногу к плечу незнакомца, как тот завалился на бок.

Без сознания, слабый, почти обескровленный. Сам он не сумеет отсюда уйти, а я помогать не собиралась. Мне сил не хватит дотащить его до деревни. Все, что я могла, это снять веревки.

— Эй, — позвала я и похлопала мужчину по щекам. — Очнитесь же, ну!

Отметила про себя, что он очень недурен собой, несмотря на жуткие ссадины и синяки: правильной формы нос, тонкие губы, густые черные брови, пушистые ресницы. Длинные волосы цвета воронова крыла сальными прядями лежат на плечах.

Городской, не иначе. И, скорее всего, аристократ. Не то чтобы я хоть когда-то встречала кого-то из высшего общества — только слышала о них, — но незнакомец совершенно точно не был похож ни на одного нашего деревенского мужика. Да он даже дальним родственником никому не мог быть…

Пленник распахнул глаза и посмотрел на меня. Я вскрикнула, не успев зажать рот рукой. Этот взгляд не узнать было нельзя.

— Спасибо… — тихо прошептал он. — И беги… беги отсюда так быстро, как можешь.