Цена ошибки. Правила страсти.

Я ненавижу "ночные смены”.
Не потому что боюсь темноты — темноты я не боюсь. В детдоме нас запирали в спальнях в девять вечера, и если кому-то становилось плохо, кричать было бесполезно. Воспитательницы пили чай в своей комнате и включали телевизор громко-громко, чтобы не слышать. Я научилась не бояться темноты. Я научилась не бояться одиночества.
Я боюсь другого — того момента, когда в пустом офисе гаснет свет и ты остаешься одна с этими дурацкими отчетами, а в голову лезут мысли, от которых днем отмахиваешься.
«Ты никому не нужна».
«Ты здесь случайно».
«Радуйся, что взяли хоть куда-то».
Я закусываю губу и снова утыкаюсь в экран. Тридцать седьмая страница. Ошибка в формуле. Ольга Витальевна найдет ее завтра утром за три секунды и устроит показательную порку. При всех. Чтобы все знали: сирота из детдома, деревенщина, не способна даже простую отчетность сделать.
Я исправляю формулу. Проверяю дважды. Потом третий раз, потому что доверять себе — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Утро начинается в шесть.
Я встаю, когда за окном еще темно. Комната — восемь метров, которые я снимаю у пожилой хозяйки, потому что на нормальное жилье денег не хватает. Кровать, стол, шкаф. В принципе, мне больше и не надо. На столе — кружка с щербиной на краю, чайник, пачка макарон. Хозяйка требует, чтобы все мои вещи, даже продукты, не покидали пределов комнаты. В целом, за те деньги, которые я ей плачу, нормальное требование. А ещё я научилась мыться за пять минут, потому что соседка ворчит, если я занимаю надолго.

Я надеваю единственный приличный пиджак — темно-синий, купленный на распродаже два года назад. Юбка-карандаш, черная, туфли на невысоком каблуке — набойки уже меняла. Дом, в котором мне полагается квартира от государства, естественно, еще даже не заложили. На испытательном сроке зарплата минимальна для позиции аналитика без опыта. Я вообще удивляюсь, как меня взяли. Не иначе звезды сошлись или какая-то секретная квота для детдомовских. После вычета налогов остаётся совсем немного. Квартира, продукты, проезд, помощь младшей "сестрёнке", Ленуське, которая осталась в детдоме и которой до выпуска еще два года. Деньги я не одалживаю из принципа. Так что не разгуляешься. Но ничего , справляюсь.

В зеркале — девушка с бледным лицом, темными кругами под глазами и слишком тонкими запястьями. Я улыбаюсь своему отражению — тренированная улыбка, чтобы не спрашивали «что случилось?». Никто не спрашивает, конечно, но на всякий случай.
Выхожу в половине седьмого. Метро — двадцать минут. Переход, толпа, запах чужого пота и духов. Я вжимаюсь в угол вагона и смотрю в одну точку. Научилась делать из себя “человека большого города”, когда весь путь никого не замечаешь и думаешь о своём.
В офисе пусто. Я люблю это время — час, когда можно спокойно попить кофе, ни на кого не оглядываясь, и настроиться на день. Прохожу через турникет, киваю охраннику (они то и дело меняется, но я все равно киваю, потому что меня учили быть вежливой — в детдоме за грубость били).
— Доброе утро, Ань, — он улыбается.
— Доброе, Сергей Иванович.
Я запомнила его имя на третий день. Это важно — помнить имена людей, которые могут сделать твою жизнь чуть легче. Охранник, уборщица, секретарша. Они — невидимые шестеренки, но без них все развалится. Я знаю это лучше других.
Кофейня в холле открывается в восемь, поэтому я варю себе растворимый в офисной кухне. Вода из кулера, кружка из шкафчика, ложка, которую я мою за собой каждый раз. Не оставляю следов. Не создаю проблем. Не занимаю место.
Я пью кофе и смотрю в окно. Город просыпается. Где-то там, в этих стеклянных башнях, сидят люди, у которых есть все. Семья. Друзья. Нормальное детство. Они не думают о том, хватит ли денег до зарплаты. Не боятся, что однажды их просто вышвырнут и никто не заметит.
Я отгоняю эти мысли. Бесполезно завидовать. Бесполезно жалеть себя. Меня так учили: «Нюни не распускай, никто не придет и не пожалеет. Ты сама за себя». Спасибо, теть Надя, воспитательница, которая била ремнем, но хотя бы научила выживать.
Допиваю кофе. Мою кружку. Ставлю на место.
В девять появляется Ольга Витальевна.
Я слышу ее за три метра — цоканье каблуков, запах дорогих духов, голос, которым она разговаривает по телефону, делая вид, что решает важные вопросы.
— …да, я сказала, этот отчет нужно переделать, там ошибки на каждой странице. Нет, я не знаю, кто делал. Какая-то девочка из отдела, они там все безрукие.
Я сжимаю пальцы под столом. Отчет делала я. Три ночи. Проверяла каждую цифру. И там нет ошибок — я знаю, потому что перепроверила сегодня утром.
Она входит, даже не взглянув на меня. Садится за свой стол — угловой, с видом на окно. Достает зеркальце, поправляет макияж. Ей тридцать три, она красива той стервозной красотой, которая требует постоянных вложений — ботокс, филлеры, фитнес три раза в неделю. Я для нее — пустое место. Даже не муха, которую можно прихлопнуть. Просто фон.
— Анна, — говорит она, не оборачиваясь. — Зайди.
Я подхожу. Стою перед ее столом, сложив руки перед собой. Так меня учили на собеседованиях: полу-открытая поза, но не расслабленная. Готовая к защите.
— Вчерашний отчет по третьему кварталу — полная ерунда. Переделать к вечеру.
— Я проверяла, Ольга Витальевна. Там все верно.
Она медленно поворачивается. Смотрит на меня с легким удивлением — как на таракана, который вдруг заговорил.
— Прости, что?
— Отчет верен. Я могу показать расчеты.
— Аня, — она улыбается — холодно, как учительница, которая собирается поставить двоечнику двойку. — Ты здесь работаешь три месяца. У тебя нет высшего образования, ты училась в каком-то техникуме, у тебя нет опыта. И ты будешь мне говорить, что я не права?
Я молчу. Потому что спорить бесполезно. Потому что она права — формально. У меня нет диплома МГИМО, нет папы-начальника, нет блата. Есть только эти проклятые цифры и моя память, которая цепляется за каждую ошибку, как за личную обиду.
— Я переделаю, — говорю тихо.
— Вот и умница. Иди.
Я иду к своему столу — в углу, возле вентиляции, от которой постоянно дует. Здесь никто не сидит, потому что продувает насквозь. Я не жалуюсь. Я надеваю кофту под пиджак и работаю.
К обеду я ненавижу весь мир.
Отчет, который был идеальным, теперь превратился в кашу. Ольга заставляла менять цифры просто так, чтобы я бегала. Потом принесла новый файл — срочно, сверхсрочно, надо было вчера. Потом позвонила из столовой и сказала, что я неправильно оформила шапку документа.
Я не обедаю. У меня нет времени. И вообще, в столовой дорого. Я достаю из сумки бутерброд — хлеб с сыром, завернутый в салфетку — и жую, глядя в монитор. Коллеги ходят мимо, кто-то здоровается, кто-то нет. Я не обижаюсь. Я здесь никто.
В пять вечера Ольга уходит.
— Аня, я завтра буду позже, скинь отчет на почту. И не забудь про презентацию для пятницы.
— Хорошо.
— И вообще, ты чего такая кислая? Улыбайся чаще, а то мужики не будут любить. — Она смеется собственной шутке. — Ах да, тебе же еще рано, ты ж у нас девочка без опыта. Во всех смыслах.
Уходит. Я смотрю в монитор и чувствую, как горит лицо. Не от стыда — от злости. Но злиться бесполезно. Злость ничего не меняет.
Я работаю.

В девять вечера офис пустеет.
Я замечаю это по гулу — сначала громко, потом тише, потом полная тишина, только вентиляция гудит. Свет везде горит, но людей нет. Пустые столы, темные мониторы, принтеры в режиме сна.
Я люблю это время. Можно выдохнуть. Можно позволить себе снять туфли под столом и пошевелить пальцами. Можно попить чай не торопясь.
Я иду в кухню, наливаю кипяток в кружку, завариваю пакетик. Смотрю в окно. Ночной город красив — огни, машины, где-то далеко неоновая реклама. Я думаю о том, что где-то там, в этих квартирах, люди ужинают вместе, смотрят телевизор, обнимаются. Я не знаю, каково это — ужинать с семьей. В детдоме мы ели в столовой, за длинными столами, по расписанию. Никто не смотрел друг на друга. Все хотели доесть быстрее и уйти.
Я допиваю чай, мою кружку, возвращаюсь за стол.
Отчет почти готов. Еще час — и можно домой.
В одиннадцать я понимаю, что ошиблась. Не в отчете — в жизни. Шучу. В отчете. Дурацкая формула, дурацкая опечатка, из-за которой все пошло не так. Я исправляю. Проверяю. Опять проверяю.
В полночь я закрываю файл, сохраняю, делаю резервную копию на флешку. Глаза болят, спина затекла, хочется спать и плакать одновременно. Но я не плачу. Плакать нельзя — опухшие глаза, завтра опять вопросы.
Собираю вещи. Выключаю компьютер. Иду к лифту.
И тут замечаю, что в холле горит свет.
Кофейня закрыта, но возле нее кто-то сидит. Мужчина. В дорогом костюме, расслабленный, смотрит в телефон. Я узнаю его сразу — Громов, генеральный директор. Игорь Михайлович. Тот, кого все боятся. Тот, кто увольняет целые отделы одним щелчком пальцев.
Я замираю. Можно проскользнуть незаметно? Нет, он сидит прямо у входа. Придется проходить мимо.
Я опускаю голову, иду быстрее. Может, не заметит.
— Доброй ночи.
Голос низкий, спокойный. Я вздрагиваю.
— Д-доброй ночи, — отвечаю, не поднимая глаз.
— Поздновато работаете.
— Да. Отчеты.
Пауза. Я стою, не зная, можно ли идти. Он не смотрит на меня, смотрит в окно. В руке — стакан с водой, не кофе, не алкоголь, просто вода.
— Садитесь, — вдруг говорит он.
— Что?
— Садитесь. Отдохните пять минут. В ногах правды нет.
Я не понимаю, шутит он или серьезно. Но приказ есть приказ. Я сажусь напротив, на край дивана, готовая вскочить в любую секунду.
Он молчит. Я молчу. Смотрю на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от нервов.
— Вы плакали, — говорит он.
— Нет. — Слишком быстро. — То есть… это просто усталость.
— Я не спрашиваю, почему. Я констатирую факт.
Он поворачивается и смотрит на меня. Впервые — прямо, в глаза. У него темные глаза, уставшие, с морщинками в уголках. И в них — не холод, не оценка, а что-то другое. Узнавание? Сомнение? Я не понимаю.
— Ольга Витальевна — тяжелый руководитель, — говорит он. — Я знаю.
Я молчу. Что я могу сказать? Пожаловаться на начальницу генеральному? Самоубийство.
— Вы не жалуетесь. Это правильно. — Он усмехается. — Я тоже не жалуюсь.
Он поднимается, идет к кофейному автомату, нажимает кнопки. Через минуту ставит передо мной бумажный стаканчик.
— Спасибо.
Я беру стакан. Тепло разливается по ладоням. Делаю глоток. Вкусно. Очень вкусно.
— Как вас зовут? — спрашивает он, садясь обратно.
— Анна.
— Анна, — повторяет. — Красивое имя.
Я краснею. Ненавижу себя за это, но щеки горят.
— Анна, скажите, вы когда-нибудь ошибались?
— Конечно, — отвечаю. — Все ошибаются.
— И что вы делали?
— Исправляла. И старалась больше не ошибаться.
— Получалось?
— Нет.
Он усмехается. Смех у него негромкий, но живой. Неожиданно.
— Я сегодня подписал договор, который разорит компанию на полмиллиона, — говорит он. — И меня пока никто не простил. Особенно я сам.
Я смотрю на него. Он не шутит. В его глазах — та самая усталость, которая бывает, когда внутри все болит, а снаружи надо держать лицо. Я знаю это чувство. Я живу с ним каждый день.
— Ошибаться — нормально, — тихо говорю я. — Не прощать ошибки — нормально только для дураков.
Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом кивает.
— Вы не дура, Анна.
— Откуда вы знаете?
— Я вижу. По глазам.
Я отвожу взгляд. Потому что если я буду смотреть в его глаза еще секунду, я расплачусь. От усталости. От неожиданной доброты. От того, что кто-то просто сел рядом и сказал: «Ты не дура».
— Спасибо за кофе, — говорю я, вставая. — Мне пора.
— Идите, — он кивает. — Спокойной ночи, Анна.
— Спокойной ночи.
иду к выходу, чувствуя его взгляд спиной. Нажимаю кнопку лифта. Жду. Лифт приходит, я захожу, двери закрываются.
В лифте я прислоняюсь к стенке и закрываю глаза. В голове — пустота. Только его голос: «Вы не дура, Анна. По глазам видно».
Дома я падаю на кровать не раздеваясь. Лежу, смотрю в потолок. Вспоминаю его лицо. Его усталые глаза. Его слова: «Я сегодня подписал договор, который разорит компанию на полмиллиона. И меня пока никто не простил».
Интересно, его есть кому прощать? У него есть кто-то, кто скажет: «Ничего страшного, бывает»?
Я думаю об этом, засыпая. И впервые за долгое время мне не снится детдом. Мне снится мужчина с темными глазами, который смотрит на меня и говорит: «Вы не дура».

Будильник орет в шесть. Я подскакиваю, как ошпаренная. Голова тяжелая, тело ломит. Я заснула в одежде, пиджак помялся, юбка в складках.
— Черт.
Быстро в душ, быстро одеться. Запасной пиджак есть — старый, но чистый. Юбка та же, ничего страшного. Волосы собрать в пучок, замазать синяки под глазами тональником.
Выхожу в семь. Метро, толпа, запах. В офисе — семь сорок пять. Я прохожу турникет, киваю Сергею Ивановичу.
— Ань, ты чего такая бледная? — спрашивает он.
— Нормально. Спасибо.
Иду к своему столу. Включаю компьютер. Пока грузится, иду на кухню за кипятком.
Возле кофейни в холле никого. Только охранник и уборщица. Я смотрю на диван, где мы сидели ночью. Кажется, это был сон. Наверное, это был сон.
Но на столике стоит пустой бумажный стаканчик из-под кофе. Тот самый, из которого я пила.
Значит, не сон.
Я отворачиваюсь и иду на кухню. Завариваю растворимый. Сажусь за стол. Открываю отчет.
В девять приходит Ольга Витальевна. Цок-цок-цок, запах духов, телефон.
— Анна, отчет готова?
— Да.
— Скинь на почту.
— Скинула вчера.
Она открывает почту, смотрит, морщится. Ищет, к чему придраться. Не находит.
— Нормально, — цедит сквозь зубы. — В этот раз.
Я молчу. Смотрю в монитор. В углу экрана — значок почты. Новое письмо.
Открываю.
От: Громов И.М.
Тема: Спасибо
«Анна, спасибо за вчерашний разговор. Вы не представляете, как вовремя он случился. Игорь Громов.»
Я читаю три раза. Потом еще раз. Сердце колотится где-то в горле.
Я не знаю, что ответить. Я вообще не знаю, можно ли отвечать. Мы же не обменивались визитками. Он просто нашел мою фамилию в базе.
Я закрываю письмо. Открываю отчет. Смотрю на цифры, но ничего не вижу.
В голове — только одно: он написал. Он вспомнил. Он сказал спасибо.
Я улыбаюсь. Впервые за долгое время — искренне, просто так.
Потом беру себя в руки. Работа. Отчеты. Цифры.
Но внутри что-то изменилось. Как будто в темной комнате зажгли маленький свет. Пока непонятно, что это. Пока просто тепло.
Я работаю до вечера. В шесть ухожу — сегодня можно, отчет сдан. Проходя мимо кофейни, смотрю на диван. Пусто.
Дома я долго сижу на кровати, сжимая телефон. Потом набираю ответ.
«Игорь Михайлович, спасибо за кофе. И за добрые слова. Анна.»
Отправляю и сразу жалею. Дурацкое письмо. Надо было что-то умное. Или вообще не писать.
Телефон пиликает через минуту.
«Рад, что вы написали. Спокойной ночи.»
Я перечитываю пять раз. Потом ложусь и улыбаюсь в темноту.
Спокойной ночи, Игорь Михайлович.
Спокойной ночи.

Глава 2. Отражения

Утро после его письма — как в тумане.
Я просыпаюсь за минуту до будильника. Тело еще помнит вчерашнюю усталость, но внутри что-то дрожит — тонкая струна, которую задел нечаянный звук. Я лежу, глядя в потолок, и прокручиваю в голове его слова: «Рад, что вы написали. Спокойной ночи».
Это ничего не значит. Просто вежливость. Он всем так пишет. Наверное.
Я заставляю себя встать. Душ. Одежда. Та же юбка, та же блузка. Волосы в пучок. Тональник под глаза. Выход.
Метро, толпа, переход. Я еду и смотрю в темное окно вагона. Там отражается девушка с бледным лицом и затравленным взглядом. Я отворачиваюсь.
В офисе — как всегда. Турникет, кивок охраннику. Я иду к своему столу, стараясь не смотреть в сторону холла. Там, за стеклянной стеной, кофейня и тот диван. Пусто.
Включаю компьютер. Пока грузится, иду на кухню. Растворимый кофе, кипяток, кружка. Возвращаюсь за стол. Открываю почту.
Новых писем от него нет.
Конечно нет. С чего бы?
Я работаю. Цифры, таблицы, отчеты. Ольга Витальевна приходит в десять — сегодня она задержалась. Проходит мимо, даже не взглянув. Я выдыхаю.
В обед я достаю бутерброд. Жую, глядя в монитор. Коллеги переговариваются за спиной.
— Слышала, Громов опять ночует в офисе, — говорит кто-то из девочек. — Лена из секретариата рассказывала, его машина стоит на парковке до утра.
— У него же никого нет, — отвечает другая. — После той аварии он вообще затворником стал.
— Говорят, он за рулем был, и ни царапинки. А жена...
— Кошмар. Теперь понятно, почему он такой…
Я замираю с бутербродом у рта. Жена погибла. Авария. Он за рулем.
Вспоминаю его глаза — темные, усталые. «Я сегодня подписал договор, который разорит компанию на полмиллиона. И меня пока никто не простил. Особенно я сам».
Так вот что это было. Он говорил не про договор. Он говорил про себя.
Я медленно жую, переваривая информацию. Мне его жаль. Не как начальника — как человека. Я знаю, что такое вина, которую носишь в себе каждый день. В детдоме я винила себя, что родилась, что мать от меня отказалась, что я никому не нужна. Это чувство не отпускает — оно въедается в кости.
Я допиваю кофе и возвращаюсь к работе. Но мысли теперь крутятся вокруг него.

В пять Ольга уходит. Перед уходом она подходит к моему столу и бросает папку.
— Это презентация для пятничного совещания. Переделать всё. Дизайн убогий, цифры старые. К завтрашнему утру.
— Но там пятьдесят слайдов, — вырывается у меня.
— Значит, будешь работать ночью. — Она улыбается своей ледяной улыбкой.
— Вы… вы не имеете права.
— А ты держишься за первое место работы с грандиозными перспективами, разве нет? Ты же у нас ответственная, Анечка. Из детдома, поди, не привыкла к легкой жизни.
Она уходит. Я смотрю на папку. Внутри поднимается знакомая волна — злость, обида, бессилие. Я сглатываю и открываю файл.
Дизайн действительно убогий. Но цифры… цифры те же, что и в прошлой версии, которую она утвердила месяц назад. Она просто заставляет меня переделывать, потому что может. Потому что я — никто, а она — начальница.
Я вздыхаю и начинаю работать. Она права. Тут отличные перспективы. А я, походу, терпила. Тем не менее, перерыв на новые поиски работы мне совершенно ни к чему.

В девять вечера офис снова пустеет. Я снимаю туфли под столом, разминаю пальцы. Слайд двадцать третий. Глаза слипаются.
Внезапно в коридоре слышны шаги. Я вздрагиваю и быстро натягиваю туфли обратно. Шаги приближаются. В проеме двери появляется фигура.
Игорь Михайлович.
Он останавливается, глядя на меня. Я вскакиваю.
— Сидите, — говорит он. — Я не хотел пугать.
— Я не… я просто работаю.
— Вижу. — Он подходит ближе, смотрит на монитор. — Презентация для пятницы?
— Да.
— Красиво делаете.
Я не знаю, что ответить. Он стоит рядом — близко, слишком близко. Я чувствую запах его парфюма — терпкий, мужской.
— Вы каждый день так задерживаетесь? — спрашивает он.
— Не каждый. Когда отчеты горят.
— Вернее, Ольга Витальевна горит?
Я молчу. Не могу же я жаловаться. Это гроза всей компании.
— Понимаю, — кивает он. — Идемте, Анна. Перерыв.
— Но у меня работа…
— Пять минут. Кофе. Я настаиваю.
Он разворачивается и выходит. Я смотрю на экран, на папку, на часы. Потом встаю и иду за ним. Когда большой босс говорит, что настаивает, стоит подчиниться. Да и перерыв не помешает. Голова уже кипит.
Мы спускаемся в холл. Кофейня закрыта, но у него есть ключи — он открывает дверь, пропускает меня внутрь.
— Садитесь, я сделаю.
Обалдеть. Стажерку обслуживает генеральный. Я сажусь за столик у окна. Он возится за кофемашиной — уверенно, привычно. Видно, что делал это не раз. Через пару минут ставит передо мной капучино, себе берет американо.
— У вас красивая фамилия, — говорит он, садясь напротив. — Веселова. Редкая.
— В детдоме дали, настоящей не знаю, — отвечаю я и сразу жалею. Зачем я это сказала?
Он смотрит внимательно.
— Вы из детдома?
— Да.
— Простите, я не знал.
— Это не секрет. В отделе кадров есть. Да и за что вы извиняетесь?
Он хмыкает. Досадует на себя.
Пауза. Я сжимаю стаканчик. Он молчит, но взгляд не отводит. Что-то его гнетет, что ли?
— Анна, — тихо говорит он. — Я тоже знаю, что такое остаться одному.
Я поднимаю глаза. В его взгляде — боль. Открытая, незащищенная.
— Я слышала, — шепчу я, решившись. — Сегодня. Про вашу жену. Мне очень жаль.
Он отводит глаза. Смотрит в окно, где ночной город переливается огнями.
— Два года назад. Я переработал. Заснул за рулем. Очнулся в больнице, а ее уже не было. — Он говорит ровно, но я слышу, как дрожит голос. — Меня никто не напрямую не обвинял. Суд, экспертиза, все официально. Не принимал, преступное переутомление. Но я знаю. Это я убил ее.
— Не надо, — вырывается у меня. — Не надо себя казнить.
— А чем мне еще заниматься? — он усмехается. — Работать? Я работаю. Работа отвлекает, да. Но ночью, когда остаюсь один… Не могу заснуть.
Он замолкает. Охренеть. Два года мужик убивается? Я смотрю на его руки — сильные, с выступающими венами, сжимающие стаканчик так, что бумага проминается.
— Я тоже не сплю по ночам, — говорю я. — В детдоме было шумно. А когда выросла и осталась одна — тишина убивала. Я включала телевизор, чтобы слышать хоть что-то. Люди говорили, смеялись. Чужие люди. Но легче.
Он поворачивается ко мне. Смотрит долго. Потом кивает.
— Значит, мы оба не спим.
— Выходит, так.
Тишина. Только кофемашина гудит и где-то далеко шумят машины.
— Анна, — говорит он. — Можно задать личный вопрос?
— Да.
— Почему вы одна?
Я улыбаюсь — горько.
— А кому я нужна? Детдомовская, без денег, без связей, живу, по сути, в коммуналке. Мужчины смотрят на таких, как я… и проходят мимо. Думают, что мне просто необходимо вцепиться в них, как пиявке.
— Глупые мужчины, — тихо говорит он. — Не стоит открываться каждому встречному.
Я опускаю глаза. Сам-то ты что сейчас делаешь?
— Спасибо за кофе, — бормочу я, вставая. — Мне правда пора работать.
— Анна, — останавливает он. — Если вам нужна помощь… или просто поговорить. Я здесь бываю каждую ночь.
Я смотрю на него. Он серьезен. В его глазах — не жалость, не снисхождение. Что-то другое.
— Спасибо, — шепчу я. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Анна.
Я ухожу быстрыми шагами. Поднимаюсь в лифте, прислоняюсь к стенке. Сердце колотится.
Что это было?

Я работаю до полуночи, потому что дома не на чем. Заканчиваю презентацию, отправляю на почту Ольге. Закрываю ноутбук, выключаю свет. Проходя мимо холла, смотрю на кофейню. Там темно. Его нет.
Дома я долго не могу уснуть. Ворочаюсь, смотрю в потолок. Перед глазами — его лицо, его руки, его голос: «Глупые мужчины».
Телефон пиликает. “Телега”. Громов.
«Анна, вы доехали?».
Я смотрю на экран. Он написал. Почти в два часа ночи. Беспокоится.
«Да, спасибо. Уже дома».
«Хорошо. Спокойной ночи».
«Спокойной».
Я кладу телефон на тумбочку, закрываю глаза. И впервые за долгое время засыпаю с улыбкой.

Всю неделю я думаю о нем. Каждый день и каждую ночь. Ищу его взглядом в офисе.
Утро пятницы. Корпоратив.
Ольга объявляет об этом на вчерашней планерке.
— Завтра вечером сбор в ресторане «Небо». Корпоратив совместный с партнерами. Явка обязательна. Работаем до шести, потом такси заказаны.
Коллеги оживляются. Я сжимаюсь. Корпоративы — это пытка. Чужие люди, фальшивые улыбки, алкоголь, который я не пью (дорого и вообще), и вечное чувство, что я здесь лишняя.
Но Ольга уже смотрит на меня.
— Анна, ты поможешь с организацией. Встретишь гостей, проследишь, чтобы еды хватило. Ты же у нас ответственная.
— Хорошо, — киваю я, поджимая губы. Пытка обеспечена. Ольга замечает и довольно улыбается.
В шесть вечера пятницы я еду в ресторан. Платье у меня одно — темно-синее, купленное два года назад. Оно еще ничего, но туфли стоптаны, и сумка дешевая. Я поправляю волосы перед зеркалом в лифте. Выгляжу бледно.
Ресторан «Небо» на тридцатом этаже. Панорамные окна, вид на город, хрустальные люстры. Я захожу и чувствую себя мухой в раю.
Организатор встречает меня как представителя, дает инструкции. Я расставляю таблички с именами, проверяю меню, общаюсь с официантами. Работа помогает не думать о том, что я тут делаю.
Гости начинают подходить в восемь. Женщины в отнюдь не офисных платьях, мужчины в костюмах. Наши девы разоделись, как на бал. Я стою у входа, улыбаюсь, указываю дорогу. Половина гостей меня не замечают. Наши улыбаются, кто-то сочувственно, кто-то снисходительно, а кто-то с откровенной насмешкой.
Вдруг в дверях появляется Ольга. С ней — высокая блондинка в алом платье, с идеальным макияжем и ледяным взглядом.
— Анна, — подзывает Ольга. — Познакомься, это Виктория Сергеевна, наш HR-директор.
Блондинка смотрит на меня сверху вниз.
— Аня, да? Наша новая сотрудница? — голос у нее низкий, вкрадчивый. — Пока на стажировке, если не ошибаюсь?
— Здравствуйте, — киваю я.
— Милая, — Виктория обводит взглядом мое платье. — Очень… скромно. Ладно, иди работай.
Они уходят. Я чувствую себя раздетой. Ее взгляд ощущается как пощечина. Работай? Я вам что, на ресепшн нанималась?
Гашу поднявшееся бешенство. Ловлю себя на мысли, что не могу дождаться появления Игоря.
В зале играет музыка, гости пьют шампанское. Я стою в углу, делая вид, что проверяю список. Вдруг замечаю знакомую фигуру у входа.
Игорь Михайлович. В темно-синем, почти черном костюме, белой рубашке, без галстука. Он входит, оглядывает зал. Наши глаза встречаются.
Он кивает мне. Чуть заметно. И проходит внутрь.
У меня перехватывает дыхание.
Я отворачиваюсь, делаю вид, что очень занята. Но краем глаза слежу за ним. Он разговаривает с кем-то из партнеров, пьет воду, не алкоголь. Держится особняком. Виктория крутится рядом. Она явно пытается привлечь его внимание, трогает за руку, смеется слишком громко. Он вежлив, но холоден.
В какой-то момент я отлучаюсь в подсобку за салфетками. Выхожу в коридор и сталкиваюсь с ним лицом к лицу.
— Анна, — он улыбается. — Ольга вас припрягла? Сочувствую.
— Помогаю организаторам, — отвечаю я, чувствуя, как краснею. — Как представитель принимающей стороны.
Не могу сдержать сарказм.
— Я выпишу вам премию. В конце концов, подобная деятельность не входит в вашу должностную инструкцию.
— Ой… — оторопело выдаю я. — Спасибо огромное!
И это гроза компании?
— А танцевать?
— Ч-что?
— Планируете сегодня танцевать?
— Не умею.
— Я тоже. — Он смотрит в зал, на группку партнеров, которых оккупировали Ольга, его зам, и Виктория, потом на меня. — Пойдемте.
— Куда?
— На балкон. Там хотя бы тихо.
Я оглядываюсь — никого. Он кладет мне руку чуть выше талии и ведет через служебный выход на небольшую террасу. Здесь прохладно, ветер треплет волосы. Внизу — огни города.
— Здесь лучше, — говорит он, убирая руку. — Не люблю этот шум.
— Я тоже, — шепчу я. Его близость неожиданно действует на меня, как афродизиак. Веселова! Да что с тобой?!
Он стоит рядом, опершись на перила. Я смотрю на его профиль — резкие линии, темные волосы, тень от ресниц.
— Анна, — тихо говорит он. — Я думал о вас.
Я замираю.
— Всю неделю думал. О нашем разговоре. — Он поворачивается ко мне. — Вы удивительная.
— Я обычная, — отвечаю я, немного разочарованная. Так себе подкат. — Самая обычная.
— Нет. — Он делает шаг ко мне. — Вы необычная. Вы настоящая. В мире, где все врут и притворяются, вы… живая.
Я смотрю в его глаза. Там темнота и свет одновременно. Он поднимает руку и касается моего лица — кончиками пальцев, осторожно, как будто я стеклянная.
— Можно? — шепчет он.
Я замираю в глубине души и неожиданно для себя самой киваю.
Он наклоняется и целует меня.
Это не похоже ни на что. Нежность и жадность одновременно. Его губы мягкие, но настойчивые. Он притягивает меня ближе, одной рукой обнимая за талию, другой — за затылок, пальцы путаются в моих волосах.
Я таю. Я горю. Я отвечаю, забыв, где мы, кто мы, что будет завтра. Есть только он, его запах, его тепло, его губы.
Мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша. Он смотрит на меня — расширенные зрачки, припухшие губы.
— Анна, — выдыхает он. — Я с ума схожу.
Я в легкой панике. Где-то внутри отеля музыка играет новый трек. Кто-то смеется. А здесь, на балконе, под звездами, мы стоим и смотрим друг на друга, и между нами больше нет стекла.
— Я хочу вас, — говорит он прямо. — Не сейчас, не здесь. Но хочу. И если вы не против… я буду ждать сколько нужно.
Я молчу. Потом выключаю голову, беру его за руку и сжимаю пальцы.
— Я тоже.
Он улыбается. Впервые — открыто, без тени усталости.
— Идемте внутрь, а то простудитесь.
Мы возвращаемся в зал — поодиночке, чтобы не привлекать внимания. Я проскальзываю к своему посту, он смешивается с гостями.
Но до конца вечера я чувствую его взгляд. Он находит меня в толпе, и каждый раз, когда наши глаза встречаются, внутри вспыхивает искра.
Виктория тоже замечает. Один раз она перехватывает его взгляд, направленный в мою сторону, и медленно переводит глаза на меня. Ее лицо ничего не выражает, но в глазах — холодная сталь.
Я отворачиваюсь. Мне страшно. Но внутри — эйфория.
Ночью, дома, я лежу и смотрю в потолок. Телефон пиликает.
«Вы доехали?»
«Да».
«Я не могу уснуть. Думаю о вас».
Я улыбаюсь в темноте, как дура.
«Я тоже».
«Анна, завтра суббота. Может, встретимся? Не на работе».
Сердце пропускает удар.
«Хорошо».
«Я напишу адрес. Спокойной ночи, моя хорошая».
Моя хорошая. Что?! Я перечитываю эти два слова раз двадцать. Потом прижимаю телефон к груди и закрываю глаза. Очень странное, непривычное чувство.
Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, чем это кончится. Я знаю только одно: впервые в жизни меня выбрали. Не за заслуги, не за удобство, не за выгоду. Просто выбрали.
Я засыпаю с улыбкой.
И впервые за долгие годы мне снится сон, в котором я не одна.

Глава 3. Суббота. Тревога

Я просыпаюсь от того, что сердце долбит где-то в горле.
Суббота. Солнце. Тишина. И внутри — липкий холод, от которого хочется вывернуться наизнанку.
Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками. В голове каша. Балкон. Поцелуй. И эти слова, которые застряли в башке как заноза: «Моя хорошая».
Я тру лицо ладонями, пытаюсь проснуться, но страх не уходит. Он сидит глубоко — в позвоночнике, в желудке, в кончиках пальцев.
«Моя хорошая».
Да ну нахрен.
Вчерашняя растаявшая Анечка испаряется, как дым. Я не идиотка. Я прожила в детдоме восемнадцать лет. Я знаю, что люди не говорят просто так тёплые слова. За каждым «дорогая» стоит «мне что-то от тебя нужно». За каждым «ты особенная» стоит «ты удобная».
Что ему нужно от меня?
Я перебираю в голове всё, что знаю про Громова. Генеральный директор. Вдовец. Холодный, жёсткий, никого не подпускает. Уволил целый отдел за месяц — просто потому что не справлялись. Люди боятся его как огня.
И этот мужик вдруг садится рядом со мной в пустом холле, поит кофе, говорит про ошибки, про боль, про жену… А потом целует на балконе и называет «моя хорошая».
Слишком быстро. Слишком гладко. Слишком правильно.
Я не верю в «слишком правильно».
Телефон пиликает. Я смотрю на экран и чувствую, как холодеют пальцы.
«Доброе утро. Красавица уже встала?»
Сообщение от него. Я смотрю на эти слова и пытаюсь понять, что за этим стоит. «Красавица» — это комплимент? Или он надо мной ржёт? Проверяет, клюну ли я?
Я откладываю телефон. Не отвечаю.
Иду в душ. Стою под горячей водой, пытаюсь смыть эту липкую тревогу. Но она не смывается. Она въелась в кожу вместе с его поцелуем. Выхожу, вытираюсь, смотрю в мутное зеркало. Оттуда на меня смотрит бледная деваха с тёмными кругами под глазами и затравленным взглядом.
«Дура, — говорю я себе. — Распустила слюни от одного разговора. Совсем крыша поехала?»
Телефон снова пиликает.
«Анна, вы где? Я адрес обещал прислать».
Я сжимаю полотенце. Он ждёт ответа. Он думает, что сегодня мы встретимся.
А я не знаю, хочу ли я этой встречи вообще.
Сажусь на кровать, обхватываю голову руками. Мысли скачут как блохи.
Почему я вообще позволила ему себя поцеловать? Я, которая никого не подпускает ближе чем на метр. Я, которая боится доверять людям, потому что каждый раз, когда доверяла — меня кидали. Всегда одно и то же: сначала «ты хорошая», потом «извини, так сложилось».
А если и он так? Наверняка же он именно так?
Думай, Аня. Думай головой, а не тем местом, которым целовалась.
Чего может хотеть генеральный директор от стажёрки, которая живёт в коммуналке и доедает макароны?
Вариантов немного. Трахнуть — раз. Позабавиться — два. Поиметь удобную дурочку, которая будет молчать, потому что боится потерять работу — три.
А что потом? Потом — «извини, так сложилось». Или просто перевод в другой отдел. Или тихое увольнение через месяц.
Я не первая, я не последняя. Таких, как я, у них знаешь сколько проходит через постель? Сотни. Свеженькие, голодненькие, благодарные за каждое «моя хорошая».
Я для него — развлечение на выходные. Сотрудница с самого дна, которую можно подержать в тайне, а потом выкинуть.
И что тогда? Я потеряю работу. Я потеряю единственный источник денег. А за мной — Ленка. Ленка, которая ждёт, когда я вытащу её из этого ада. Я не могу рисковать. У меня нет права на ошибку. У меня за спиной шестнадцатилетняя пацанка, которая надеется только на меня.
Телефон пиликает в третий раз. Я смотрю — сообщение от Лены. Совсем другое, живое, тёплое.
«Ань, привет! Ты как? У нас тут вчера теть Зою опять пробило, всем досталось. Я держусь. Ты деньги когда пришлешь? У меня мыло закончилось и прокладки, я уже в минус ушла. Люблю тебя, сестрёнка!»
Я выдыхаю. Вот оно. Реальность. Лена, детдом, мыло и прокладки. А не эти глупости про поцелуи на балконе.
Я открываю банк-клиент. Смотрю на баланс. Три тысячи до зарплаты. Зарплата через полторы недели. Перевожу тысячу — на мыло, на прокладки, на хлеб. Пишу:
«Держись, Лен. На той неделе ещё пришлю. Как там теть Зоя? Сильно бушевала?»
Отправляю. И снова смотрю на сообщение от него.
«Анна? Всё в порядке?»
Волнуется. Или делает вид, что волнуется.
Я набираю ответ. Стираю. Набираю снова. Стираю.
Потом пишу коротко:
«Игорь Михайлович, спасибо за приглашение. Но я не приеду. Извините».
Отправляю и замираю.
Телефон молчит минуту. Две. Пять.
Я сижу на кровати, сжимаю его в руках, и внутри всё сжимается от страха. Сейчас он напишет что-то злое. Или вообще не напишет. Или завтра на работе вызовет и уволит — за то, что посмела отказать.
Я дура. Зачем я это сделала?
Телефон пиликает. Я смотрю — и не верю глазам.
«Хорошо, Анна. Я понимаю. Если надумаете — мой адрес у вас есть. Без обид. Хорошего дня».
Я перечитываю три раза. Он не злится. Он не угрожает. Он просто… принял.
Хрень какая-то.

Весь день я хожу по квартире как зомби. Туда-сюда, туда-сюда. В голове одно и то же.
Что это было?
Почему он не начал угрожать? Почему не сказал «ты пожалеешь»? Почему не потребовал?
Я знаю таких мужиков. Им отказывать нельзя. Они привыкли получать всё, что захотят. А если не получают — давят. Деньгами, властью, положением.
А этот просто написал «без обид» и отвалил.
Либо он реально другой. Либо он очень хитрый и ждёт, когда я сама приползу.
Второе вероятнее.
В три часа дня я не выдерживаю и набираю Лене. Она берёт трубку почти мгновенно.
— Анька! Привет! — голос звонкий, живой. — Ты чего такая? Я по голосу слышу — что-то случилось.
— Всё нормально, Лен. Просто устала.
— Врёшь. — Она режет прямо. — У тебя голос всегда другой, когда врёшь. Тоньше. Давай рассказывай.
Я молчу. Потом решаюсь:
— Лен, тут такое дело… Мужик один появился.
— Ого! — орёт она. — Анька, ты? Серьёзно?
— Не ори. Слушай.
И я рассказываю. Без имён, без должностей. Просто: есть мужик, старше, важный, сказал тёплые слова, поцеловал. А я теперь парюсь — зачем я ему?
Лена слушает молча. Потом выдаёт:
— Ань, а ты чё паришься-то? Он тебя уже трахнул?
— Нет.
— А что было?
— Поцеловал. Сказал «моя хорошая». Пригласил в гости.
— И всё?
— И всё.
— Ань, — голос у неё становится взрослым. — Ты дура, что ли? Мужик к тебе нормально подкатил, не лезет, не домогается, а ты уже навыдумывала херни.
— Это не херня, Лен. Я для него кто? Сотрудница мелкая. Он генеральный. Ему что от меня надо? Понятно что.
— А если не понятно? Если ему просто ты нужна?
— Не бывает так.
— С чего ты взяла?
— С жизни взяла. С детдома. С того, как люди с нами поступали.
Лена вздыхает в трубку.
— Ань, слушай сюда. Я тут в детдоме каждый день вижу, как люди друг друга кидают. Каждый день. Тётя Зоя сегодня добрая, завтра злая. Подружка сегодня есть, завтра продаст за пачку печенья. Я тоже не верю никому. Но если бы ко мне кто-то подошёл, сказал тёплые слова и не полез сразу руками… я бы, наверное, рискнула. Потому что хуже, чем здесь, уже не будет.
— А у меня будет хуже. Если меня уволят, мы с тобой обе с голоду сдохнем.
— Не сдохнем. — Лена упрямая, как танк. — Я сбегу, пойду работать, в 16 уже можно. Буду полы мыть, если что.
— Не говори ерунды.
— Я серьёзно. Ты меня столько лет тянешь, теперь моя очередь. Но сначала ты сама подумай: а вдруг он правда нормальный? Вдруг это твой шанс?
Я молчу.
— Ань, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Ты самая лучшая. Ты заслуживаешь счастья. Помнишь, я тебе всегда говорила?
— Помню.
— Вот. Иди и проверь. Осторожно, по чуть-чуть. Но не закрывайся сразу. А если что — я тебя прикрою. Теть Зою научу проклятия насылать.
Я смеюсь сквозь слёзы. Лена умеет.
— Спасибо, Ленуська.
— Не за что. Люблю тебя. Деньги получила, спасибо. Ты моя спасительница.
— Я скоро ещё пришлю. Держись там.
— Держусь. Целую.
— Целую.
Кладём трубки. Я сижу на кровати и смотрю в стену.
Лена права. Я могу всю жизнь искать подвох. А могу рискнуть.
Но риск — это страшно. Особенно когда за спиной шестнадцатилетняя девчонка, которая верит в тебя.
Я смотрю на телефон. Набираю сообщение. Долго. Стираю. Снова набираю.
«Игорь Михайлович. Извините за утро. Я испугалась. Не вас — себя. И ситуации. Если вы ещё не передумали… я бы приехала. Если можно».
Отправляю и зажмуриваюсь.
Сердце колотится где-то в ушах.
Ответ приходит через минуту.
«Я не передумал. Приезжайте. И никаких «Игорь Михайлович». Сегодня я просто Игорь. Вот адрес. Жду».
Я смотрю на экран. Потом встаю, иду к шкафу. Джинсы, футболка, кеды. Волосы распускаю. Выхожу.
Внутри — страх и злость на себя за этот страх.

Я еду в метро и всю дорогу сжимаю в кармане мелочь. Думаю.
Что я делаю? Зачем я туда прусь? Он же трахнет меня и выкинет. Сто процентов. Все они так делают.
Но Лена сказала — проверь.
Ладно. Проверим.
Нахожу дом — высотка из стекла и бетона. Набираю домофон.
— Это я.
— Заходите. Седьмой этаж, двадцать третья.
В холле консьерж смотрит на меня как на бомжиху. Я прохожу к лифту. В лифте зеркала — я вижу себя со всех сторон: тощая, бледная, в кедах за тысячу рублей.
Ну и пусть. Я такая, какая есть.
Лифт открывается. В конце коридора открыта дверь. В проёме стоит он — в джинсах и серой футболке. Обычный. Живой.
— Анна, — улыбается он. — Заходите.
Я захожу.

Квартира огромная. Я такие только на фотках видела. Светлый паркет, зеркало в пол. Дорого, но без понтов.
— Проходите.
Я прохожу в гостиную и замираю. Панорамные окна во всю стену. Москва как на ладони. Солнце заливает комнату.
— Ни хрена себе, — вырывается у меня.
Он усмехается.
— Нравится?
— А то.
Он смотрит на меня с интересом. Наверное, не ожидал, что я буду так выражаться. Ну и пусть. Я не умею по-другому. Вернее, умею, но мы не на работе.
— Идёмте, я кофе сварил.
На кухне он наливает кофе в большие белые кружки, ставит передо мной. Садится напротив.
— Анна, — говорит он тихо. — Можно спросить?
— Валяйте.
— Чего вы испугались сегодня утром?
Я смотрю на него. Прямо в глаза.
— Хотите честно?
— Хочу.
— Испугалась, что вы меня трахнете и уволите. Как другие делают. Наверное…
Он не ожидал. Я вижу — в глазах что-то мелькнуло. Удивление? Боль? Хрен его знает.
— Другие? — переспрашивает.
— Ну да. Я не первая, кого начальник на ковёр вызывает. Схема старая: внимание, комплименты, постель, увольнение. Чтобы не болтала.
Он молчит долго. Потом говорит:
— Анна, я не знаю, что за мудаки тебе встречались. Но я не из таких.
— А я откуда знаю?
— Ниоткуда. — Он смотрит серьёзно. — Тебе придётся либо поверить, либо нет. Других вариантов нет.
— А если я не умею верить?
— Тогда будем учиться.
Я усмехаюсь.
— Учить меня будете? Как собачку?
— Нет. — Он качает головой. — Не учить. Просто… быть рядом. Доказывать. Сколько надо.
Я смотрю на него. В его глазах — усталость и честность. Никакого притворства. Но я всё равно не верю. Не могу.
— Слушайте, Игорь Михайлович…
— Просто Игорь.
— Игорь. — Я делаю глоток кофе. — Я вам сразу скажу. У меня за спиной никого нет. Родителей нет. Денег нет. Связей нет. Если вы меня кинете — мне конец. Работу потеряю, жильё потеряю наверное, и… — Я осекаюсь. Лену нельзя впутывать.
— И? — он смотрит внимательно.
— И всё. Просто конец.
Он молчит. Потом встаёт, подходит, садится рядом. Не касается, просто рядом.
— Анна, слушай меня внимательно. — Голос у него низкий, спокойный. — Я два года жил как робот. Работа, дом, работа. Никого не подпускал. Думал, что не имею права. А потом увидел тебя в холле. Ты сидела и… И в тебе было что-то такое… живое. Настоящее. Я не знаю, как объяснить.
— Объясните.
— Ты не притворялась. Ты не строила из себя никого. Ты просто была. И мне захотелось… быть рядом. Не трахаться. Не играть. Просто быть.
Я смотрю на него. В голове — каша.
— А если я не поверю?
— Значит, не поверишь. — Он пожимает плечами. — Я не могу заставить. Могу только ждать.
— Долго ждать придётся.
— Я никуда не тороплюсь.
Мы сидим молча. Я сжимаю кружку. Он сидит рядом, не двигается.
— Ладно, — говорю наконец. — Допустим, я попробую. Но медленно. Очень медленно.
— Хорошо.
— И без глупостей. Если я скажу «нет» — значит нет.
— Договорились.
Я выдыхаю. Чуть-чуть отпускает.

Мы идём в гостиную. Он включает какой-то фильм, но мы не смотрим — разговариваем. Я рассказываю про детдом, про то, как выживала. Не про Лену — про себя. Он слушает, не перебивает.
В какой-то момент он тянется и берёт мою руку. Просто держит.
— Можно? — спрашивает.
Я киваю.
Так и сидим. Рука в руке. Смотрим в стену. Фильм идёт фоном.
— Игорь, — говорю я.
— М?
— Вы правда думаете, что у нас может что-то получиться?
— Я думаю, что попробовать стоит.
— А если нет?
— Тогда останемся просто людьми, которые однажды встретились ночью в офисе и выпили кофе.
Я усмехаюсь.
— Это вы красиво сказали.
— Я не старался. Просто сказал как есть.
Смотрим дальше. Потом я смотрю на часы — почти одиннадцать.
— Мне пора.
— Я вызову такси.
— Не надо, я на метро.
— Анна. — Он смотрит серьёзно. — Позволь мне позаботиться. Хотя бы об этом.
Я киваю. Он вызывает такси, провожает до двери.
В прихожей он останавливается, смотрит на меня.
— Можно тебя обнять?
— Просто обнять?
— Просто обнять.
Я киваю. Он обнимает — осторожно, не нагло. Я чувствую тепло, запах, и впервые за долгое время мне не хочется вырваться.
— Спасибо, что приехала, — шепчет он в макушку.
— Угу.
— До завтра, Аня.
— До завтра, Игорь.
В такси я откидываюсь на сиденье и смотрю в окно. Город плывёт мимо.
Странный он какой-то. Не лезет, не давит, не пытается затащить в постель. Может, реально другой?
Потом думаю: а может, это такая тактика? Долгая игра? Сначала войти в доверие, а потом…
Я трясу головой. Хватит. Я же решила попробовать.
Дома проверяю телефон. Сообщение от него: «Ты доехала?»
«Да. Спасибо».
«Спокойной ночи, Аня».
«Спокойной».
И второе — от Лены: «Ань, ну как? Рассказывай!»
Я улыбаюсь. «Завтра расскажу. Целую».
Ложусь в кровать, смотрю в потолок.
Странный день. Странный мужик. Странные чувства.
Но, кажется, я всё сделала правильно.

Я засыпаю и вижу сон.
В детдоме холодно, мы с Леной сидим на подоконнике и смотрим в окно. За окном — люди, машины, другая жизнь.
— Ань, — говорит Лена. — А мы когда-нибудь выберемся?
— Выберемся, — отвечаю я. — Обязательно.
— А как мы поймём, что это оно? Что это наша жизнь?
— Не знаю, Лен. Наверное, когда перестанем бояться.