ЦЕНА ДОВЕРИЯ

Ярослав Хромов.

Екатеринбург внизу задыхался. С высоты сорокового этажа моего офиса город напоминал огромный, забитый тромбами организм: бесконечные вереницы огней в вечерних пробках, суета, которая казалась отсюда бессмысленной возней. Но правда была в том, что я задыхался сильнее, чем этот город.

Я стоял у панорамного окна, сжимая в руке стакан с виски. Лед давно растаял, разбавляя дорогой напиток, но я не замечал вкуса. В свои тридцать девять я достиг того потолка, об который другие расшибают лоб в кровь, даже не приблизившись. Фамилия «Хромов» в этом городе работала лучше любого пропуска: она открывала двери, затыкала рты и заставляла людей бледнеть, едва я входил в зал. Влияние? У меня его было столько, что оно начало давить мне на плечи невидимой плитой. Счета с бесконечными нулями перестали приносить радость еще лет десять назад, превратившись просто в сухую статистику на мониторе.

У меня было всё. И у меня не было ничего.

Внутри меня звенела пустота, такая чистая, вакуумная, абсолютная. Это не была слабость или депрессия. Сильные мужчины моего склада не знают этих слов. Это была выжженная земля. Каждое утро я надевал свой безупречный костюм, как доспехи, и выходил на арену: сражаться с инвесторами, подавлять конкурентов, строить империю. А вечером я возвращался в свой огромный дом, где даже шаги по мрамору звучали слишком громко.

Единственным якорем, не дававшим мне окончательно сорваться в этот омут безразличия, была Катя. Моя дочь. Мой личный грех и мое же искупление. Ради неё я держал спину ровно, ради неё наращивал капитал. Она была смыслом, но она не могла заполнить ту дыру в груди, которую двадцать лет назад пробила женщина, назвавшая мою любовь «нищетой».

Я устал. Не той усталостью, от которой помогает сон или отпуск на Мальдивах. Это была усталость металла, когда структура еще кажется незыблемой, но внутри уже пошли микротрещины. Мне хотелось содрать с себя этот чертов галстук, выбросить телефон, который раскалывался от звонков, и исчезнуть. Спрятаться там, где меня не знают как «Ярослава Александровича», где я не должен быть скалой, опорой и бесконечным источником ресурсов.

В этот момент телефон на дубовом столе снова завибрировал. Я хотел смахнуть его в мусорную корзину, но на экране высветилось: «Катя».

Я еще не знал, что этот звонок станет последним ударом по моей старой жизни. Что через час я увижу ту, чья дикая, яростная энергия заставит мою выжженную пустыню зацвести... или сгореть дотла.

…

— Папа... папочка, пожалуйста, забери нас! — её голос сорвался на рыдания, и моё сердце, которое я считал куском гранита, пропустило удар. — Меня хотели... они хотели... папа, тут кровь!

Я не задавал вопросов. Внутри всё заледенело, уступая место холодной, расчетливой ярости. Через пять минут мой внедорожник уже летел в сторону окраины, нарушая все возможные правила. В зеркале заднего вида маячили фары машины сопровождения. Мой начальник безопасности Кирилл среагировал мгновенно, не отставая ни на метр. Если хоть один волос упал с головы моей дочери, я сотру этот бар вместе с его владельцем в порошок.

Шины взвизгнули, когда я резко затормозил перед обшарпанным зданием с мигающей неоновой вывеской «Парадис». Окраина города — место, где закон был просто словом, а сила — единственным аргументом.

Я выскочил из машины, даже не заглушив мотор. Следом, хлопнув дверью, вышел Кирилл — собранный, с холодным взглядом человека, привыкшего к кризисным ситуациям. Из второй машины, притершейся к обочине секундой позже, бесшумно вышли еще трое из службы безопасности — рослые, в неброской, но качественной темной одежде. Они не задавали вопросов, просто мгновенно рассредоточились, беря вход в бар в полукольцо.

Дверь бара была распахнута настежь. На ступеньках, сжавшись в комок, сидела Катя. Увидев меня, она вскрикнула и бросилась на шею, сотрясаясь от рыданий. — Папа! Там... там Ника... она вся в крови! Помоги ей!

Я кожей почувствовал её дрожь. Мягко, но твердо я отстранил дочь и передал её в надежные руки Кирилла. — Займись ей. В машину и никого не подпускать, — бросил я сквозь зубы.

Кирилл кивнул, уводя Катю, а я развернулся и вошел внутрь. Трое моих парней тенью последовали за мной, профессионально отсекая лишних и беря помещение под контроль. Едва переступив порог, они разошлись по сторонам, осматривая углы и слепые зоны.

В нос ударил запах перегара, дешевого табака и тяжелый, сладковатый аромат свежей крови. Я ожидал увидеть что угодно: бандитскую разборку, стрельбу, пьяную поножовщину. Но картина, представшая передо мной, заставила замереть даже моих людей, видевших немало на своем веку.

Зал выглядел так, будто по нему пронесся торнадо. Перевернутые тяжелые дубовые столы, ковер из осколков бутылок, залитый чем-то липким пол. И тела. Пять или шесть здоровых мужиков в кожаных куртках валялись в разных углах помещения. Кто-то стонал, хватаясь за разбитое лицо, кто-то был в глубоком ауте. Один из моих бойцов быстро подошел к ближайшему телу, проверил пульс и коротко кивнул мне — жив.

А в самом центре этого хаоса, в углу на диване, сидело маленькое, почти прозрачное существо.

Девушка. Совсем девчонка. Тонкие плечи, копна светлых волос и ярко-синее короткое платье, порванное в нескольких местах. Она тяжело, прерывисто дышала, прижимая ладонь к бедру. Сквозь её пальцы густо сочилась кровь, стекая по бледной коже на тонкие босоножки.

— Это ваша девка?! — ко мне подскочил какой-то плешивый мужик, брызгая слюной от ярости. — Вы посмотрите, что она устроила! Моим ребятам нужно в больницу! Тут ущерба на миллион! Я вас засужу!

Я медленно повернул к нему голову. Одного взгляда хватило, чтобы он осекся и побледнел. Видимо, он наконец сообразил, кто стоит перед ним. В Екатеринбурге есть имена, которые заставляют людей либо выпрямлять спину, либо немедленно искать выход из комнаты.

— Снимите записи с камер. Сейчас же, — мой голос прозвучал как удар хлыста. — И, если на них я увижу, что хоть один из твоих «ребят» прикоснулся к моей дочери или этой девушке... ты сам лично будешь слизывать эту кровь с пола. Понял меня?

Мужик икнул и попятился, едва не споткнувшись о тело своего «бойца». А я направился к ней. К этой странной, хрупкой Нике, которая в одиночку превратила этот гадюшник в филиал ада.