Цена ненависти

— Ты уверена, что хочешь туда пойти?

Раны на руках Линетты наконец-то зажили настолько, чтобы на них не требовалось накладывать новую повязку, и теперь, когда Ингвар снял старую, девушка усиленно разрабатывала запястья. Хотя присмотревшись, пятна загрубевшей кожи все еще можно было заметить, волшебное мурлыкание демона-кота делало свое дело.

Была надежда, что в скором времени от шрамов, обезображивающих ее руки, не останется и следа.

Со шрамом на душе, увы, справляться тяжелее.

— А что? — шутливо прищурилась принцесса, — Ты стесняешься появиться в моем обществе?

Против её воли ехидный ответ прозвучал откровенно игриво. Её ранение до сих пор делало болезненной нагрузку на руки, что лишало их многих приятных возможностей и в частности, так и не позволяло им перейти к долгожданной обоими супружеской близости. Но Ингвар не был бы собой, если бы упускал возможность поддразнить её. Вот и сейчас, стоило дуновению воздуха похолодить взопревшие под бинтами запястья, как пальцы мужчины мягко прошлись по освобожденной коже, лаская и чуть щекоча.

И Линетта мгновенно почувствовала, как приятная дрожь пробежала по всему её телу. Как будто все её женское естество вопрошало: «Ну когда же? Когда?».

— А что, похоже? — ухмыльнулся кесер.

Впрочем, он почти сразу же стал серьезным. Хоть и не прекращал он ласкать нежный шелк её кожи, в голосе мужчины звучало лишь искреннее беспокойство:

— Просто я подумал, что тебе это может быть неприятно. Когда человек умирает в огне, это страшно. Я знаю.

— Охотно верю, — откликнулась Линетта, — Но кем я буду, если теперь, после всей этой истории, струшу и не решусь увидеть все до конца?

— Ты вправе струсить, — не согласился Ингвар, — От женщины не требуется быть отважной и не дрогнув смотреть на страдания и смерть. Встречать их — обязанность мужчин.

— От женщины не требуется. Но требуется от принцессы.

Она замолчала, прикрыв глаза и наслаждаясь ощущениями. Присев на подлокотник её диванчика, Ингвар мягко массировал её руки, — аккуратно, чтобы не потревожить едва зажившие раны. Под его прикосновением Линетта ощущала себя особенно хрупкой. Казалось ей, что стоит ему приложить немного усилия, и её тонкие кости сломаются в его привыкших к мечу и убийству руках.

Но откуда-то она точно знала, что он будет с ней осторожен.

— Госпожа, ваше платье готово, — нарушил идиллию голос служанки.

Пока Линетта миловалась с мужем, демон-паучиха нечеловечески быстрыми стежками шила для неё наряд, на котором принцесса должна будет появиться на казни хеленда Ар’Бранда.

На казни человека, которого некогда звала другом.

Само платье было подчеркнуто сдержанным, закрытым. Оно надежно скрывало плечи и грудь, хотя все еще подчеркивало талию. Умеренно-пышный подол расширялся книзу, как пирамидка, а по краям черный шелк сменялся темно-багряной бахромой. Украшения на этот раз Линетта предпочла свести к минимуму, ограничившись парой золотых сережек.

Все-таки казнь не была для неё праздником.

Не без сожаления Ингвар остановил массаж и одним движением спрыгнул с подлокотника. Поддержав её под локоть, помог Линетте подняться на ноги. После чего неторопливо развязал полы её домашнего халата. Когда он был рядом, то помогать ей с переодеваниями предпочитал сам, не передоверяя это прислуге.

Забавно, но то, что для служанки было обязанностью, для мужчины было привилегией.

Линетта замерла, ощутив на обнажившейся груди его горячее дыхание. Странное, неуместное, иррациональное смущение захлестнуло её от мысли, что сейчас он невооруженным взглядом видит горящее в ней желание. В какой-то момент она, к своему удивлению, испугалась: не решит ли он, что все, теперь она у него в руках?

Не решит ли, что её желание делает её рабыней.

Ингвар поймал её взгляд, и не только страсть увидела Линетта в демонских глазах, но и понимание. Он чувствовал её страх. Он понимал её страх и не пытался на неё давить.

— Не бойся, — прошептал кесер, — Мое желание ничуть не меньше, чем твое.

После чего, осторожно взяв её руку, мягко уложил на наглядное доказательство своих слов.

Только вот если страх это заставило отступить, то смущение стало сильнее на порядки. Порозовев, как цветок наперстянки, принцесса поспешила слегка отстраниться.

— Мы на казнь собирались, — как бы извиняясь, сказала она.

И казалось ей, что её слова перебивает оглушительный стук её сердца.

— Может быть, я просто хочу уравновесить предстоящее чем-то более приятным? — улыбнулся Ингвар.

Но платье из рук служанки все-таки принял. И даже, помогая Линетте надеть его, почти не распускал руки.

Почти.

Слава героя, одолевшего демона-нетопыря в Великом Соборе, как-то вдруг кончилась на следующий же день после того, как с отца Бернара были сняты все обвинения в заговоре. Когда Ингвар и Линетта ступили на площадь, перед ними расступались. Им кланялись.

Но их скорее боялись, чем уважали.

Ингвару такое отношение явно было привычно. Он шел, гордо расправив плечи, и спокойно встречал взгляды людей. Он привык быть чудовищем, и он принимал эту роль.

То же самое старалась делать и Линетта, но против воли жалась под бок супругу. За прошедшие дни она научилась выставлять невидимую стену на пути человеческой ненависти.

Но это не значило, что она готова с этим смириться.

— Матушка.

Линетта намеренно обратилась к вдовствующей королеве так, как та накануне ей публично разрешила. Властное лицо Вин’Эдиты на секунду дернулось, а губы сжались в тонкую линию, но она прекрасно понимала: отозвать свое разрешение у нее повода нет.

Не всегда удается поспеть за изменением настроений.

— Присядь, дитя мое, — спокойно, но с холодком в голосе ответила женщина, — Сегодня мрачный день.

Для особенно высокоранговых зрителей предстоящей казни по обе стороны от королевского трона было сколочено нечто вроде деревянных трибун, возвышавшихся над толпой. Вин’Эдита уже занимала там одно из привилегированных мест, в вечном окружении «цветника» из изысканных асканийских дам. Кажется, она до сих пор не выбрала замену погибшей Челсее, и место рядом с ней оставалось свободным.

Линетте явно предлагалось сесть туда.

— Благодарю, матушка, — откликнулась принцесса, — Но за время своей болезни я слишком много времени провела без движения, и лекарь настоятельно советовал мне пользоваться любой возможностью, чтобы разрабатывать ноги.

Это была не вполне правда: благодаря магии демона-кота её выздоровление уложилось в считанные дни, на которые к тому же пришлись переезд из дворца в поместье и попытка похищения со стороны Бранда. Но чувствовала она ловушку и не желала следовать тому, что говорит эта женщина.

Вдовствующая королева не была ей другом.

— Прошу простить мою бестактность, — невозмутимо ответила Вин’Эдита, — Я забыла поинтересоваться твоим здоровьем.

— Благодарю, матушка, мне уже лучше, — заверила Линетта, не вдаваясь в дальнейшие подробности.

Здесь, под прицелом множества недружелюбных взглядов, она чувствовала себя крайне неуютно. Приходилось ей напоминать себе, что она не одна.

Что под защитой мужа ей ничто не угрожает.

А между тем, на трибуны поднялся тот, кого она меньше всего хотела видеть здесь. Тот, чье присутствие превращало казнь в сущую насмешку над правосудием.

Отец Бернар почти что не изменился с их прошлой встречи. Если и далась ему тяжело королевская немилость, ничем не выдавал этого священник. Хотя его черное одеяние казалось траурным, Линетта знала, что это свидетельствует лишь о том, что ему не принадлежит основная роль в сопровождающих казнь церемониях. Строго говоря, он даже не обязан был здесь появляться.

Однако все-таки появился.

— Кесер Ингвар. Ваше Высочество.

Предстоятель эормингской Церкви поклонился обоим так, будто и не устраивал совсем недавно заговор, при котором Ингвар должен был погибнуть, а Линетта — быть ославленной как предательница. Следовало ли ей возмутиться бессовестностью подобного поведения или же восхититься умением владеть собой, принцесса не знала ответа.

Но склонялась к первому.

— Отец Бернар! — улыбка Ингвара вызывала неуловимую ассоциацию с волкодавом, — Вы поверите мне, если я скажу, что именно вы — тот человек, которого мне сильнее всего хотелось бы увидеть на этом… мероприятии?

Он бросил демонстративный взгляд в сторону лакированного столба, предназначенного для аутодафе. К тому моменту слуги при городском суде заканчивали последние приготовления.

Священник же благостно улыбнулся, будто не уловил угрожающего намека:

— Я склонен верить, кесер Ингвар, — ответил он, — В конце концов, такова моя работа.

Кесер медленно кивнул.

— Полагаю, я не могу упрекнуть вас в том, что вы плохо справляетесь с ней, святой отец. Говорят, что вера похожа на маковый настой. Как он притупляет боль телесную, так и молитва притупляет боль душевную. Так скажите мне, отец Бернар. Часто ли вы молитесь по ночам, вспоминая тех, кто связан с этим делом?

Слов «тех, кто погиб по вашей вине» он не произнес, но они явно подразумевались.

— Я молюсь за каждого погибшего асканийца, милорд, — с достоинством ответил священник, — И даже данаанские семибожники удостаиваются посмертного слова, хоть и сами выбрали улечься в объятия Зверя.

Он оглянулся на столб для аутодафе.

— Я верю, кесер Ингвар. Верю, что юный Бранд сегодня примет смерть как настоящий хеленд. И тем самым искупит грехи своего отца.

— Ему хоть сообщат, как погиб его сын? — не выдержала Линетта.

От мыслей о том, как примет это известие старый Майрин, её передернуло.

Подобного она не желала никому.

— Разумеется, миледи, — кивнул отец Бернар, — Церковь Эормуна всегда брала на себя обязательство сообщить родственникам о каждом погибшем хеленде. А Ар’Бранд хоть и был отдан в руки правосудия, раскаялся в своих грехах и получит все посмертные почести, подобающие его статусу.

— Не сомневаюсь, что эти почести очень помогут отцу, чьего сына использовали в интриге и отправили на смерть, — хмыкнул Ингвар.

В ответ отец Бернар улыбнулся:

— В этом ему винить некого, кроме себя, семибожника. Тот, кто связывается с силами Зверя, рано или поздно становится его рабом. И в конечном счете его уничтожают.

Кесер кивнул:

— Даже если в какой-то момент его и защищает двор.

Впрочем, Линетта прекрасно видела, что он чувствует себя проигравшим. Невозможность достать виновника заговора, — виновника, о чьей вине прекрасно знал, — терзала её мужа изнутри, повергая в бессилие. Ничего не говоря, девушка украдкой нащупала локоть супруга и чуть сжала его.

Безмолвно выражая поддержку.

Поймав ее взгляд, Ингвар чуть улыбнулся. И странной была эта улыбка, в которой каким-то образом смешалась искренняя благодарность и бессмысленно-бравадное «не дождетесь!».

А между тем, объявили о появлении Его Величества, и собравшиеся поспешили занять свои места. Одетый в алые шелка, король Этельберт прошествовал к трону, и королева Ханна безмолвной тенью следовала за ним.

— Сядьте, прошу вас, — мягким голосом сказал король, поведя руками.

Однако слова, обращенные к страже, звучали гораздо строже:

— Приведите осужденного.

Белый балахон казнимого, представлявший собой, по сути, лишь прямоугольный кусок ткани с прорезями для головы и рук, резко оттенял смуглую кожу, характерную для выходцев из южного Данаана. Бранд выглядел плохо: губы его были разбиты, волосы спутались, а на точеных скулах красовался свежий шрам. Однако шел он самостоятельно и держался прямо.

— Перед вами государственный преступник, — повинуясь жесту короля, провозгласил Эддиф, — Хеленд Ар’Бранд признан виновным в черном колдовстве, злонамеренной клевете, поклонении Зверю, убийствах, покушении на убийство и попытке разрушить мир, заключенный по воле Его Величества. Преступник признал свою вину и за то удостоен права покаяться, прежде чем быть сожженным заживо. Милостью Его Величества, осужденному предоставляется последнее слово.

Бранд будто не замечал копий в руках стражи, нацеленных ему в горло. Поверх голов знати смотрел он в толпу.

И вещал:

— В этот день… Я плачу не о себе. Мне жаль мою страну. Асканию. В тот миг, когда вы пошли на поводу у семибожников, вы позволили им унижать нас. Нашу культуру. Нашу историю. Нашу веру. Сейчас данаанские кони вновь топчут нашу землю. Но вы предпочли откупиться моей жизнью. Что ж, Эормун вам судья. И когда ваших жен заберут данаанские колдуны. Когда ваших детей принесут в жертву. Когда ваши церкви будут осквернены язычниками. Вы вспомните мои слова. И вы поймете, что я был прав. Аскания… Счастливо выбраться!

— Да какие кони, где вы их видели?! — не сдержалась Линетта.

Но к её ужасу, речь возымела отклик в толпе. О, разумеется, никто не смел потребовать милосердия для заговорщика. Но тут и там слышался ропот, сомнения. Простонародье, ничего не знавшее о том, что происходит за пределами родного города, с удовольствием подхватило слова рыцаря.

— О, Аскания в этом нуждается, — громко откликнулась вдовствующая королева, — Но не полукровке и сыну семибожника пытаться ее куда-то вести.

И будто в ответ на ее слова тут и там из толпы послышались проклятья в адрес полукровки. В адрес «гнилой крови», что покусилась на их любимого короля.

Сторонники королевы потихоньку брали верх. Тут и там выкрики толпы сменялись спорами и сварами. Казалось, еще немного, и собравшиеся зеваки начнут бросаться друг на друга.

— Тихо! — поставленным голосом потребовал Эддиф, — К порядку!

Может, толпа и не прислушалась бы к нему, но мерный, ритмичный стук копий городской стражи об мостовую придал его словам дополнительный вес.

Медленно, тяжело, но порядок на главной площади постепенно восстанавливался.

— Исполняйте приговор, — повелел король.

Бранд не сопротивлялся, когда два дюжих стражника привязали его к столбу. Не тратя сил на бессмысленное сопротивление, рыцарь послушно завел руки за спину и лишь болезненно поморщился, когда веревки слишком туго впились в тело. Стража выполняла свою работу не церемонясь, — но и без излишней жестокости.

— Что это? — спросила Линетта, заметив, как толстяк-палач, прежде чем взяться за факел, вешает на шею Бранду небольшой холщовый мешочек.

— Порох, — пояснил Ингвар, — Взрывчатая смесь. Родственники казнимых через сожжение нередко платят палачам, чтобы таким образом дали им умереть без мучений.

Ему достаточно было обменяться с супругой коротким взглядом, чтобы понять её опасения. Не слишком заботясь о протоколе, этикете и приличиях, кесер подошел напрямую к королю.

И хоть неловко она себя чувствовала под осуждающими взглядами людей, Линетта решительно последовала за мужем, прикрывая ему спину.

— Брат, вернись на место, — приказал Этельберт, — Подожди окончания.

Слова «…и не позорь меня» не звучали, но явственно слышались между строк.

— Это срочно, — ответил кесер, — Ваше Величество, остановите казнь и прикажите проверить мешочек.

Его слова вызвали немую сцену, и первым очухался кесер Эсквин.

— Племянник! — воскликнул он, — Ты переходишь черту.

— Дядя, вас послушать, так я перехожу её по десять раз на дню, — поморщился Ингвар, после чего вновь перевел взгляд на короля, — Это серьезно. Проверьте мешочек.

Однако Ар’Эсквин не унимался:

— В тебе говорит кровь Зверя! Ты был жесток с самого рождения, и с годами твоя жестокость становилась все больше! Сейчас ты опустился до того, чтобы отказать поверженному врагу в последнем проявлении милосердия?! Так сильно требует чужой боли наследие проклятых теней?

— Нет, так сильно требуют задать вопрос элементарные мозги, — огрызнулся Ингвар, — Например, такой вопрос: если вся его семья сейчас в Везире, то кто бы мог заплатить палачу?

Этельберт заколебался, задумавшись над вопросом. Эсквин собирался возразить что-то резкое, но замолчал, остановленный взмахом руки. Бернар делал вид, будто его этот разговор не касается, но все-таки, как поняла Линетта, как бы невзначай прислушивался.

Вот только палача никто не останавливал. Поняв, что король не успеет принять решение, Ингвар обернулся и крикнул:

— Остановите казнь!

Но было уже поздно. Весело затрещал, занимаясь ярким пламенем, сухой хворост, и Бранд закричал от нестерпимой боли. Пламя разгоралось стремительно, и пока палач метался, не зная, подчиняться ему кесеру или королю, огонь охватил белый балахон казнимого.

Взвыла от восторга разгоряченная толпа, жадно внимая крикам умирающего рыцаря.

— Видишь? — спросил Эсквин, — Порох оборвет его страдания. Скажи, племянник, разве Зверь в тебе не наслаждается ими?

Ингвар покосился на него и готов был что-то сказать.

Но в этот раз его перебила Линетта.

— Что это?!

Вокруг пылающего столба разгорался свет. Странный свет, не имевший ничего общего с пламенем. Яркое золотистое сияние, казавшееся каким-то неуловимо-чистым.

И постепенно собиравшееся вокруг Бранда.

«Что происходит?»

«Как такое возможно?»

«Почему?»

Все это вопросы, которыми лучше задаваться в тишине и покое. Усесться у камина, налеть себе хорошего вина и задумчиво размышлять в тиши кабинета.

В тот же момент, когда волшебное, мистическое сияние превращается во взвесь золотых искр, когда эта взвесь сжимается, подобно змее перед броском, а затем обрушивается на все вокруг ударной волной, — в этот момент место размышления должно занимать действие.

В мгновение ока в руках Ингвара зазмеилось черное лезвие демонического клинка. Сделал он шаг вперед, заслоняя собой брата и жену, — и быстрым взмахом рассек воздух перед собой.

Сила столкнулась с силой, когда взвесь золотых искр обрушилась на окутывавшее лезвие синее пламя. И несмотря на столь разный облик, казалась ему эта сила схожей, чувствовал он резонанс.

Как будто сейчас отражал он атаку могущественного демона.

Рассеялись искры, позволяя вновь видеть происходящее. Тут и там лежали отброшенные волной стражники: кто-то стонал, а кто-то и пугающе молчал. Баюкал поврежденную руку дядя Эсквин.

А золотистое сияние сформировалось в образ длинного копья с широким наконечником из сверкающего белого металла. Оно повисло прямо в воздухе, острием вверх, и как раз в этот момент к нему протягивал руку освободившийся Бранд. Остатки белого балахона-санбенито уже догорали, но на теле рыцаря не осталось ни единого ожога, как будто колдовская сила исцелила его на месте.

И в тот момент, когда пальцы сомкнулись на древке, трубный голос разнесся над площадью:

— Эормун избрал тебя!

Дожидаться реакции толпы Ингвар не стал. В тот момент самым важным было перехватить инициативу.

— Преступник освободился! Защищайте короля!

Крикнув это, кесер резко бросился вперед, на ходу отдавая команду демону-мечу. Десять призрачных клинков возникли над его головой, устремившись в атаку вперед него.

И Бранд отбил их все.

Вертелось в его руках магическое копье, и в воздухе перед ним формировался золотистый купол щита. Достигая его, призрачные лезвия рассеивались во вспышке синего пламени. Мгновение, и Ингвар преодолел незримую границу.

И показалось ему, что он вдруг оказался в Бездне.

Меч и копье столкнулись, высекая искры, — синие искры демонских чар и золотые — той странной энергии, что использовал Бранд. Ингвар наседал, обрушивая удары со всех сторон, но постоянно отступая, Бранд удерживал его на расстоянии. Пользуясь преимуществом длины копья, он пресекал любые попытки кесера приблизиться.

В скором времени Ингвар был вынужден остановить натиск, чтобы немного отдышаться. Секунды вынужденной передышки он употребил на то, чтобы оглядеться и оценить обстановку.

Линетта и Этельберт были целы и невредимы, — это хорошая новость. Увы, на этом хорошие новости заканчивались. Деморализованные услышанным и увиденным, многие стражники не спешили что-то предпринимать. Среди тех немногих, кто остался боеспособен, половина выполняли приказ защищать короля самым очевидным и буквальным способом — выстроившись между ним и источником угрозы, выставив щиты и уперев копья в землю. Другие силились навести порядок в толпе горожан.

Что, пожалуй, было необходимо, поскольку толпа бесновалась все больше.

А между тем, передышка закончилась. Припав на секунду к земле, Бранд сделал далекий выпад копьем, и теперь уже Ингвар вынужден был отступать, парируя как сам удар, так и сопровождавшую его вспышку колдовской энергии. Сила сталкивалась с силой, но не успел пока демонской клинок накопить её достаточно после схватки с демоном-нетопырем.

Раскручиваясь в руках рыцаря, копье походило на длинный столп сияющего золотого света. Силу его, казалось, мог ощутить даже простой человек, наблюдавший за схваткой.

Но едва ли простой человек мог понять, что это была за сила.

Синее пламя демонских чар лишь едва уловимо оттенило золотой свет колдовского копья, но этого хватило, чтобы рассеять ударную волну и сохранить жизнь и здоровье. Отброшенный назад, Ингвар почувствовал, как ноги его скользят по мостовой. Дистанция вновь разорвалась, и самое время было менять тактику.

— Волк!

Проклятая тень покинула кристалл в его четках, незримо скользнув вправо. Одновременно с этим Ингвар начал неторопливо двигаться вокруг противника, обходя его слева. Постепенно стражники начинали приходить в себя, и скоро к нему должно было подойти подкрепление…

Если раньше на него не кинется толпа.

Сгустилась проклятая тень, воплощаясь в форме черного волка с синими глазами. Глухо зарычав, демон бросился на Бранда, и тот сделал ровно то, что сделал бы любой опытный охотник на его месте: упер копье в землю, давая зверю самому насадить себя на острие за счет инерции движения.

В то же самое мгновение Ингвар атаковал. Пока копье Бранда было сковано телом Волка, кесер сократил дистанцию. Одним прыжком перемахнув через древко, он обрушил на противника удар меча…

И в этот момент пространство вокруг как будто подернулось рябью.

Ингвар не в первый раз падал в Бездну и хорошо знал это ощущение, когда будто тысячи мельчайших иголок впиваются в каждую клеточку тела. Однако вот уже пятнадцать лет не бывало с ним такого, чтобы он оказался здесь ненамеренно. Изучавший тайны колдовства, крупицы знания, накопленные различными народами, он мог смело претендовать если и не на то, чтобы тягаться с колдунами времен Правления Зверя, то по крайней мере на то, чтобы не бродить вслепую по лабиринтам Тьмы.

Однако сейчас он провалился туда именно ненамеренно. В тот момент, когда демонской клинок должен был вонзиться в тело Бранда, пространство скрутилось спиралью. Разрыв между тварным миром и Бездной открылся самопроизвольно, затягивая обоих сражавшихся бойцов.

Ингвар поднялся первым. Пустоши Бездны были ему привычны, и миг, пока противник был дезориентирован изменением обстановки, он употребил на то, чтобы сократить дистанцию и нанести смертельный удар.

…точнее, попытался это сделать. Хотя Ингвар и Бранд приземлились всего в трех метрах друг от друга, но как бы ни бежал кесер к своему врагу, дистанция не сокращалась. Не смог, однако, и Бранд, поднявшись на ноги, поразить его копьем.

Несколько секунд, и оба остановились.

— Ворон!

Верный шпион, посланник, проводник, — демон-ворон все еще был очень слаб после недавней схватки с Нетопырем. Ему едва хватало сил на то, чтобы поддерживать физическую форму, и большую часть времени он пассивно отдыхал в реликварии.

Но знания его о структуре Бездны оставались бесценными.

Крошечный сгусток черного тумана сформировался над левым плечом Ингвара, безмолвно ожидая приказов.

— Найди мне дорогу к нему, — приказал кесер, — Немедленно!

Однако медлил демон, и Ингвару показалось, что он покачал бы головой, если бы у тумана была голова.

— Простите, господин. Я не могу этого сделать.

— Что ты имеешь в виду? — недобро сузил глаза Ингвар, — Ты связан заклятьем. Я приказываю тебе!

Бранд не делал ни шага прочь, но несмотря на это, медленно удалялся, все больше теряясь в синем тумане.

— Простите, господин, — повторил Ворон, — Но есть тот, перед чьей волей даже вы бессильны.

Ему не требовалось уточнять, о ком идет речь. Ингвар знал и так.

Тот, чей взор ощущал он на себе с самого рождения.

Чей взор отпечатался на самих узорах его души.

— Ты ведь здесь, да? — вслух спросил он, — Ты наблюдаешь за мной. Покажись!

Зверь не подошел к нему. Не прилетел. Не вылез из-под земли. Он даже не возник из ничего.

Казалось, он был здесь всегда.

Как всегда был и в его судьбе.

— Как тебе моя новая идея? — осведомился бог Хаоса, — Через тысячу лет люди назовут это «ребрендинг».

Ингвар не знал, что значит это слово. Не в первый раз проклятые тени, для которых время и пространство работали не так, как для жителей тварного мира, сыпали словами, что людям только предстояло придумать.

Но он видел достаточно, чтобы сделать выводы:

— Ты обманул всех на площади. Заставил их поверить, что они видят перед собой явление светлой, божественной силы.

— Заставил? — восемь пастей бога Хаоса грянули единодушным хохотом, — Мальчик мой, это не мой метод. Да и зачем? Знаешь, легко заставить человека что-то сделать. Но это ужасно скучно.

Красивое какой-то суровой и строгой красотой, человеческое лицо Зверя вдруг стало серьезным.

— Вас не требуется заставлять. Вы, люди, настолько глупы, что делаете все так, как Я хочу. Мне не требуется обманывать вас, поскольку вы прекрасно обманываете самих себя. Вы столько внимания уделяете символам и именам, что просто глупо было бы этим не пользоваться. Перекрась кровь из красного цвета в черный, и люди поверят, что тому, кто кровоточит, не больно. Объяви добродетель грехом, и люди будут в ней каяться. Назови кого-то злодеем, и люди сами придумают ему грехи. Ты сам прекрасно это знаешь.

Голос бога Хаоса гремел, казалось, со всех сторон. Ингвар, казалось, ослеп и оглох, подавленный его первозданной мощью. Перед ликом божества сложно было мыслить логически.

Но все-таки он выдал:

— То есть, ты выбираешь ту сторону, выбор которой напрашивается? Разве это твоя природа? Природа Хаоса?

Зверь усмехнулся:

— Нет. Это ваша природа. Вы, люди, верите в то, что нужно выбирать одну сторону. Но я открою тебе секрет.

Он сделал паузу, и Ингвар воочию увидел, как на глазах меняется количество голов и ртов.

Так ни разу и не совпав между собой.

— Если поставить на всех лошадей разом, какая-то да придет первой.

— Прости, брат. Я потерял его след.

Этельберт был хмур и мрачен. Сразу же после возвращения Ингвара во дворец он заперся с ним в кабинете, приказав не пускать никого, включая вдовствующую королеву.

И теперь он слушал доклад, и настроение его падало куда-то на уровень глубинных шахт Сварбо.

— Все, что я знаю точно, — продолжал Ингвар, — Это что выход из Бездны, которым он воспользовался, не так уж далеко, в пределах нескольких сотен миль. Он все еще в Аскании; если ты немедленно прикажешь перекрыть границы и разослать патрули по дорогам, он не сможет уйти.

— Я вижу, ты не понимаешь, — прервал его Этельберт.

Несколько секунд братья молчали.

— Ты знаешь, что творилось здесь, когда ты исчез? — спросил король.

— Хаос, — уверенно ответил кесер.

Король невесело усмехнулся.

— Хаос? Хаос был, когда во время битвы за нижний Бойн всадники Ар’Бекана прорвали наш левый фланг. А здесь это полный…

Он замолчал.

— Тебе подсказать слово? — участливо предложил Ингвар.

Благо, за время странствий по миру и восемь лет войны он собрал завидно богатую коллекцию.

Этельберт мотнул головой.

— Не нужно. Я пытаюсь сказать, что ситуация критическая. Сейчас вся королевская гвардия сосредоточена на том, чтобы обеспечить порядок на улицах. Только за сегодняшний вечер я повесил больше народу, чем за последние две луны. Сейчас тех, кто пытался устроить погром или бунт, приструнить удалось. Но я не могу полностью погасить слухи и разговоры. Как думаешь, о чем сейчас говорят в столице?

Ингвар припомнил слова Зверя и сумрачно усмехнулся:

— Скорее всего, они говорят, что сила Ар’Бранда — не колдовство, а свидетельство избранности Эормуном. Что мы чуть не казнили святого.

— Не просто святого, — поправил Этельберт, — Истинного короля.

После этих слов повисло пораженное молчание.

— И их даже не смущает, что он полукровка? — недоверчиво осведомился Ингвар.

— В том-то и дело, — откликнулся король, — Многих смущает. Но истории о том, как он чудесным образом исцелял страждущих, распространяются все больше, и я не могу выяснить их источник.

— Первосвященник? — предположил кесер первое, что пришло на ум.

Но Этельберт покачал головой:

— Отец Бернар обеспокоен этим не меньше меня. Он причастен к побегу Бранда, в этом я не сомневаюсь. Но дальше ситуация вышла из-под его контроля.

— Возьми его под стражу и хорошенько допроси, — посоветовал Ингвар, — Если за ним кто-то стоит, пусть выдаст его. Если он что-то знает, пусть расскажет. Но хватит жевать сопли!

Этельберт поморщился:

— Я не могу этого сделать. Хотел бы, но не могу. И тебе я не позволю. Сейчас мы должны быть максимально осторожны. А ты, братец, этого не умеешь и не желаешь уметь.

Ингвар замер, пораженный.

— Что ты хочешь этим сказать? — осведомился он.

— Вы с Линеттой должны немедленно покинуть столицу. Проведай свои владения в Гиатане, узнай, не происходит ли там чего, чего твой управляющий не доложил в письме. Задержитесь там подольше. Устройте себе настоящую медовую луну.

Король взметнул ладонь, обрывая возражения и давая понять, что еще не закончил.

— Мне нужно, чтобы вы не привлекали к себе внимания хотя бы до празднования святого Бартоломью. За это время я постараюсь успокоить слухи и привести в порядок двор.

— К святому Бартоломью отец Бернар сделает из тебя марионетку, — указал Ингвар, — Если я не буду сдерживать его фракцию.

Светло-зеленые глаза короля полыхнули гневом.

— Не забывайся, брат. Я благодарен за все, что ты сделал, но не думай, что я не могу ступить без тебя и шагу.

— Я не думаю так, — откликнулся Ингвар, — Но я вижу, что своих собственных придворных ты боишься до дрожи. Ты не наведешь порядок в одиночку. Ты дашь им навести их собственный порядок.

И будто в ответ на эти слова слуга за дверью сообщил о прибытии вдовствующей королевы.

Ингвар ничего не сказал по этому поводу. Даже не слез со стола. Лишь молча приподнял брови, ожидая дальнейших действий брата.

С любопытством исследователя, наблюдающего за крыской в лабиринте.

— Скажите ей, что я приму её позже, — крикнул в ответ Этельберт.

— Через пять минут? — негромко осведомился кесер.

На лице короля отразилась искренняя боль. Он несомненно понял, что крылось за этим вопросом.

Но не мог ничего возразить.

— Чего ты хочешь от меня? — вздохнул он.

— Я вижу два варианта, — откликнулся Ингвар, — Вариант первый. Ты можешь наконец перестать бояться вызвать чье-то недовольство, взять яйца в кулак и начать поступать, как сам считаешь правильным. Не оглядываясь ни на кого. Вариант второй. Ты можешь продолжить быть удобным тапочком для собственных подданных. Но по крайней мере не мешать мне поступать так, как считаю правильным Я. Меня устроят оба варианта.

Этельберт страдальчески поморщился:

— Ты думаешь, я делаю все это, потому что мне это нравится? Ингвар, пойми наконец, что помимо твоего «хочу» есть еще и «надо».

— Как было «надо» воевать с Данааном? — как-то коварненько осведомился кесер.

— Возможно, что и так.

Повисло тягостное молчание.

Оба они прекрасно знали, что за этим кроется. Оба они прекрасно знали, что для Ингвара война с Данааном была личным делом.

И того, кто оправдывает её, он не поймет никогда.

— Дай мне время, — попросил Этельберт, — До празднования святого Бартоломью. Если к тому моменту я не смогу уладить ситуацию, то позволю тебе действовать своими методами. Но до тех пор — дай мне попробовать. Пожалуйста.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — медленно спросил Ингвар, — Ты говоришь «пожалуйста». Ты просишь. И тех, кто расшатывает ситуацию, ты тоже станешь просить. А они от этого почувствуют свою силу. Почувствуют безнаказанность.

— Я понимаю, что ты пытаешься сказать, — согласился король, — Но скажи мне, брат. Чем твоя философия отличается от разжигателей войны? Разве не то же самое говорят они о данаанцах и семибожниках?

Первым порывом Ингвара было возразить. Возмутиться. Объяснить брату разницу — и заставить принять её.

Но уже через мгновение всплыли в голове слова Зверя. Циничные, глумливые слова, которые, однако, отражали сущность человечества честнее, чем все благостные проповеди эормингов и шестибожников.

В конечном счете, когда ты поднимаешь меч, причины, по которым ты это делаешь, остаются где-то позади.

На любой войне убивают ради крови.

— До праздника святого Бартоломью, — сказал Ингвар, — Затем ты дашь мне право на любые действия, которые я сочту необходимыми в этой ситуации. Вообще на любые.

Этельберт склонил голову:

— Да будет так, брат.

И в этот момент вновь подал голос слуга за дверью:

— Её Величество настаивает, чтобы вы приняли её немедленно.

Летнее солнце обжигало кожу, но несмотря на это, все тело Бранда сотрясала мелкая дрожь. Казалось, тысячи мельчайших игл вонзились ему под кожу, — слишком мелкие, чтобы отворить кровь, они раздражали и причиняли боль. Мышцы одеревенели, как после ночевки на голой земле, а сердце билось подобно зайцу, угодившему в силки.

От первобытного ужаса перед той Бездной, через которую он только что прошел.

Прохладная волна периодически накрывала его ноги, чтобы затем отступить вновь. Сейчас Бранд лежал на морском побережье, у самой линии прибоя. Он понял это еще до того, как зрение вернулось к нему, позволив оценить окружающую местность.

Место, где он оказался, показалось ему смутно знакомым. Безлюдный берег плавно переходил в песчаный пляж. С другой стороны располагалась небольшая кипарисовая роща, каковые были характерны для южных территорий. Да и учитывая высоту солнца, похоже было, что время близилось к полудню, и находился он на южном побережье.

Поднявшись на ноги, Бранд побрел вдоль берега. Смутная догадка стучалась в его голову, наполняя сердце каким-то лихорадочным волнением.

И он почти не удивился, увидев небольшой деревянный домик у моря с побеленной крышей.

Неведомая сила, спасшая его с костра предателей, перенесла его прямиком в Везир.

Первые шаги Ар’Бранд делал спокойно. Даже медленно. Но постепенно, все тяжелее ему было сдерживаться, и в конечном счете он и вовсе перешел на бег.

К порогу родного дома.

Несмотря на рыцарское звание, старик Майрин не получил от Аскании собственного лена, перейдя на службу к королю Беортхельму Суровому. Небольшой участок земли на самом юге королевства, в отдалении от крупных поселений, — вот и все, чем он довольствовался. Однако, жил он неплохо, имел хозяйство, выращивал капусту и редьку. Отойдя от дел, он практически никогда не появлялся в столице, а жители Везира постепенно к нему привыкли и ладили с ним, невзирая на войну.

Вот только никогда Бранд не желал, как он, загнивать в безвестности в этом захолустье.

Уже подбегая к дверям отцовского дома, хеленд замедлил шаг. С запозданием пришли мысли о том, как может он объяснить отцу происходящее.

Во-первых, он должен был быть на службе в столице.

Во-вторых, до Везира могла уже дойти весть о том, что он обвинен в измене и приговорен к казни.

В-третьих, он был совершенно голый.

И будто в ответ на эти мысли он вдруг почувствовал, как нагревается граненый золотой кристалл, что он до сих пор сжимал в ладони. Кристалл, что вдруг лег ему в руку, когда взорвался порох в мешочке на его шее.

Кристалл, что спас его жизнь.

«Негоже представать перед отцом в столь неподобающем виде»

Мягкий, торжественный и какой-то неуловимо-чистый голос звучал, казалось, прямо в его голове.

«Даже если отец семибожник, сын должен сохранять почтительность. Позови меня. И я помогу тебе.»

— Кто ты? — вслух спросил Бранд.

И тут же понял, что сделал это зря. Из дома послышался шум; когда живешь на отшибе, нельзя позволить себе роскошь игнорировать голоса на улице.

«Ты знаешь ответ. В глубине сердца ты его знаешь»

Времени оставалось все меньше.

«Избранный…»

Как будто наяву воскресло в памяти ощущение небесного, нечеловеческого величия, охватившее его, стоило сомкнуть пальцы на священном копье.

Провидение спасло его тогда, — и Провидение не оставило его сейчас.

— Помоги мне, — попросил Бранд.

«Ты был мертв и предан огню», — откликнулся голос, — «Но из пламени ты возродился в новом величии».

Казалось, теплый летний ветер обдул его тело. Бранд не ощутил прикосновения материальной ткани, — но опустив глаза вниз, увидел укрывшие его тело великолепные ало-золотые одеяния.

Одеяния, подобные покрову Эормуна.

Именно они первыми бросились в глаза старику Майрину. Застыл на секунды старый рыцарь, не зная, как реагировать на разнаряженного гостя, но увесистый короткий топорик, равно пригодный и для заготовки дров, и для рукопашной, продолжал он сжимать в руках.

Впрочем, уже через секунды старик узнал сына.

— Бранд? — его глаза удивленно расширились, — Это ты? Что ты здесь делаешь? Почему ты так одет?

Тем не менее, не увидев страха на его лице, Бранд понял, что новость о его осуждении казни еще не достигла этих земель.

— Здравствуй, отец, — склонил голову он, — Прости, что я не смог сообщить о своем прибытии заранее. Я оказался в этих местах из-за тайного задания Церкви Эормуна.

Строго говоря, он даже не соврал. Именно выполняя тайное задание Церкви Эормуна, ради того, чтобы спасти Аскании от унизительного мира с данаанскими семибожниками, он и вступил в тот заговор, за который был приговорен к казни.

Разве виноват он в том, что недостойный король предал своих верных слуг?..

— Ты не будешь против, если я переночую в твоем доме? — спросил рыцарь.

Глянув вниз, на иллюзорные одеяния, он добавил:

— И переоденусь во что-то не столь приметное. Извини, это долгая история, которую я не вправе рассказать во всех деталях. Но с рассветом я снова отправлюсь в путь.

«Куда-нибудь, где меня не будут искать», — мысленно добавил он.

Но не стал озвучивать.

«Прости, отец. Я должен обмануть тебя. Ради Аскании.»

Этого он тоже не сказал.

— Бранд, ты можешь не задавать такой вопрос, — мотнул головой старый Майрин, — Разумеется, в этом доме тебе будут рады всегда.

И стало на душе от этих слов одновременно тепло и неуловимо горько.

К счастью, избежать подробностей удалось без какого-либо труда. Хоть и отошедший от дел, старый воин прекрасно знал цену слова «приказ». Достаточно было сообщить, что отец Бернар не велел распространяться о подробностях дела, и он не стал расспрашивать.

Ведь отец Бернар действительно не велел, более того, предупредил, что если Бранда раскроют, Церковь Эормуна будет все отрицать.

И ему придется взойти на эшафот как предателю.

После ужина рыцарь поднялся в верхнюю комнату. Именно здесь он вырос, здесь провел юные годы своей жизни.

Здесь он был счастлив.

Развалившись на дощатой кровати, Бранд глядел на дощатый потолок. Когда-то он был здесь счастлив. Но именно здесь заронились в его душу горькие семена. Двухэтажный дом риира Майрина был роскошным по меркам простонародья.

Но совершенно не тем, что подобало благородному хеленду.

Когда он был маленьким, деревенские мальчишки принимали его за своего. Он даже был среди них лидером: смелый, сильный, много знавший, с подвешенным языком, никогда он не превращался в изгоя и не оказывался внизу иерархии.

До поры.

Ибо чем лучше дети начинали понимать жизнь, тем сильнее крепла стена отчуждения между ними и Брандом.

«Данаанский выкормыш!»

«Пёс!»

«Полукровка!»

«Семибожник!»

Те, кто ранее восхищался им, начинали его презирать. И Бранд никак не мог понять, почему. Именно тогда между ним и отцом состоялся их первый взрослый разговор. Не все понял мальчишка в отцовских мотивах, не понимал он, зачем предкам склоняться перед воплощенным злом.

Но твердо решил тогда смыть грех своей крови.

И вот, куда привел этот путь. Сюда, обратно в Везир.

Домой.

Скоро по всей Аскании будет объявлено, что хеленд Ар’Бранд осужден на казнь. Для отца это станет страшным ударом. Но сделать с этим Бранд ничего не мог. Не спасло бы его покаяние.

Лишь то, что спасло его тогда с костра.

Разжав ладонь, хеленд смотрелся в сверкающие грани золотого кристалла. Странное ощущение преследовало его. Он никогда не был большим специалистом в геологии или ювелирном деле. Но он четко понял, что камень в его руках был не янтарем, топазом, цитрином или иным известным ему драгоценным камнем похожего цвета. Это было что-то совершенно иное, что-то, отличавшееся от любых вещей Тварного мира.

Что-то неземное.

— Ты слышишь меня? — чувствуя себя идиотом, спросил Бранд.

Не привык он разговаривать с камнями.

И все тот же странно-чистый и благородный голос ответил в его голове:

«Я слышу тебя, Бранд. Я слышу тебя всегда. Даже тогда, когда губы твои не произносят ни слова.»

Обдумав этот ответ, хеленд попробовал обратиться к нему мысленно:

«Ты Эормун?»

Неуловимоя волна тепла прошлась по всему его телу. В этом тепле ощутил он улыбку отца.

Улыбку, какую суровый Майрин никогда себе не позволял.

«Я наблюдал за тобой с самого твоего рождения», — поделился голос, — «Я направлял тебя. Помогал взращивать все то, что поможет тебе идти по Моему пути. И вот, теперь наконец ты готов. Священное Копье подчинилось тебе. Ты готов принять его силу.»

«Я буду достоин её», — пообещал Бранд, — «Но что мне делать теперь? Для всех я — преступник. Изгой. Как я смогу выполнить свою миссию?»

Задавая этот вопрос, он вспомнил историю Эормуна. Ведь когда-то и тот, беглый раб, был изгоем. Приговоренный зверопоклонниками к сожжению заживо, он бежал на север, в Гиатан.

И теперь Бранду предстояло последовать по его стопам?

«Я должен отправиться в Гиатан?» — спросил он прямо.

«Не спеши», — откликнулся голос, — «Ты еще не готов противостоять Тьме. Ты обрел силу, мой мальчик, но силой нужно уметь управлять. Сейчас недостойный принц опережает тебя. Если ты столкнешься с ним раньше, чем обучишься владеть своей силой, ты проиграешь.»

«Ар’Ингвар…»

Одно это имя пробуждало в сердце Бранда пылающий гнев и горечь обиды. Проклятый колдун… Отродье Зверя… Враг, помощник данаанцев в рядах Аскании. Семибожник, который даже не пытался притворяться верующим эормингом, — но которому это сходило с рук из-за его высокого родства! Змея, которую пригрел на груди король Этельберт, — когда следовало безжалостно раздавить ядовитого гада!

А еще — тот, кто забрал у него Линетту. Юноша вспомнил ту ночь, когда предложил принцессе выйти за него замуж. Вспомнил абсурдно-нелепые слова, которыми она обосновала она тогда свой отказ.

И то, каким наглым, хозяйским жестом обнимал её тогда Ар’Ингвар Недостойный.

«Он ведь околдовал её, верно?» — спросил Бранд, — «Принцесса Вин’Линетта пала перед чарами проклятых демонских глаз!»

Голос молчал. Но ему и не требовался ответ. Иначе и быть не могло. Теперь… все вставало на свои места. Её отказ. Её неспособность понять все то, что он пытался до неё донести. Её приверженность семибожию.

И её странная, противоестественная любовь к чудовищу, что звалось её мужем.

«Ты можешь снять чары приворота?» — спросил хеленд.

Впрочем, как могло быть иначе? Эормун — бог.

Он всемогущ.

И лишь от его милости зависит, будет ли он счастлив с женщиной, которую любит.

«ТЫ можешь это сделать», — поправил голос, — «Когда ты овладеешь своей силой, ты сможешь разрушать любые демонские чары. Ты Избранный, Бранд. И ты поведешь этот народ к свету. К моему свету.»

Казалось, эти слова проникают в каждую клеточку его тела. Наполняя его каким-то лихорадочным теплом. Силу, о которой говорил голос, Бранд ощущал каким-то шестым чувством. Она наполняла его изнутри.

Сейчас он казался себе всемогущим.

«А что же Ингвар?» — спросил он, — «Ты сказал, что сейчас он победил бы меня. Значит, Тьма сильнее?»

Голос промедлил, прежде чем ответить.

«Тьма была прежде Света», — сказал он наконец, — «Но в конечном счете, Свет всегда разгоняет Тьму. Верь мне, юный Бранд. Следуй за мной, и ты станешь Светом, что разгонит её окончательно.»

Казалось, слова резонировали с биением его сердца.

«Следуй за мной. И очень скоро Ингвар умрет.»

На следующее утро, надев простую рубашку и бриджи песочно-коричневого цвета, Бранд спустился к завтраку. Кристалл он поместил за пазуху, дав себе зарок при первой возможности подобрать ему более подобающую священной реликвии манеру ношения.

Когда будет возможность остановиться где-то более-менее надолго.

В то утро отец казался ему напряженным. Как-то через силу улыбался старый Майрин, глядя, как единственный сын наворачивает мясную похлебку с овощами, — снедь нехитрую, но приготовленную умело и главное, чрезвычайно сытную.

В послевоенные годы такая еда могла для многих быть роскошью.

— Скажи мне, Бранд, — вдруг нарушил молчание он, — Кто отправил тебя сюда?

На секунду замешкался с ответом молодой хеленд. Почему-то этот вопрос ему не понравился.

Зачем вообще отцу спрашивать об этом?

— Мне выдает поручения лично отец Бернар, — ответил Бранд, — Предстоятель Церкви Святого Эормуна.

Сказав это, он сотворил пальцами знак Копья — и тут же почувствовал, как потеплел золотой кристалл у него под одеждой.

Его единственный союзник в этом мире.

С некоторым промедлением старый Майрин сотворил тот же жест, и почему-то Бранд почувствовал иррациональный гнев. Отец не был верующим эормингом. Несмотря на то, что когда-то он отказался проходить Испытание Очищающего, он все еще поклонялся своему огненному богу. Знал Бранд и что сам был рожден под знаком Провожающей, богини смерти.

Но Семь Богов были не властны над ним.

— К чему такие вопросы, отец? — осведомился Бранд.

— Мне просто любопытно, — признался тот, — Какие дела могут связывать столь могущественного человека с нашим захолустьем.

— Может быть, ты недооцениваешь свою значимость? — предположил хеленд.

В ответ старый Майрин вздохнул:

— Лучше бы это было не так.

Все больше не нравился Бранду этот разговор, а особенно — то, что как бы незначай отец держался у стены, на которой было развешано помнившее его давние подвиги рыцарское оружие.

Как бы невзначай.

— Может, присядешь? — предложил Бранд, — Я же знаю, что твое колено часто ноет на погоду.

— Погода в последние дни ясная, — возразил отец, — Поэтому мое колено не болит. Нужно ловить моменты отсутствия боли, сынок… Потому что рано или поздно они неизбежно уходят.

— Что ты имеешь в виду?..

Взгляд хеленда вдруг упал на крошечное чернильное пятно на руке отца. Неверяще он поднял взгляд и заглянул в холодные серые глаза.

И в то же самое мгновение он услышал шум с улицы. Звон подков, ржание лошадей. Лязг металла. Голоса королевских ловчих.

— Прости, Бранд, — глухо сказал отец.

— Но… почему?

В этот момент не было тут опытного воина, могучего хеленда, Избранного Эормуна и даже просто взрослого мужчины. Растерянный мальчик смотрел на отца, не понимая, почему тот предал его.

— Так будет лучше для всех. Не сопротивляйся. Дай им увести тебя. И предстань с честью перед королевским правосудием. Пожалуйста.

— Ты знал.

Это был не вопрос, это было утверждение.

— Я знал, — согласился Майрин, — Когда ты прибыл, я уже знал о том, что ты был осужден. И знал, за что ты был осужден. Ты пытался развязать войну.

— И ты предал меня!

Крик Бранда явно привлек внимание ловчих, окончательно лишив его шанса скрыть свое присутствие.

— Ты предал меня! Предал родную кровь!

— Родную кровь?!

Старик горько засмеялся:

— Бранд, ты думаешь, мы с тобой единственные в семье? Мой старший брат служит при дворе короля Риардайна. Моя сестра замужем за эдлингом Дарбеем из Бойна. Ты когда-нибудь задумывался об этом?! Ты задумывался, что в войне, которую ты так хотел развязать, брат пошел бы против брата? Ты задумывался, что однажды солдат-асканиец пришел бы за моей племянницей, которой десять лет?!

Если сначала он говорил тихо, то под конец почти кричал. Ошеломленный вспышкой, Бранд не сразу нашелся с ответом.

— Ты сейчас очень мило рассуждаешь. Только вот ты сам когда-то оставил их. И тогда — что-то ты не задумывался над тем, кто у тебя остался по ту сторону.

Майрин страдальчески поморщился.

— Тогда я просто выбрал место, где смогу жить лучше. Не больше и не меньше. Это было за много лет до начала войны, Бранд, и я никогда не мог помыслить, что Аскания вторгнется в мою страну.

Рывком хеленд подскочил с места.

— Думай, что говоришь, отец, — угрожающе процедил он, — Я не позволю говорить такого. Даже тебе.

Ответом ему был взгляд, полный недоумения.

— А что я сказал неправильно? — осведомился старик, — Хоть одно слово?

— Мы не вторгались в Данаан! — возразил Бранд, — Мы пытались освободить его! Данаанцы не белые и пушистые, отец. Ты должен понимать это, как никто. Если бы мы не начали войну, они бы…

— Они бы — что?! — прервал его отец, — Напали на Асканию? Бранд, это даже не смешно. Ты размеры Данаана и Аскании вообще видел? Эта сказочка подходит для безграмотных крестьян, но тебя я сам учил географии.

— Данааном правят зверопоклонники, — напомнил Бранд.

Грустно покачал головой Майрин.

— За свою жизнь я видел лишь одного зверопоклонника, — ответил он, — И он сейчас передо мной.

Хеленд ударил коротко, без замаха. Не ожидал старик, что он поднимет руку на отца, и потому не успел закрыться. Удар кулака рассек старческие губы, и на доски пола пролилась данаанская кровь.

Впрочем, уже в следующее мгновение риир Очищающего сорвал со стены рыцарский клинок, — старый, но остававшийся в прекрасном состоянии.

Ведь в чем-то меч подобен своему хозяину.

Отпрыгнул назад Бранд, уходя из-под удара. Он слышал, как ломятся в дверь королевские ловчие, но сейчас не мог на них отвлечься.

Отец сам учил его владеть оружием и прекрасно знал, на что он способен.

Возможно, на мечах они могли бы потягаться. На стороне Майрина был бы опыт, но у Бранда оставались молодость, сила и выносливость. Однако с голыми руками против меча шансов у него не было. Не прошло и нескольких секунд, как хеленд оказался на земле, и родной отец приставил к его горлу острие клинка.

— Сдавайся, Бранд. Пожалуйста.

Ореховые глаза сына встретились со стальными глазами отца.

— Я Избранный Эормуна, — тихо сказал хеленд, — Я не могу так умереть.

И в следующее мгновение золотистое сияние загорелось в его руке. Сформировав длинное древко, оно воплотилось в образ копья.

Священного копья Эормуна, что пронзило тело семибожника.

Захрипел старик, глядя на священное оружие, вонзившееся ему в грудь. Возможно, еще мог бы он в последнем порыве смерти достать своего убийцу, пронзить его горло старинным клинком. Но как будто лишила его сил чудотворная реликвия. Казалось, враз обескровилось его тело, высушенной мумией оседая на пол.

— Ты… демон… — с трудом выговорил старый Майрин, — Будь… ты… проклят…

Но заглушил его слова величественный трубный глас в голове Бранда:

«Ты прошел Испытание!»

Что это значило, хеленд спросить не успел. Рухнула дверь под ударами топоров, и в дом ворвались трое мужчин в цветах королевского дома Аскании. На мгновение замешкались они, глядя на открывшуюся им картину.

И этого мгновения хватило, чтобы подняться.

Как странно. Трое против одного, — даже для столь умелого бойца, каким был Бранд, это был неудачный расклад. Возможно, он победил бы, но не без труда и не избежав ранений.

Однако священное копье как будто наполняло его силой. Казалось, королевские ловчие двигаются медленно, как будто под водой.

И особенно отчетливо видел Бранд каждую слабость, каждую уязвимость. Каждый момент, где одного из них можно поразить копьем.

Каждую возможность для убийства.

Вся схватка не заняла и нескольких секунд. С копьем Эормуна против топоров и тесаков, — это было даже как-то слишком легко.

Три удара.

Три трупа.

И что теперь?

Бранд не адресовал этот вопрос своему союзнику. Но тот странным образом понял.

«А теперь… время для тебя обзавестись своей собственной армией. Армией, что ты поведешь против недостойного принца и ложного короля.»

Услышав об устройстве замка Звездный Венец, Линетта не могла сходу определиться, считать ли его создателя гением или безумцем. К концу пути она определилась.

Это был законченный психопат, садист и мучитель.

Ингвар лишь разводил руками и клятвенно заверял, что он тут не при чем. Когда он родился, замок уже был таким. Да и отец его, король Беортхельм Суровый, не строил его, а отбил у мятежного вассала Ар’Одоакра.

Звездный Венец охранял единственный удобный перевал, ведущий в окруженную горами долину Гиатан. На перевале располагались массивные, величественные ворота, украшенные по бокам двумя огромными статуями древних воинов; огороженные стеной, к ним примыкали конюшня и небольшой гарнизон.

Однако основная часть замка располагалась выше. Оставив лошадей в конюшне, путники должны были пешком подняться по извилистой горной тропе, чтобы попасть к основным постройкам. Наверное, с точки зрения возможности оборонять замок против наступающего врага это было разумно.

Но по отношению к ногам гостей — вопиюще немилосердно.

На протяжении пути вверх по горе Ингвар поддерживал Линетту под руку; но к концу не хватило и этого. Через второе кольцо крепостных стен кесер вносил супругу на руках, как полонянку.

И именно в таком несолидном виде она предстала перед подданными.

— Господин, — худощавый и какой-то скользкий мужчина средних лет, одетый в характерную ливрею управляющего, преклонил колено.

— Мы ждали вашего прибытия.

Ингвар ответил надменным кивком.

— Встань, Анлих, ты знаешь, что я этого не люблю, — сказал он.

Управляющий с готовностью поднялся.

— Отчет по финансам подготовлен к вашему прибытию, — он кивнул на папку, которую прижимал к груди, с таким видом, будто ждал, что приехавший господин прямо с дороги станет изучать его отчет.

А потом, прикинув характер мужа, Линетта поняла, что ведь и правда стал бы.

Ингвар бывал милосерден к чужим слабостям, но не к своим собственным.

— Представишь мне его утром, — приказал Ингвар, — Мы с супругой устали с дороги. Надеюсь, покои как следует натоплены?

— Да, господин, — торопливо закивал Анлих, — Прислуга сделала все в лучшем виде.

— В твоих интересах, чтобы было так, — откликнулся кесер, — Пока свободен. Подготовь все к завтрашнему смотру.

Когда Анлих покинул их, Линетта тихонько шепнула на ухо мужу:

— Он мне не нравится.

Ингвар кивнул:

— Мне тоже. Но он хорошо справляется со своими обязанностями. И ворует вполне умеренно.

— Но все-таки ворует?..

Легкая улыбка тронула губы мужчины.

— Лучше знать, что у тебя воруют, чем не знать об этом. Особенно когда на протяжении многих лун не появляешься в своих землях и не можешь держать ситуацию под полным контролем. И в любом случае, от его действий я теряю меньше, чем потерял бы из-за неэффективного управления.

Донжон Звездного Венца был невысоким, приземистым и уходил большей частью в толщу скалы. Жить там постоянно Линетта точно не хотела бы: напоминал он скорее старую гробницу, чем жилое помещение. К счастью, думала так не одна она: прямо над ним был построен палас; деревянное трехэтажное здание с обширными окнами, прихотливыми скатами крыш и искусно расписанными стенами. В случае, если наступавшие враги прорвались бы за внутреннюю стену, его не предполагалось защищать: в этом случае оборонявшиеся организованно спустились бы в донжон, оставив палас на разграбление.

Палас был домом для мирного времени.

— Я завтра же прикажу подновить роспись, — пообещал Ингвар, не дожидаясь комментария супруги.

Потихоньку он привыкал к тому, что ее не устраивало безразличие, которое он проявлял к эстетической стороне своего дома.

Жарко пылал растопленный камин, окрашивая мрачноватый интерьер господской спальни множеством багряных бликов. По приказу Ингвара демон-волк подтащил поближе небольшой диванчик, обитый красным войлоком, и уложенная на него, чувствовала Линетта, как проникает тепло в вытянутые к огню гудящие от усталости ноги.

Лишь на несколько секунд отошел Ингвар, чтобы отложить четки с реликвариями демонов и раздать необходимые приказы. Человеческая свита Линетты не отправилась с ними в Гиатан: Брайан и Гленна должны были помочь хоть как-то держать под наблюдением ситуацию с столице. Но вот демонов кесер предпочел не оставлять без присмотра.

Потрескивание огня в камине и разливавшаяся по телу тяжесть усталости убаюкивали, не хотелось шевелиться. Хотелось просто расслабиться и лежать без движения, прикрыв глаза и отдыхая, — на самой границе между сном и явью.

Сквозь усталую дремоту почувствовала принцесса, как Ингвар снимает туфельки с её ног. Когда же он начал стягивать с неё чулки, Линетта неловко дернулась, чувствуя, как краска приливает к коже.

— Не надо, — пробормотала она, — Я с дороги, наверное… Неприятно пахну…

Она не смотрела на мужа, боясь увидеть насмешку в его глазах, но почему-то почувствовала, что он улыбается.

— Для меня ты всегда пахнешь возбуждающе, — сообщил он.

Слегка щекочущим касанием пройдясь по её ступне, Ингвар чуть надавил двумя пальцами в самый центр. Круговыми движениями он массировал усталые ноги, слегка смещаясь каждые несколько секунд.

В могучих, привыкших к мечу ладонях кесера крошечная ножка принцессы казалась хрупкой, будто цветок, что легко сломается в грубой хватке. Однако каким-то шестым чувством Линетта знала, что никогда он не причинит ей боли. Что все его прикосновения, одновременно сильные и бесконечно нежные, будут служить единственной цели — изгнать усталость и напряжение из её тела.

Не сдержавшись, Линетта слегка застонала. Никогда не задумалась бы она об этом.

Но после дневного перехода массаж ног был именно тем, в чем она нуждалась сильнее всего.

Минуло бесчисленное множество вечностей, когда к прикосновениям пальцев добавилось что-то еще. Иное прикосновение, уже не столько расслаблявшее, сколько будоражившее, возбуждавшее…

— Разве подобает кесеру целовать кому-то ноги? — нашла в себе силы спросить Линетта.

И снова скорее почувствовала она, чем увидела улыбку мужа.

— Любимой женщине — подобает, и еще как, — убежденно ответил Ингвар.

И вновь приложился губами к её ступне.

Теперь за прикоснованиями пальцев неизбежно следовали прикосновения губ. Массаж расслаблял её, но поцелуи не давали погрузиться в сон. Постепенно Ингвар позволял себе все больше. Не глядя вниз, Линетта ощутила, как он касается языком чувствительной кожи между пальцами.

И в этот момент она почувствовала, как внутри неё разгорается пожар.

Стон, что издала принцесса, показался пошлым ей самой. И будто в ответ на это Ингвар стал продвигаться. Аккуратно массируя её икры, он вновь и вновь целовал её, с каждым разом все выше и выше. Против своей воли Линетта согнула ноги в коленях — и не воспротивилась, когда супруг осторожно развел их в стороны.

И покраснела она, понимая, какое наводнение он там сейчас обнаружит.

Из-за подола платья Линетта не могла увидеть, что он делает, но почувствовала в полной мере. Нижняя рубашка, служившая бельем благородной даме, не могла защитить её от наглых, бесцеремонных, но настолько приятных прикосновений.

Сильные мужские руки гладили её бедра, а губы уже приникали к самому потаенному месту её тела. Жадный и долгий поцелуй казался невыразимо пошлым, но ни за что на свете Линетта не попросила бы прекратить.

Она не увидела, но почувствовала, как его язык проникает в её любовную пещерку. Умелыми, уверенными движениями он выводил прихотливые узоры по её внутренним стенкам.

И она принимала эту ласку без остатка.

Линетта стонала уже не переставая. Кажется, иногда она даже кричала, — но поручиться в том не могла. Ощущение какой-то нереальности происходящего заставляло её терять чувство времени. Казалось, что она не видела и не слышала ничего вокруг, казалось, в мире не осталось ничего, кроме болезненно-сладкой ласки где-то там, внизу.

Потому и не успела она заметить, как он вновь изменил положение. Лишь бессознательно отвечая на страстный, жадный поцелуй, она ощутила на языке солоноватый привкус, — и где-то на задворках восприятия мелькнула отстраненная мысль, что это её собственный вкус, вкус её женственности, её желания и её удовольствия.

Вкус, которым наслаждался её мужчина.

Сейчас уже все тело принцессы, казалось, пылало изнутри, бессознательно пытаясь податься навстречу. Развязанное, но так и не снятое до конца платье казалось нелепой, до странности неуместной преградой между двух огней. В какой-то момент пожелала Линетта, чтобы оно просто исчезло.

Впрочем, задранный подол не защищал её ниже. Там, где средоточие его желания пристроилось к её призывно приоткрытым лепесткам.

И от осознания, что сейчас случится, от мысли, что наступил момент, что являлся ей и в мечтах, и в кошмарах, по всему телу пробежала сладкая дрожь.

— Не бойся, — шепнул Ингвар, обдавая жарким дыханием её ушко, — Будет немножко больно. Но это быстро пройдет.

И он соврал, — в первый и последний раз он соврал ей.

Боли не было.

Когда наутро за окном забрезжил рассвет, Линетта открыла глаза. Странно, но несмотря на бессонную ночь, она чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. От новых ощущений кровь, казалось, бурлила в венах; хотелось петь и плясать. Как будто мир вокруг обрел новые, доселе незнакомые ей краски.

Прикосновение обнаженных тел будоражило. Линетта помнила, что выходя на второй заход, Ингвар вчера все-таки снял с неё одежду, и теперь, обнимая её сквозь сон, прижимался к ней всем телом, и даже иллюзорная преграда нижней рубашки не разделяла их.

Отброшенное платье лежало прямо на столе, поверх мужниного плаща. Очень неаккуратно.

Но ночью ни Ингвару, ни Линетте не пришло в голову об этом задуматься.

Переведя взгляд, она смогла рассмотреть почти терявшийся на красном войлоке след крови — знак того, что этой ночью она окончательно стала женою — не только перед богами и людьми, но и перед самой собою. Вспомнилось, как в их «первую брачную ночь» Ингвар окрасил простыню своей кровью, чтобы в глазах людей подтвердить консумацию брака. Все потому что тогда она слишком боялась того, что будет.

Какой же дурой она себя чувствовала теперь, вспоминая об этом!

А с другой стороны, кто мог сказать заранее, что все будет прекрасно? От старших подруг Линетта наслушалась самого разного, и если одни рассказывали о первой ночи как о прекраснейшем воспоминании своей жизни, то другие — как о сущем кошмаре.

То, что Ингвар тоже проснулся, она поняла, когда обнимавшие её руки пришли в движение. Пока одна ладонь накрыла её грудь, другая с недвусмысленными намерениями забралась между ног.

— Ах…

Чуть повернув голову, Линетта встретила синий взгляд мужа. Ложью были слухи о том, что его взгляд привораживает женщин, она уже знала; но сейчас ей казалось, что он околдовывает её безо всяких демонских чар.

Что в его объятиях она теряет волю.

— Разве нас не ждут?.. — прошептала принцесса, не пытаясь, однако, сопротивляться.

И улыбнувшись, Ингвар склонился к ней для поцелуя.

— Это моя земля. И ждать нас будут столько, сколько я пожелаю.

На это возразить ей было нечего.

Да и не очень-то хотелось.

К завтраку Ингвар и Линетта спустились счастливые, но голодные как волки. Трапезный зал паласа Звездного Венца был на удивление просторен и светел; сквозь ажурные окна в изобилии проникали солнечные лучи. Широкий стол явно был поставлен при одном из прошлых владельцев замка — из тех, кто любил собираться на трапезу с большим количеством гостей.

В свою очередь, кесер с принцессой завтракали вдвоем, не считая слуг, подносивших блюда и разливавших вино.

Так прошла первая перемена блюд, после которой они единодушно решили сделать небольшую паузу. И чтобы не терять зря времени, Ингвар велел пригласить своих людей.

— Господа, — начал он, — Я представляю вам свою супругу, принцессу Вин’Линетту из Данаана. Вашу госпожу. Служите ей, как служили бы мне, и почитайте её в семь раз сильнее.

Решив не вставать, Линетта изящно склонила голову, приветствуя выстроившихся перед ней четырех человек.

А муж её уже начал представлять их поочередно:

— С Вин’Анлихом ты уже знакома. В его ведении финансы моего лена, налоги и торговля. Рядом — Бей’Ферн. В моих владениях он совмещает функции шерифа, командующего гвардией и инструктора ополчения.

Это был невысокий, но очень крепко сложенный мужчина, весь заросший густой черной бородой. Глядя на него, Линетта на секунду задумалась, так ли уж сильно его рука уступает в обхвате её талии.

— Разве на эти должности нет отдельных людей? — полюбопытствовала она.

Не то чтобы она претендовала, что лучше мужа разбирается в военном деле.

— Этого не требуется, — пояснил Ингвар, — Со второго года войны ополчение Гиатана практически не созывается. В бой я веду демонов, а Ферну приходится только управлять гарнизоном на перевале и изредка собирать отряд, если в долине заведутся разбойники.

Бородач подтверждающе кивнул:

— Иногда я скучаю по возможности размяться с настоящим противником, милорд.

Принцесса могла его понять. Да только после всего, что она видела, не с этим ассоциировалась у неё война.

Третий гость показался ей немного странным. Худощавый, симпатичный парнишка, он казался смуглым даже по меркам южного Данаана. Впрочем, после комментария Ингвара все встало на свои места:

— Это Даул. Не удивляйся, он из Шайтара. Я выкупил его во время одного из своих путешествий. Формально он считается моим рабом; но в науках разбирается, как не всякий придворный ученый.

— Среди придворных ученых мало кто разбирается в науках по-настоящему, моя госпожа, — негромко прокомментировал Даул, поклонившись.

Острота языка восточного раба Линетте понравилась.

— И наконец, последний из моих помощников — пастырь Брук. Напомните, пожалуйста, святой отец, сколько я не исповедовался?..

Сгорбленный длиннобородый старик вздохнул, будто услышал старую и давно надоевшую шутку.

— Двенадцать лет, милорд. И ваша последняя исповедь потрясла своей лаконичностью. Она уместилась всего в два слова.

— В два? — принцесса изрядно удивилась. Она полагала, что уж о чем, а о своих грехах её супруг может разглагольствовать часами.

— И что же это были за слова?..

— «Я родился».

Линетта прыснула от смеха. Она оглянулась на мужа, но тот, кажется, разделял её веселье.

Её любовь приглушала его боль.

— В любом случае, отец Брук играет важную роль в управлении провинцией, — заметил Ингвар, — Даже если я и не верю в Эормуна, в него верят жители Гиатана. Святой отец бдительно следит за тем, чтобы эта вера не создавала… проблем.

— И вы мне в этом совсем не помогаете, милорд, — снова вздохнул священник, — Мне стоило больших усилий объяснить прихожанам приказ, что вы отдали перед своим прибытием.

— Что за приказ? — заинтересовалась Линетта.

Ингвар сдержанно улыбнулся:

— Не портите сюрприз, отец Брук. Я все покажу после завтрака.

И по его сигналу слуги подлили вино.

А после завтрака Ингвар повел Линетту через сад паласа Звездного Венца. Сад казался столь же запущенным, как и сад в его столичном поместье; однако к своему удивлению, Линетта поняла, что здесь недавно проводились какие-то работы.

И лишь ступив на берег горного ручья, она поняла, что именно это были за работы.

— Я ведь чувствовал, что тебе тяжело быть отделенной от своего народа, — сказал Ингвар, как будто желал объясниться и оправдаться, — Своей культуры… Своей веры.

Шесть каменных статуй были сориентированы по сторонам света в полном соответствии с требованиями данаанских жрецов и колдунов. Опустила кончики пальцев в ручей Судьбоносная. Пылал священный огонь на ладонях Очищающего. Возвышался над всеми Незыблемый. Раскинула руки Легкокрылая. Окружен был цветами образ Встречающего, и рыдала Провожающая на круге выжженной земли.

Лишь Зверя здесь не было.

— Ты построил для меня святилище? — медленно переспросила Линетта, — Святилище Шести Богов?

Ингвар молча кивнул. Казалось, он перестал дышать, ожидая её реакции.

— Ты понимаешь, как отнесутся к этому в Аскании, когда узнают? — спросила девушка.

В ответ он безразлично пожал плечами:

— Я и так отродье Зверя. Знаешь, это дает определенную свободу. Можно сделать то, чего хочешь, не оглядываясь на других.

Секунды Линетта молчала, пораженная. Она не могла найти нужных слов.

А потом вдруг поняла, что не словами нужно отвечать.

И их новый поцелуй случился перед образом Встречающего.

Древние говорили, что лишь тот побеждает в войне, кто в ней не участвует.

Глядя на живописные пейзажи Гиатана, легко было с этим согласиться. Восемь лет войны, разорившей как Данаан, так и Асканию, для этого края прошли где-то в отдалении. На призыв короля Ингвар являлся с дюжиной демонов, пока его крестьяне и ремесленники продолжали свой каждодневный мирный труд.

И пусть этот труд был тяжелым, местами грязным, порой неблагодарным, — но это была мирная жизнь, которая вела провинцию к процветанию.

Та жизнь, о которой разоренные войной провинции могли только мечтать.

Деревня Купель располагалась полумесяцем на берегах озера Скиавар, в водах которого по легенде Эормун закалил свое копье, не дав ему расплавиться в драконьем огне (каким образом он запихнул плавящееся копье в воду, легенда умалчивала). Точнее, формально это были две деревни: Большая Купель и Малая Купель; однако с годами они разрослись до такой степени, что ныне их околицы располагались в шаговой доступности, и жители обеих деревень ходили друг к другу в гости, как к соседям. Большая Купель была одной из житниц северной Аскании; пшеницы и сахарного тростника, что здесь выращивали, хватало как для нужд Гиатана, так и для торговли с тремя соседними провинциями. Малая Купель была в первую очередь поселением кузнецов и рудокопов: отсюда было рукой подать до горного карьера, где добывали железо, медь и другие металлы. За глаза жители Большой Купели называли жителей Малой «дятлами» (ибо долбят камни, как дятел дерево), а те их — «землеройками» (ибо копаются в земле), но при этом для всех остальных они были одной единой Купелью.

Разумеется, не представлялось возможным собрать вместе всех жителей обеих Купелей: крестьянский труд не терпит праздности, и в каждый момент времени изрядная часть деревни была занята своим каждодневным трудом. Однако по приказу Ингвара Ферн озаботился тем, чтобы на торговую площадь Большой Купели пришло хотя бы по одному человеку от каждого двора обеих деревень.

Столько же, сколько при ином правлении ушло бы на войну.

Ингвар окинул взглядом собравшуюся толпу, безотчетно подумав, насколько привык за время мотаний по приграничью и жизни в столице видеть преобладание женщин и детей над мужчинами. Здесь, в мирном Гиатане, такого не было: сейчас среди собравшейся толпы если и было женщин и детей немного больше, то лишь потому что мужчины в большинстве трудились в полях и забоях. И с непривычки это смотрелось немного странно.

Хоть и было абсолютно правильно.

— Я не буду произносить долгих речей, — начал Ингвар, — Как знают большинство из вас, я не особенно их люблю.

Народ безмолвствовал. В юности недостойный кесер пробовал завоевать сердца людей, но так у него ничего и не вышло.

Ни мудрое правление (а он без ложной скромности считал свое правление мудрым), ни щедрость, милостивость и целенаправленная работа над своим образом не могли перебить эффекта от потустороннего сияния синих глаз.

Родившийся чудовищем чудовищем и умрет.

— Ближайшую луну я проведу с вами, — продолжал Ингвар, — И надеюсь, что в это время не случится никаких… эксцессов вроде тех, которые мой верный Анлих покрывал в своих отчетах в столицу.

Он коротко кивнул в сторону управляющего.

— Кроме того, — продолжил он, — Я хочу представить вам свою супругу, принцессу Вин’Линетту. Я не приказываю вам любить её: если в вас есть хоть капля здоровой оценки действительности, то вы полюбите её и без моего приказа. Но я приказываю вам подчиняться ей и проявлять к ней уважение. Как к единственной и полновластной госпоже этих земель.

Он не ожидал, что его слова немедленно поставят под сомнение, — но как ни странно, это случилось.

— Цена предательства! — раздался выкрик из толпы.

Ингвар не стал приказывать что-либо: ему хватило легкого изменения взгляда, чтобы собравшиеся крестьяне торопливо расступились, отшатываясь, как от чумного, от смельчака. Оставшись без прикрытия толпы, тот изрядно струхнул, но все же посмотрел в демонские глаза.

Это был худощавый светловолосый юноша лет пятнадцати, с выраженными острыми скулами и довольно красивым лицом. Достаточно новая, искусно вышитая одежда выдавала в нем выходца из довольно зажиточной семьи, но кисть правой руки отсутствовала, — насколько помнил Ингвар, еще семь лет назад юный Бей’Эдрик лишился её, отдавив тележным колесом. Из-за этого он был практически непригоден к физической работе, но обладал редким для деревни умением читать, потому бесполезным нахлебником ни в коем случае не считался.

— Пока наши воины сражались в Данаане, — продолжил он, — Вы все прятались, как трусы! Вы сидели в безопасности, пока наши братья проливали кровь! Так мало того! Наш господин вел переговоры с врагом! Он убедил короля заключить мир, предав нашу страну, нашу святую веру, ради женской…

Договорить ему не дали. Повинуясь жесту Ингвара, Ферн собственноручно заткнул ему рот. Не обращая внимания на возмущенное мычание, кесер ответил:

— Любой мужчина, что высказался бы в таком тоне о моей супруге, получил бы от меня немедленный вызов на дуэль. Любой мужчина, что призывал бы к войне, в которой ему заведомо не придется участвовать, заслужил бы мое презрение и насмешки.

Он бросил взгляд сверху вниз на затихшего Эдрика.

— Но сейчас я не вижу перед собой мужчину. Я вижу глупого и дурно воспитанного мальчишку. Поэтому Бей’Ферн, будьте любезны преподать ему урок.

Толпа ворчала и роптала на жестокость, которую кесер проявлял к невинному ребенку, но шериф выполнял приказ без колебаний. По его указанию один из стражников протянул розги, пока другой прижимал дерзкого юнца к деревянной колоде.

— Подождите! — сказала вдруг Линетта.

Все взгляды обратились к ней. Явно играя на публику, принцесса чуть поклонилась мужу, выражая демонстративную покорность, какой никогда не проявляла наедине.

Для всех она просила о милости, — хотя оба знали, что он будет счастлив исполнить её желание.

— Подождите, — повторила она, — Мой супруг, вы правы. Это всего лишь дурно воспитанный мальчишка. Однако, мне кажется, он совсем не глуп, и из него может выйти толк.

Ингвар скептически бросил взгляд на Эдрика. Не казалось ему, что этот юнец хотя бы хочет, чтобы из него вышел толк.

— Ты так считаешь?..

— Мне так кажется, — поправила принцесса, — В любом случае, что я теряю? Разве ваша охрана не защитит меня от однорукого калеки? И разве не стоит дать шанс каждому? Привечая чужака как брата, как велят то Заветы Эормуна?

— И ты предлагаешь оставить без наказания того, кто оскорбил тебя?

От синего пламени демонских глаз мальчишка задрожал против воли. Можно сколько угодно проявлять юношескую храбрость и дерзость, страх перед этим сиянием уходил корнями во времена Правления Зверя.

— Я прошу вас дать его мне в услужение, — пропела девушка, входя в роль покорной супруги, — Поверьте мне, я не дам ему спуску.

Какое-то время Ингвар смотрел на неё. Он не понимал её задумки. С его точки зрения жестоко наказать того, кто оскорбил его женщину, было совершенно естественным решением. Тьма внутри него буквально требовала этого, и он чувствовал, что после последнего разговора со Зверем её влияние на него неуловимо усилилось.

Сейчас он был полностью убежден в том, что проявил неоценимое милосердие уже в том, что не убил наглеца и не покалечил.

Однако небесные глаза Линетты говорили четко: она всем сердцем хочет, чтобы он принял иное решение. Она верит в то, что сможет достучаться до мальчишки, не прибегая к насилию. Рано или поздно он будет служить ей не за страх, а на совесть.

Она верила в это.

И хоть сомневался в этом Ингвар, не мог он помыслить о том, чтобы эту веру разрушить.

Слишком хрупка была она и слишком драгоценна.

— Анлих, — не оборачиваясь, бросил кесер, — Прикажи выдать ему ливрею замкового слуги. И пусть ему объяснят правила.

В глазах мальчишки плескалась искренняя ненависть, но даже когда Ферн отпустил его, он не посмел более дерзить. Казалось, заготовленные слова застряли у него в горле.

— Ты должен быть благодарен прекрасной Вин’Линетте, — заметил Ингвар, — За её милосердие и за то, что сдерживает мою темную натуру.

Судя по гордой позе новоявленного слуги, намека он не понял.

— На колени! — повысил голос кесер.

И сверля господ ненавидящим взглядом, юный Эдрик повиновался.

Оставляя новоявленного слугу в цепких руках супруги, Ингвар немного волновался, но лишь немного. Линетта была доброй, нежной, милосердной. Она казалась мягкосердечной. Но глубоко ошибся бы тот, кто принял бы её доброту за слабость, а нежность за уязвимость.

Под бархатной перчаткой скрывался железный кулак.

Поэтому Ингвар не сомневался, что при необходимости может оставить на неё свой замок и своих подданных: оставаясь милой и обаятельной, она тем не менее не даст никому спуску. А для физической защиты были как Ферн и его стражники, так и присматривавшие за ней проклятые тени.

А причина оставить её была: еще в деревне Ингвар увидел кружащего в небе ворона с синими глазами. Верный шпион и посланник, отправленный еще из столицы с ворохом поручений, вернулся с важными новостями, и что-то подсказывало, что новости те были не из приятных.

— Докладывай, — сказал он, когда Ворон вернулся в реликварий.

Голос демона слышался, казалось, откуда-то изнутри тела, гарантируя, что их никто не подслушает. От слуги-человека Ингвар не стал бы выслушивать тайное донесение на открытой местности.

— Золотые демоны скрываются на самых глубоких слоях Бездны. Они не выходят на охоту в мир смертных, подпитываясь напрямую от Зверя, поэтому люди о них ничего не знают. Пока что их немного, всего около полусотни. Но постепенно их количество будет расти.

— Что-нибудь по поводу их возможностей? — уточнил Ингвар.

— Не отличаются от обычных проклятых теней ничем, кроме цвета. Большинство имеют предметную форму, исключения — Грифон, Лев, Пес, Единорог, Голубь, Бык и Олень. Все они довольно молоды и еще не успели набрать силу; однако благодаря людям они накапливают её стремительными темпами, даже не покидая Бездну. Сейчас в тварном мире находится лишь один из них: золотой демон-Копье.

— Тот самый, реликварий с которым подкинули Бранду во время казни, — задумчиво кивнул Ингвар, — Ты выяснил, где он находится теперь?

В этом состояло второе задание посланника. Отыскать Бранда и его колдовское оружие в тварном мире. Несомненно, поисками его занимались и королевские ловчие. Но только невысокого мнения был о них Ар’Ингвар.

Прежде всего потому что не был уверен в их лояльности.

В ответ на простой, казалось бы, вопрос демон-Ворон явственно замялся.

— Вам не понравится то, что я расскажу вам, мой господин, — отметил он.

— Да говори уже! — поморщился кесер.

Как будто он и без того не знал, что в ближайшее время то, что он услышит о делах во внешнем мире, будет нравиться ему все меньше. Верхушка заговора все еще не обезврежена. Зверь привел в движение невиданные ранее колдовские силы.

А он, вместо того, чтобы со всем этим разбираться, вправляет мозги обнаглевшим юнцам!

— След Копья теряется в южном Везире, — в голосе птицы послышался вздох, — Скорее всего, он там все еще вместе с хелендом Брандом. Но вот соваться в эту провинцию я не рискнул и вам пока что не советую.

— Какова причина? — осведомился Ингвар, удерживая вспышку гнева.

Тьма внутри него не допускала никакого неповинования и непрошенных советов от слуг. Тот, кто позволял себе подобное, должен был быть наказан. Однако сдерживать её Ар’Ингвар Недостойный привык с детских лет.

И несомненно, у того, что фактически бессмертный демон что-то делать «не рискнул», причина должна была быть веской.

— Потому что Везир охвачен нашествием живых мертвецов.

Несколько секунд Ингвар молчал.

— Их контролирует Копье, — уверенно сказал он.

Сидящему в реликварии демону нечем было кивать, но ощущение было вполне явственным.

— Копье направляет их, — поправил он, — Люди превратили его в символ — символ слепого фанатизма. Эти мертвецы отличаются от тех, что подчинялись Костяным Колокольчикам. В их действиях нет гармонии, нет организации, нет структуры. Лишь жажда крови и стремление уничтожать врагов. Так идут за символом Копья живые люди, и так пойдут за демоном Копья немертвые.

Ингвар вспомнил то, что не раз видел и на войне, и после войны. «Он враг! Он не человек! Сожги его!». «Он враг! Он семибожник! Уничтожь его! Разори его деревню!». «Она враг! Она данаанка! Насилуй её! Во имя Эормуна!».

Порой ему казалось, что люди, шедшие за верой Эормуна, превратились в кровожадную нежить еще при жизни. Без всякого колдовства, безо всяких демонов.

Порой ему казалось, что та же Тьма, что грызет его изнутри, поглощает и их души. Что каждый из них — такое же демоническое отродье, как и он сам. Но только на самом деле это было ошибкой. На самом деле все было гораздо проще и одновременно сложнее.

Когда он заменяет совесть, Свет отличается от Тьмы лишь названием.

Ангел, что ненавидит, ничем не отличается от демона.

— Мне нужно, чтобы ты снова отправился в путь, — сказал Ингвар, — Пока что я буду выполнять королевскую волю и оставаться в Гиатане. Но к моменту, когда Этельберт поймет, что не справится без меня, у меня все должно быть готово. Я напишу два письма. Одно для Вин’Элле, другое для Ар’Освира. Первое доставишь лично в руки. Второе ты должен будешь передать через посыльного-человека: велик риск, что демона Освир просто не станет слушать. После того, как передашь оба письма, ты должен будешь снова отправиться в Бездну. Мне нужна информация о тех из золотых демонов, кто тоже имеет предметную форму реликвий Эормуна: я почти уверен, что когда к Бранду начнут приходить сторонники и прихлебатели из числа людей, Копье предложит ему отдать им эти «чудотворные реликвии». Если сомневаешься, что искать, поищи список в замковой библиотеке перед отлетом. По возвращении из Бездны снова навести Элле и Освира и возьми у них ответные письма. Доставишь их мне. На обратном пути очерти границу территории, охваченной нашествием нежити, и по прибытии в Гиатан нанеси на карту. Мне нужно знать, как быстро оно распространяется.

— Будет исполнено, мой господин.

Сгусток энергии в реликварии передал образ поклона. Какое-то время он молчал. А затем все-таки поинтересовался:

— Вы намерены рассказать об этом госпоже Вин’Линетте?

— Чуть позже, — поморщился Ингвар, сдерживая раздражение.

Он никогда не любил, когда в речи Ворона появлялись такие нотки, — заинтересованные, участливые, какие-то покровительственные и даже неуместно-теплые.

Слишком уж явственно напоминали они про слух, что именно этот демон был его настоящим отцом.

— Когда определюсь с дальнейшими действиями. Пока все, что даст ей этот разговор, это ненужные волнения. Да, кстати. Передай Крысе, чтобы следил за Бей’Эдриком. Не нравится он мне. Чувствую я, что не просто так он заявил о себе именно сейчас.

Думал Ингвар над тем, следует ли ему приказать что-то еще. По-хорошему, следовало связаться еще и со своими людьми в столице, но пока что это терпело. Не стоит слишком распыляться. Армия нежити была сейчас главным приоритетом.

— Отправляйся сразу же, как восстановишь силы, — приказал он напоследок.

После чего направился туда, где оставил шерифа.

— Ферн! Необходимо увеличить численность и боеготовность ополчения. Проведи дополнительный набор и учения лучников. Скорее всего, нам придется встречать врага на своей территории.

Этельберт чуть помедлил. Он оставался невозмутимым и держался спокойно и величаво. Но если бы нашелся тот, кто заглянул бы в тот момент в голову королю, тем, что он почувствовал бы, оказался бы дикий страх.

Король боялся. Всегда, что бы он ни делал, за ним стоял кто-то другой. Кто-то сильный, надежный, на кого можно опереться.

Отец.

Мать.

Брат.

Но нынешний бой был должен принять один.

— Господа, — начал он, — Прошу вашего внимания. Уже давно по нашему королевству ходят тревожащие меня слухи, и сейчас, я полагаю, самое время расставить точки.

Сегодня в тронном зале собрались практически все придворные, включая как министров, так и свиту Вдовствующей Королевы. Здесь же была и церковная верхушка во главе с предстоятелем, и почти полный тинг.

Из всех тингванов не было разве что Ингвара.

Как бы ни был ему благодарен за все Этельберт, нельзя было позволить этой ситуации превратиться в настоящий бой. Есть люди для войны, и есть люди для мира. И к сожалению, старший брат принадлежал именно к числу первых. Находил в этом король определенную горькую иронию. Долгие годы и массу усилий положил Ар’Ингвар Недостойный на то, чтобы прекратить войну и добиться прочного мира между Асканией и Данааном.

Лишь в самые темные ночи наедине с собой безмолвно признавая то, что в мире, что он создавал, самому ему места нет.

— Здесь, перед всем цветом знати Аскании и перед ликом Эормуна, я объявляю, что мятежник Ар’Бранд не имеет никаких прав на престол. Он также не имеет отношения к святой церкви Эормуна; он является ересиархом, и вся его колдовская мощь — от Зверя. Если кто-то из присутствующих желает оспорить сказанное, у него есть возможность сделать это здесь и сейчас.

Знать переглядывалась, и хоть знал Этельберт, что многие из присутствующих прислушивались к словам мятежников, выйти и высказать свое мнение открыто никто не рисковал.

И потому он продолжил:

— В таком случае я оглашаю указ. Всякий, кто повторяет слова мятежников и сомневается в божественном праве потомков Эормуна, да будет обвинен в семибожии и казнен, как демонопоклонник. Пусть пламя Эормуна очистит его душу. Я сказал.

Он сказал. Этельберт старался вложить в свою речь все то величие, что когда-то придавало словам отца такой вес, что люди подчинялись ему даже без стражи и палачей.

Только вот почему, говоря это, он сам чувствовал себя не всесильным королем, а лишь напуганным маленьким мальчиком?

— Я полагаю, что ни у кого из присутствующих нет в этом сомнений, — первым нашелся, что сказать, отец Бернар, — Народ Аскании избран Эормуном. И пока им правят Его потомки, Тьме не суждено одержать верх. В каком бы обличье она ни воплощалась.

— Вы интересный человек, отец Бернар.

Эти слова сказал ему Этельберт, прогуливаясь по саду после окончания церемонии. Сейчас они были наедине. И маски можно было приспустить.

По крайней мере, их первый слой.

— Вы помогли Ар’Бранду сбежать с места казни, — продолжил король, — Но сегодня вы поддержали меня против него. Вы также пытались убить моего брата. Но вместе с тем, мне известно, что именно благодаря вам не увидело свет коллективное прошение о его аресте и казни. Боюсь, что в ваши мысли бывает достаточно сложно проникнуть.

Старик улыбнулся улыбкой доброго дедушки. Глаза его подслеповато щурились, и ни за что не признал бы случайный наблюдатель в нем одного из самых опасных людей в стране.

— Мои мысли предельно просты и, я бы даже сказал, примитивны, Ваше Величество. Я служу своей стране и своему богу. И если что-то пойдет им во благо, я сделаю это. Так подобает поступать достойному пастырю.

— Боюсь, я не вполне понимаю вас, отец Бернар, — признался король, — Я не могу понять, что именно вы считаете благом для страны.

— Уж точно не данаанца на троне, — заметил предстоятель, — Ар’Бранд был полезен на определенном этапе. И разумеется, я не мог позволить ему бездарно умереть. Но теперь, когда он принес Хаос в южные земли, все его действия льют воду на мельницу Зверя.

— И вы хотите сказать, что не знали, что он это сделает, когда подбросили ему кристалл? — искоса посмотрел на него Этельберт.

Какое-то время они прогуливались в молчании. Дворцовый сад цвел и благоухал, как будто пытаясь контрастом скрыть то, что происходит за пределами дворца.

Скрыть надвигающуюся бурю.

— Я знал это, — сказал вдруг Бернар, — Я знал, что спасшись с костра, Бранд станет знаменем для недовольных. Все бунтовщики, все семибожники, все предатели будут стекаться под его знамена.

— Иными словами, вы все-таки добились своей войны, — сделал вывод Этельберт.

Священник кивнул:

— Когда вы разгромите предателей, настанет время для ответного удара. Неужели вы думаете, что он действует по собственной инициативе?

— Вы опять про Данаан? — вздохнул король.

— Данаан. Трир. Шайтар. Все они нам не друзья. Таков завет Эормуна: пусть место чужака займет брат твой. Только так мы сможем покончить с семибожниками окончательно.

— Мой брат считает, что единственные семибожники тут — вы сами, — указал Этельберт.

— Простите за прямоту, Ваше Величество, но ваш брат глуп. Он считает, что может контролировать силы, которыми отмечен с детства. Но это ложь. Зверь всегда хитрее. И кесер Ар’Ингвар служит ему, сам о том не подозревая.

Этельберт поморщился. Речи Бернара не казались ему правильными, он видел в них изъян.

Но спорить с ними он не мог.

Он слишком хорошо видел чудовищную сторону своего брата.

— Тогда почему вы помешали прошению? — спросил он вместо этого.

Хотя видит Эормун, хотел он сказать совершенно иное.

— Сейчас оно не имеет смысла, — просто ответил предстоятель, — В нем нет ничего нового. Это всего лишь новое разбирательство, что отняло бы у Вашего Величества время и внимание, — тогда, когда вам следует полностью сосредоточиться на борьбе с семибожниками на юге.

— Иными словами, если бы у них на него что-то было, вы не стали бы им мешать, — сделал вывод Этельберт.

Предстоятель эормингской Церкви покровительственно улыбнулся:

— Ваше Величество, я полагаю, что в данном вопросе сослагательное наклонение до крайности неуместно. С самого рождения ваш брат танцует на лезвии ножа. Но даже самый искусный танцор однажды ошибется, и нож разрежет его плоть. Однажды перед вами неизбежно встанет выбор: ваша братская любовь… или будущее нашего королевства. И я могу лишь молить Эормуна, чтобы когда это случиться, вам достало мужества сделать правильный выбор.

Когда ближе к вечеру двери покоев за ним закрылись, Этельберт чувствовал себя усталым и разбитым. Странно, вроде бы и не занимался он сегодня ничем трудоемким. Ведь доводилось в свое время ему и целыми днями держаться в седле, ночуя в полях, и сутками не спать, вникая в срочные донесения, и размахивать мечом, рубя врагов, пока рука не окажется просто неспособна его удержать. Сегодня он не был занят ни тем, ни другим, ни третьим: по сути, все, что он делал в последние дни, это разговаривал с людьми.

Да только слишком многое стояло на кону. Да только не на кого было ему положиться, кто мог бы подстраховать или хотя бы поддержать.

И постоянный страх сделать что-то не так, допустить фатальную ошибку, выматывал сильнее, чем любая физическая и умственная нагрузка.

Сквозь тяжкие размышления король почувствовал, как на плечи ему легли нежные девичьи руки. Ханна… Он почти забыл о её присутствии, причем далеко не в первый раз. Скромная и молчаливая супруга умудрялась легко затеряться, но вместе с тем всегда была рядом. Она была единственной, кто не пытался давить на него и заставить делать то, что ей было нужно.

И именно поэтому с ней было так легко.

— Мой супруг, вы опечалены, — пропела она, — Оставьте все проблемы там, снаружи. Я здесь. Я с вами.

Её маленькие, изящные руки на удивление умело, проворно и уверенно массировали его плечи, и под их прикосновениями Этельберт чувствовал, как усталость тела постепенно уходит.

Жаль, что разум нельзя расслабить так же легко.

— Вот только жаль, что проблемы останутся снаружи в лучшем случае до утра, — тяжело вздохнул он, — Я могу забыть о них сейчас, но завтра я услышу новое прошение от высшей знати и новый призыв к войне от отца Бернара.

И новый зловещий намек, — этого он не сказал. Слова Первосвященника, дерзкие, жестокие, но исполненные темной мудрости слова до сих пор не желали ни на минуту покидать его голову. Он понимал, тысячу раз понимал, что отец Бернар был по-своему прав.

И Ингвар был по-своему прав. Они оба были по-своему правы. Это самое страшное. Самое страшное, что только может случиться в жизни.

Легко сражаться за Добро против Зла. Но что делать, когда Добра и Зла больше нет?

Когда противостоят друг другу две равно правых стороны, значит ли это, что выбрать любую из них — значит пойти против правды? И значит ли это, что раз ты идешь против правды, значит, в любом случае сражаешься за ложь?

— Но разве вы не заслужили мира? — спросила Ханна, — Ведь вы столько лет сражались. Восемь лет… Вы проливали кровь ради Эормуна. Ради своей страны. Ведь вы устали, мой супруг.

— Устал, — согласился Этельберт, — Устал. Много лет как. Ты представить не можешь, как я устал.

Да только кому и когда это было интересно. Если бы он сказал что-то подобное, пока был жив отец, то услышал бы в ответ лишь презрительное обвинение в слабости. Король не имеет права устать. Король должен нести свое бремя.

Как-то раз, еще в юности, Этельберт спросил у отца, неужели ему не тяжело носить порой часами на голове добрых семь фунтов золота. Какой смысл носить на голове столько металла? Это ведь даже не шлем, способный уберечь от меча или стрелы. Неужели без короны подданные не узнают собственного короля?

В ответ на это король Беортхельм Суровый улыбнулся — холодной, волчьей улыбкой, какая чаще всего посещала его жесткое лицо:

«Если однажды, в минуту помрачения, ты поверишь, что быть королем может быть легко, ты умрешь. Если однажды, в минуту помрачения, ты выберешь легкий путь, ты умрешь. Если однажды, в минуту помрачения, ты предпочтешь облегчить себе жизнь, ты умрешь. Может быть, не сразу. Может быть, твое тело еще проживет пару лун или даже лет. Но твоя судьба будет предрешена в тот момент, когда тебе в голову пришла такая глупость. Для того на самом деле и нужна корона. Как бы к концу церемонии ни болела под её весом твоя шея, ты не должен и помыслить о том, чтобы снять её, пока не станет можно. Это отучает от жалости к себе. А сейчас — марш в библиотеку! Если вечером не ответишь хоть на один вопрос по каноническому праву, останешься без ужина!»

— Я понимаю вас, мой супруг, — прошептала Ханна, прижавшись к нему со спины, — Я понимаю вас, как никто. Вы можете мне довериться. Доверьте мне свои слезы. Доверьте мне свои страхи. Расскажите мне все, что вас гложет.

— А что гложет тебя? — спросил король, — Я ведь никогда не спрашивал тебя. Каково это, уехать из родной страны? Жить на чужбине, выйти замуж за человека почти в полтора раза старше тебя? Думала ли ты когда-нибудь, что возможно, решение выйти за меня замуж было фатальной ошибкой в твоей жизни?

Девушка, кажется, замерла от изумления.

— Я никогда ни о чем подобном не думала. Мой супруг, я люблю вас всем сердцем. Я полюбила вас еще до встречи. Молю, если вы недовольны мной…

— Оставь это, — поморщился Этельберт, — Я тобой доволен. Я очень тобой доволен.

Повернув голову, он слегка поцеловал её запястье.

— И кстати, хотя бы сейчас обращайся ко мне на «ты». Хотя бы когда мы одни, я хочу почувствовать, что я не король, а просто мужчина.

Ханна промедлила с ответом.

— Я постараюсь… Этельберт, — она слегка запнулась перед непривычным асканийским именем.

Или перед столь странным для неё обращением к королю?

— Тогда в эту ночь, — продолжила она, — Забудь, что ты король. Забудь, что должен вести себя как король. Доверься мне.

Доверься мне. Слова, которые не должен слышать ни один король. Слова, которым ни один король не должен верить.

Доверься мне.

Как наяву услышал Этельберт пренебрежительный смех отца. Невозможно было представить, чтобы Беортхельм Суровый позволял себе проявить слабость хоть перед первой супругой Фридесвайд, хоть перед второй супругой Эдитой.

Быть может, потому ни одна из них так и не смогла тронуть его сердце.

Презрительный смех, что слышался из-за Последней Грани, умолк, потонул в тихой ласке девушки. Ханна была здесь, рядом, и каким-то шестым чувством Этельберт понял, что она поддержит его.

Даже если он будет слаб.

— Расскажи мне, Этельберт, — повторила она, — Расскажи мне, что тебя гложет.

И он рассказал. Рассказал ей все. Сначала он рассказал о разговоре с отцом Бернаром. О беспорядках на юге страны и слухах о том, что Ар’Бранд — Избранный Эормуна. О давящем на него дворянском собрании, требующем решительных действий. О своем чувстве вины перед братом — и понимании, что эта вина будет становиться только больше.

Постепенно все меньше говорил о непосредственных делах: не в них была его проблема. Не так важно было для него, чего хотел от него Бернар, чего Ингвар, а чего вдовствующая королева. Гораздо важнее, что для всех для них он всегда был тем, кто должен стать орудием их воли.

И никого не интересовало, чего он сам хочет.

Ингвар хотел мира. Он верил в то, что мирная Аскания будет процветать, а продолжение войн неизбежно ввергнет её в ничтожество. Он требовал, чтобы брат принял его сторону.

Дворяне же хотели войны. Они желали величия. Желали быть достойными своих предков, сокрушивших Правление Зверя. Сражавшихся за свободу. Поэтому им нужно было сражаться. Поэтому им нужны были новые и новые завоевания. Данаан. Трир. Шайтар. Мало кто открыто сказал бы, что заговорщики выражают их волю, но по факту все было именно так.

По факту дворянство требовало, чтобы король прислушался к ним и выполнил их волю.

В выборе между одним человеком и многими… Выбирать следовало многих, это очевидно. Выбирать следовало большинство. Выбирать следовало свой народ, народ, что желал быть достойным величия предков — и что держал мир с семибожниками за позор и малодушие.

Только зачем тогда вообще он был нужен в этой системе? В чем смысл долга выбирать, если выбор уже предрешен? Какому безумному демиургу пришло в голову давать кому-то право выбора, — а затем спрашивать за то, что выбор оказался не тем, каким должен был оказаться?

Неужели роль короля — лишь в том, чтобы быть козлом отпущения за неизбежный исторический процесс?

— Это несправедливо, — сочувственно бормотала Ханна, — Ты не заслужил нести на своих плечах все это, нести ответственность за весь народ. Ты ведь человек. Ты ведь тоже человек. Они не понимают этого, но я понимаю. Не будь сильным сегодня. Позволь себе слабость. Никто не осудит тебя за то, что ты не всемогущ.

— А как же ты?.. — переспросил Этельберт, — Ведь ты моя жена. Разве может позволить себе муж быть слабым перед собственной женой? Разве не должен он быть для неё защитой и опорой?

— Я твоя жена, — серьезно ответила девушка, — Я плоть от твоей плоти и кровь от твоей крови. Твой путь — это мой путь, твой свет — это мой свет. Я буду с тобой — до конца. Пока смерть не разлучит нас. Какое бы решение ты ни принял, я поддержу его.

— Но что, если это решение будет неправильным? — в отчаянии почти возопил он, — Ошибочным? Недостойным? Или даже чудовищным? Если я приму решение, достойное демона, ты все равно поддержишь его?

— Я твоя жена, — повторила она, — И если ты станешь демоном, то все, что мне останется, это последовать за тобой в Ад.