Аравия, 1577 год.
- Малыш, позволь перевязать тебе коленку, - ласково упрашивал Сарнияр Измаил, склонившись над маленьким четвероногим другом, сжавшимся в комок от страха.
Этот недавно родившийся жеребёнок необыкновенной масти - белый с золотой гривой, - поднимаясь на ножки, повредил колено, и Сарнияр, забросив все дела, заботливо ухаживал за ним, накладывал припарки и менял бинты с такой ловкостью, как будто всю жизнь занимался лечением животных.
Закончив перевязку, он выбрался из конюшни, пропахшей навозом и сухим ячменём, на свежий воздух. Раскалённый ветер бросил ему в лицо горсть песка, но Сарнияр натянул на голову капюшон бурнуса и бодро зашагал по залитой солнцем луговине к пастуху, смотревшему за его табуном.
Когда десятилетний царевич решил разводить в своём поместье лошадей, его учитель Хусейн спросил, зачем ему это понадобилось.
- Хочу сбросить с престола Румайлы своего дядю-узурпатора, - ответил ребёнок. - Он незаконно занял трон моего отца. Я соберу большое войско, выкую для него оружие и посажу на коней.
- Не слишком ли вы юны, чтобы воевать со своим дядей, Малек Сарнияр? - поразился учитель.
В ответ мальчик смерил его сердитым взглядом, но сдержал свой гнев.
- Я понимаю, что для начала мне нужно подрасти, Ходжа (прим. автора: учитель). Кто же примет всерьёз такого недомерка и пойдёт за ним в бой? Как бы мне ни хотелось поскорее вернуть из ссылки родителей, придётся запастись терпением.
- Вашим родителям совсем неплохо живётся в Индии, у вашего другого дяди Акбара, Великого Могола, - попытался утешить ученика добрый наставник.
- Не надо меня успокаивать, Ходжа. Не может им быть хорошо в приживалах. Не для того они рождены, и я не для того родился, чтобы мириться с таким унижением. Я, Сарнияр Измаил, наследник Румайлы объявляю священную войну проклятому Муселиму и туркам за то, что возвели его на трон.
- О, Аллах! - воскликнул Хусейн, воздевая руки к небу. - Сделай так, чтобы обеты эти не долетели до царя, иначе он пожалеет, что сохранил жизнь своему племяннику.
Пересекая зелёный выгон с пасшимися на нём лошадьми, Сарнияр воскресил в памяти его слова и улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. Услышал ли создатель молитву учителя, но царь не заметил, как из крошечного облачка выросла грозовая туча и нависла над его беспечной головой. Впрочем, донести до него угрозу юного царевича было некому. С первых же дней он показал себя таким негодным правителем, что все понемногу начали отворачиваться от него. Даже турки перестали поддерживать своего союзника. Приближался час, которого Сарнияр с нетерпением ждал много лет.
Теперь только великаны из мифического племени адитов, о котором упоминается в Коране, могли бы назвать его недомерком, если бы Аллах не уничтожил это племя за неповиновение. Рост его превышал шесть футов шесть дюймов, а ширина плеч косую сажень. У него были стальные мускулы и могучий торс, слишком сильно развитый для двадцатилетнего юноши. Атлетическое сложение царевича стало результатом неустанных физических упражнений, совершаемых на лоне девственной природы. От постоянного пребывания на солнце его кожа приобрела бронзовый оттенок.
Черты Сарнияра Измаила были бы довольно привлекательными, если бы не казались высеченными на грубом камне первобытным ваятелем, стремившимся изобразить силу, мужественность, дерзость и упрямство, но отнюдь не красоту. На его лице с резко очерченными скулами и волевым подбородком особенно выделялись брови - угольно-чёрные, почти сросшиеся на переносице. Взгляд небольших, глубоко посаженных глаз был пронизывающий, губы крупные, твёрдого рисунка, нос прямой, с широкими крыльями и сильно вырезанными ноздрями. Царевич уже отрастил усики и отпустил небольшую бородку клинышком. Одевался он, как простой сельский житель, безразличный к веяниям моды - в выгоревший на солнце оранжевый полосатый бурнус с капюшоном.
Сарнияр приблизился к старику, следившему за его табуном на пару с мальчишкой-подпаском.
- Али-Хасан, оседлай мне моего Бюрака, - потребовал юноша.
Подобрать такого коня, который бы легко носил его, было совсем непросто. Но царевичу, занявшемуся разведением лошадей в своём поместье, удалось вывести необычайно выносливую породу, повязав арабского жеребца с горячей андалузской кобылой. Результат превзошёл все ожидания Сарнияра, а самый стойкий жеребец-полукровка получил имя легендарного коня, на котором пророк Магомет якобы долетел до седьмого неба.
Табунщик привёл осёдланного скакуна, ростом и мощью под стать Сарнияру. Юноша потуже затянул подпруги и закрепил на нём седло.
- Скажешь Мехмету, пусть теперь он седлает мне коня, - приказал Сарнияр.
Старик обиженно засопел.
- Но я столько лет состою при ваших лошадках, - заныл он. - Вы ещё до седла не доросли, когда я взял на себя заботу о ваших табунах.
- Не обижайся, старина, - примирительно ответил царевич. - Твои руки уже недостаточно сильны для такой работы. Будущий владыка Румайлы не должен упасть с седла на пути к престолу.
Он уже занёс ногу в стремя, как вдруг старик радостно вскрикнул и указал ему рукой на всадника, махавшего им с вершины холма.
- Это Рахим, - обрадовался Сарнияр и, пустив коня вскачь, взлетел на холм с такой прытью, что старику почудилось, будто сам пророк Магомет совершает новое восхождение на небо.
Молодые люди поравнялись на склоне холма, спрыгнули с коней и обнялись по-дружески, но Рахим всё же преклонил колени перед царевичем и с почтением поцеловал полу его шерстяного бурнуса.
Рядом с Сарнияром любой человек казался низкорослым. Витязь, носивший форму младшего начальника царской гвардии, был на голову ниже его, зато широк в плечах и крепко сколочен. Короткая каштановая бородка обрамляла его умное лицо с благородными и выразительными чертами. В отличие от Сарнияра, он получил в своё время изрядное образование в медресе Алькадира и обещал стать выдающимся политиком или учёным. Но когда в Румайле случился дворцовый переворот, Рахиму пришлось забыть о мирной профессии, избрав военную карьеру. Вся его семья, включая отца и младшего брата, сохранила верность низложенному государю и наследнику. Хусейн укрылся со своим воспитанником в поместье Хумада, а его сыновья Шанкир и Рахим поступили на службу к новоиспечённому царю. Внедрившись в его гвардию, они предпринимали всевозможные диверсии, дабы расшатать опоры его беззаконной власти в столице, в то время как Сарнияр и его наставник расшатывали их в глубинке. Все четверо поддерживали между собой прочную связь, а Рахим кроме того помогал царевичу вести переписку с отцом, используя каждую увольнительную для доставки посланий в Хумаду.
- Ты привёз мне письмо, Рахим? - нетерпеливо спросил Сарнияр.
Рахим молча извлёк из-под подкладки плаща помятый свиток. Сарнияр схватил его и жадно принялся читать. Временами он тихо вскрикивал, выдавая своё беспокойство за судьбу отца. Весь его вид говорил о том, что душою он не здесь, а со своим семейством.
- О! Матушка снова в ожидании. Наш проклятый род пополнится ещё одним членом, и бедный малютка увидит свет на чужбине, как и трое других малышей.
- Ну, возможно, - улыбнулся Рахим, - если он не будет слишком торопиться на свет, его положат в ту же колыбельку, что осталась от вас.
- Ты хочешь сказать, - воскликнул юноша, - что твоя подготовка в столице близится к завершению?
- Именно, мой господин. Я как раз приехал отчитаться обо всём, что там происходит. Начну с того, о чём вам давно уже известно. Население Алькадира устало от поборов и бесчинств, творимых холуями вашего дядюшки. А благородное сословие ненавидит его за всевозможные притеснения. Тюрьмы Алькадира переполнены. Муселим избавляется от всех, кто не повинуется ему, а сам больше не желает подчиняться Османской империи. Когда в Румайле вспыхнет восстание, никто не протянет ему руку помощи. Судите сами: народ порабощён, верхушка обижена, в армии разброд и раскол, турки в срочном порядке отзывают янычаров.
- Расскажи об этом подробнее, Рахим, - потребовал Сарнияр.
- Первые годы своего царствования ваш дядюшка исправно платил янычарам, вот султан и велел им продлить с ним контракт ещё на пять лет. Как раз на днях его срок истекает, и если ваш дядя не выплатит им всё, что задолжал - а мне достоверно известно, что так оно и будет - останется не только без янычаров, но и без поддержки Сиятельной Порты.
- Если он без сожаления расстаётся с теми, кто помог ему влезть на трон, значит, его гвардия и без них сильна.
- Настроения у моих сослуживцев близки к бунту. Они тоже давно не получают жалованья и выражают свой протест точь-в-точь как янычары, то есть переворачивают котлы и стучат по ним ложками, поднимая такой шум, что ваш дядя уже грозился сбежать из города в пустыню.
Сарнияр усмехнулся.
- Хорошо бы он нашёл в себе смелость выйти со своей гвардией за городские ворота. Мы сошлись бы с ним в открытом поединке, как в седую старину. Жаль, что этот славный обычай теперь утрачен.
- Лучше вы со своей гвардией войдёте в город, - возразил Рахим, - когда мой взвод будет стоять на воротах. Тогда мы обойдёмся малой кровью. Перебьём дворцовую охрану, и дело с концом. Царь Муселим слеп как крот, глух как пробка и одинок, словно перст. У него мало верных людей, потому что он не умеет привлечь их на службу. Вся его защита - горстка дармоедов, таких же слепых и глухих. Будь это не так, ему бы давно донесли о наших тайных сношениях.
- Значит ли это, что мы уже на пути к победе? - спросил Сарнияр, в глазах которого зажёгся задорный огонёк.
- Пока только на полпути, - слегка охладил его Рахим. - В столице всё готово к бунту, но как обстоят дела здесь, в провинции? Как ваши новобранцы? Настроены сразиться с вашим дядей? Бьюсь об заклад, что вы укрепили только их тела, а про души забыли.
- Я пока не посвящал их в наши планы, не хотел будить лихо раньше времени. Сегодня у нас назначен сбор, и я скажу им, что пришла пора выпустить джинна из кувшина.
- Я поеду с вами, - решил Рахим. - Вы превосходный тренер, но, к сожалению, не Златоуст. Боюсь, не сумеете подобрать нужные слова, чтобы зажечь сердца этих людей. Поедем скорее, нельзя заставлять их ждать.
Пришпорив коней, молодые люди помчались прямиком к стрельбищу, обнесённому зубчатым частоколом, и вскорости поравнялись с вереницей поселян, растянувшейся примерно на четверть мили. На Рахима они произвели тягостное впечатление. Их лица показались ему измождёнными, а одежды ветхими.
- Ваши новобранцы внушают жалость, а не страх, - шепнул он царевичу. - Разве так они должны выглядеть? Почему вы занимались только их боевой подготовкой и не уделили внимания их внешнему виду? Или у вас в поместье мало слуг?
- Одежду им сшили уже давно, - объяснил Сарнияр, - но как заставить их переодеться, ума не приложу.
- Это я возьму на себя, - заявил Рахим, спешившись и подняв руку.
Феллахи (прим. автора: крестьяне) обступили его, с любопытством разглядывая высокие замшевые сапоги со шпорами, тюрбан с пером белой цапли и зелёный - цвета ислама - мундир с серебряными газырями на груди.
Юный царевич почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Он понял, что Рахим собрался говорить за него и решительно двинул Бюрака в гущу толпы. Рахиму пришлось отойти в сторонку. Сарнияр почувствовал лёгкое головокружение, возвышаясь на своём огромном коне, с которого решил не слезать для пущей внушительности.
- Друзья мои, - начал он свою горячую прочувствованную речь, - вы часто спрашивали меня, в чём цель наших повседневных сборов. А я вам обещал ответить в день, когда сочту вас подготовленными для неё. Этот день наступил, румалийцы. Сегодня я посвящу вас в мои планы, хотя не думаю, что они прозвучат для вас как гром средь ясного неба. Кое-кто из вас давно догадался о них либо близок к прозрению. Но одно известно вам всем без исключения: я ваш принц, старший сын вашего законного повелителя, перебивающегося на чужбине жалкими крохами сострадательного гостеприимства. И, значит, цель у меня одна: восстановить справедливый ход истории и царствование моего отца, вашего подлинного владыки. Ради этого я готов вести вас на штурм столицы, занятой моим дядей и его прихвостнями. Никто, кроме меня, не скинет узурпатора, ибо я единственный из детей моего отца, достигший зрелого возраста. Но я ничто без вас, потому что одному мне не справиться с этой шайкой. Я не тащу вас за собой на верёвке, хочу, чтобы вы сами выбрали между союзом со мной и рабством у Муселима. Пусть Аллах, наш милостивый милосердный владыка, царь в день Суда, поможет вам сделать правильный выбор.
Сарнияр умолк. Глаза его горели, словно два светоча добра, освещая потемневшее от притока крови лицо. В этот момент откровения он был прекрасен, как юный Иосиф. Феллахи стояли под палящим солнцем, как будто приросли ногами к земле и, затаив дыхание, внимали его звучному, раскатистому голосу. Когда он стих, стал слышен шелест ветра в зарослях ракитника и далёкий крик какой-то одинокой птицы - такая в их рядах водворилась тишина.
Рахим с восхищением смотрел на своего молодого господина, не в силах выдавить ни звука.
- У вас просто дар трибуна, ваше высочество, - наконец изрёк он. - Такую речь припасли…
- Это был экспромт, Рахим, - признался Сарнияр, улыбаясь.
Тишину разорвал гром рукоплесканий, и феллахи загомонили все разом, перекрикивая друг друга:
- Мы с вами, Сарнияр Измаил! Ведите нас, отважный румалиец! Смерть проклятому узурпатору и своре его ненасытных псов!
Феллахи сорвали с себя шапки и побросали их к ногам царевича. А затем дружно преклонили колени и поцеловали землю у его ног в знак того, что теперь у них одна дорога - та, которую выбрал он.
* * *
Войско тронулось в поход на рассвете следующего дня. Проезжая через селения, лепившиеся к холмам Рубаль-Хали подобно ласточкиным гнёздам, Сарнияр Измаил собирал их жителей на площади и произносил гневные обличительные речи в адрес своего дяди. Селяне слушали его, сдерживая дыхание, а чуть он замолкал, дружно бросали мотыги и присоединялись к его войску. Число его сторонников множилось с каждым днём. По мере приближения к столице армия его росла словно снежный ком, вбирая в себя всё новые и новые добровольческие отряды. Подобно щупальцам гигантского спрута она раскинула свои огромные руки над страной, вовлечённой в стихию массового бунта.
Подобравшись к столице, авангардный отряд залёг в полумиле от города и выставил часовых поджидать условного сигнала с высокой башни, занятой Рахимом и его подчинёнными.
- Сегодня черёд Рахима нести дозор на сторожевой вышке, - сообщил Сарнияр своим людям. - Как только пробьёт полночь, он сам откроет нам ворота. Всем быть начеку! Мы возьмём Муселима в постели тёпленьким.
Тут к Сарнияру приблизился один из дозорных.
- Ваше высочество, к нам скачет какой-то отряд.
Сарнияр высунул голову из оврага.
- Неужели мой дядя выслал на нас свою конницу? А я-то надеялся застать его врасплох.
В овраг спустился незнакомый мужчина крепкого телосложения и потребовал провести его к старшому. Поверх сермяжной рубахи на нём красовался длиннополый вышитый золотом кафтан явно с царского плеча. Высокую войлочную шапку украшал пучок пышных перьев, скреплённый двумя золотыми обручами - знаком особых заслуг перед Османской империей. Его квадратный подбородок был рассечён надвое ударом меча или сабли, под чёрной подковой усов поблёскивали острые как у шакала клыки.
- Вы командир? - обратился он к юноше, опытным глазом угадав в нём старшего по рангу.
- Я Сарнияр Измаил, наследник этой страны, - гордо отвечал Сарнияр.
Незнакомец отдал ему честь и тоже представился.
- Нуреддин-ага, старшина турецких янычаров.
Сарнияр сразу оживился и панибратски положил руку ему на плечо.
- Выпьете со мной чару финиковой бражки, ага?
- Э-э… - смешался янычар, - вообще-то Коран запрещает употреблять подобные напитки.
- Знаю, - вздохнул Сарнияр, - но мы, румалийцы, произошли от горстки крестоносцев, уцелевших в неравном бою с сарацинами. Устав кочевать по пустыням Аравии, наши предки основали Румайлу. Поначалу она представляла собой палаточный городок, но за века так разрослась, что могла уживаться с соседями, только сделавшись исламской страной. Мы стараемся жить по заветам Пророка, но два из них нам трудно принять.
- Вот как? - заинтересовался старшина янычаров. - И какие же?
- Отказ от вина и многожёнство. Странно, что вы спрашиваете меня об этом. Вы прослужили этой стране много лет...
- Хм! - усмехнулся Нуреддин-ага, с удовольствием прихлёбывая бражку. - Я служил царю, который пьёт вино. Но этот порок может сойти за добродетель в сравнении с другим его пороком. В своём дворце он не держит женщин, вместо сладостных гурий его ублажают прекрасные юноши.
- И вы с усердием служите этому развратнику? - гневно воскликнул Сарнияр.
- Я ему больше не служу, - задорно объявил здоровяк. - Контракт мой закончился, а этот, с позволения сказать, самодержец даже не потрудился его оплатить. А между тем я не прочь здесь остаться. Янычары исконно служат Османам пехотой, а Румайла посадила мой полк на коней, уравняв нас с султанскими сепахами (прим. автора: воины султанской кавалерии). Догадываясь, с какой целью вы тут залегли, я пришёл предложить вам свои услуги. Полагаю, полторы тысячи обученных бойцов для неё не будут лишними.
- На каких условиях? - деловито спросил Сарнияр.
- Чума египетская! - ругнулся захмелевший старшина. - Кормите досыта!
- Поите бражкой, - подсказал Сарнияр.
- Ну, иногда… в порядке исключения, - согласился Нуреддин-ага.
- Тёплая постель…
- Да, ну и своевременное жалованье. Чего ж ещё желать вояке?
- Мне повезло, что я имею дело с человеком вашего толка. Ну что ж, договорились, ага. А теперь позвольте посвятить вас в свой план.
* * *
- Проснитесь, государь! - расталкивал спящего владыку красивый юноша с бледным лицом и длинными, вьющимися волосами.
- Что случилось, Керим? - Муселим приподнялся на постели и окинул опочивальню мутным взглядом.
- Ваши янычары…
- Ангел мой, тебе это привиделось. Они, должно быть, уже пересекли границу Румайлы.
- Нет, мой повелитель, они здесь, за воротами.
Муселим соскочил с постели и растерянно пригладил редкие волоски на почти лысом черепе.
- Наверное, что-то случилось. Почему они вернулись?
- Нуреддин-ага требует, чтобы его немедленно провели к вам.
Муселим удручённо кивнул и принялся натягивать домашний халат. Через несколько минут в опочивальню, расталкивая толпившихся у дверей слуг, ворвался Нуреддин-ага.
- Мой повелитель! - вскрикнул он, бросаясь перед ним на колени. - Горе вам, горе! Ваше государство в опасности!
- О чём ты говоришь? - пролепетал объятый страхом Муселим.
- Вселенское возмущение! Мятежники взяли столицу в клещи. Их полчища, несметные полчища саранчи и навозников, собранных со всех окрестностей Румайлы.
- Кто зачинщик? - взвизгнул насмерть перепуганный царь.
- Ваш племянник, Сарнияр Измаил.
- Но ведь он же щенок!
Нуреддин-ага хмыкнул так громогласно, что потухла одна из лампад.
- Видели бы вы этого щенка! В нём почти семь футов росту, а шея как у доброго быка…
Муселим в сердцах ударил кулаком по медному прикроватному столику, на полированной поверхности которого отобразилось, как в кривом зеркале, его перекошенное лицо.
- Нужно было прихлопнуть гадёныша, пока он ещё в бирюльки играл!
- Но ведь он же наследник, а у вас нет детей.
- Я ещё не стар, - возвысил голос царь, - и вполне способен произвести потомство.
Нуреддин-ага деликатно промолчал.
- Что будем делать, ага?
- Обороняться, государь.
- Что ж, похоже, другого выхода нет. Кто сегодня несёт караул на вышках?
- Рахим и его подчинённые, повелитель.
Муселим вздохнул с явным облегчением.
- Хвала Аллаху, вседержитель за нас! Я доверяю этому парню, он лучший из лучших. Эй, охрана! Передайте Рахиму, пусть откроет ворота и впустит янычаров, всех до одного. Нуреддин-ага, вы с вашими людьми займёте все оборонительные сооружения в городе. Потрудитесь объявить осадное положение. Пусть все жители, от мала до велика, отправляются на оборону города.
- Я распоряжусь, чтобы все ваши приказания были исполнены, - ответил старшина. - Но мне самому лучше остаться с вами на случай, скажем, внутренних волнений.
- Горожане могут взбунтоваться? - испуганно вскрикнул Муселим.
- Не исключено, что они захотят поддержать своих деревенских сородичей. А это сильно осложнит наше положение.
- Мне нужно где-то укрыться, - трусливо проблеял Муселим. - Отсидеться в каком-нибудь безопасном убежище, пока всё не закончится.
- Мы можем проникнуть в подвалы и забаррикадироваться там, - предложил Нуреддин-ага.
- Хорошая идея! - одобрил Муселим. - Только пусть туда спустят побольше припасов. Одному Аллаху ведомо, сколько дней и ночей там придётся провести.
Через некоторое время переодетый в форму стражника царь спустился во двор. За ним следовали старшина янычаров и юный Керим. Охрана безмолвно расступалась, пропуская их через строй. Нуреддин замешкался, обмениваясь парой слов с одним из своих янычаров, принёсшим ему какое-то известие.
- Нам следует поторопиться, - шепнул он царю. - Мне только что доложили, что горожане повально отказываются повиноваться вашим приказам.
- Собаки! - в бешенстве прорычал царь. - Поспешим, Нуреддин! Эта чернь может напасть на нас в любую минуту.
Нуреддин-ага проводил Муселима к надёжно запертому входу в подвалы.
- Спускайтесь, государь. - Он легко отодвинул железную крышку люка и посветил в него фонарём.
Муселим боязливо сунул голову в тёмный каменный мешок, но через минуту вынырнул обратно.
- Там слишком сыро, и пропасть крыс. Я не продержусь там и получаса.
- Но, владыка, что же делать? Горожане восстали, и теперь нам остаётся рассчитывать лишь на самих себя. Мои люди не могут защищать вас сразу на двух фронтах. Вам непременно нужно где-нибудь схорониться.
Старшина янычаров почесал затылок и неожиданно предложил:
- А что, если вам спрятаться в одной из тюрем?
- Что?! - подпрыгнул царь. - Ты, часом, не ополоумел, ага?
- Напротив. Кому придёт в голову искать вас там?
- Гм… - засомневался царь. - Но воздух в темнице ещё тяжелее, чем в подвалах.
- В отношении казематов я с вами согласен. Они расположены ниже уровня тюрьмы, и в них, действительно, легко задохнуться. Но в покоях, занимаемых «отцом порки» (прим. автора: начальник тюрьмы), воздух скорее целебный, судя по его румяной физиономии.
- Хорошо, - согласился царь, - веди меня в тюрьму, Нуреддин.
Оставив далеко позади царскую резиденцию и прилегавшие к ней кварталы, троица уже с трудом прокладывала себе дорогу по тесным улочкам, запруженным нескончаемыми кавалерийскими потоками, которые всё прибывали и прибывали в город через центральные ворота.
- Что-то слишком много людей, ага, - встревожился Муселим, щуря близорукие глаза, шевеля ноздрями и водя носом из стороны в сторону, словно испуганный зверь, старающийся уловить по запаху, откуда исходит опасность.
Нуреддин косо ухмыльнулся, отметив мимоходом, что царский любимчик внезапно исчез, будто растворившись в воздухе.
- Вам это только кажется, государь, - заверил он, обратив глаза на всадника, который отделился от войска и, красуясь, то поднимал своего коня на дыбы, то заставлял его проделать головокружительные курбеты. - Это всё мои люди, ваши верные слуги. У вас просто двоится в глазах.
- Вроде я ничего не пил сегодня, - вспомнил Муселим.
- Ну, так выпейте, государь, - предложил Нуреддин, отцепив от пояса фляжку и протянув её царю. - Да простит нас обоих Аллах, но вам потребуется много сил, чтобы пережить эту ночь.
Муселим приложил фляжку к губам и, сделав пару глотков, нашёл вкус её содержимого довольно приятным.
- Что это за напиток, Нуреддин?
- Финиковая бражка, - улыбнулся старшина. - Она очень бодрит, можете мне поверить.
Утолив жажду, Муселим оперся на плечо своего провожатого, который с трудом протащил его через колонну янычаров к городской тюрьме, оцепленной патрульным пикетом.
- Что, что, что… это? - заикаясь, спросил Муселим и, не дождавшись ответа, указал трясущимся пальцем на цепь грязных оборванных узников, пересекавших тюремный плац. - Что вы делаете, идиоты?
Он кинулся на стражу, которая выводила из тюрьмы отпущенных чьим-то самоуправством арестантов. В ответ конвойные сомкнулись в шеренгу и ощетинились пиками. Царь в страхе отступил перед грозным частоколом.
- Что вы делаете? - повторил он, сменив грубый тон на дружелюбный. - Зачем отпускаете заключённых?
Вперёд вышел начальник стражи, признавший в нём царя, несмотря на его маскарад.
- Нам сказали, что здесь ваше новое пристанище, повелитель, - корчась от смеха, объяснил он. - Вот мы и метём отсюда эти нечистоты, чтобы их душок не осквернял вашего августейшего носа.
Муселим в бешенстве оглянулся, подозревая, что ни кто иной, как старшина янычаров распорядился освободить для него помещение. Гневные слова уже горели у него на языке, однако Нуреддин как сквозь землю провалился. Юного Керима тоже нигде не было видно. Куда ни глянь, всюду мелькали незнакомые лица. Блуждающий взгляд царя вырвал из разношёрстной толпы высившегося над ней рослого всадника. Ватага сельских жителей, вооружённых вилами и дубинками, окружила его со всех сторон, держась на почтительном расстоянии.
Муселима пробила дрожь, когда юный титан направил к нему своего буланого коня, ступавшего ровным размеренным шагом. Толпа, волнуясь, расступалась перед ним, как Красное Море перед Моисеем.
- Здравствуй, дядя Муса! - весело поздоровался он.
- А-а… - выдохнул царь, - так значит, ты и есть Сарнияр Измаил, мой племянник.
Он протянул ему руку для приветствия, но юноша проигнорировал его дружеский жест.
- Ну что ж, поздравляю с победой, племянничек. Хотя в толк не возьму, как тебе удалось проникнуть в город.
- Ты велел открыть ворота для турецких янычаров, а мои люди просто смешались с ними.
- Предатели! - сквозь зубы процедил Муселим.
- Нет, - возразил Сарнияр, - они не предавали тебя, потому что больше не служат тебе.
- А кому они теперь служат? Тебе?
- Да, - с гордостью подтвердил царевич. - Мне и моему отцу, который скоро вернётся домой. Благодаря старшине Нуреддину и его команде я вошёл в родной город без единого выстрела. Я сберёг доверившихся мне людей для других, ещё более славных свершений, чем развенчание такого подонка как ты, дядюшка.
- Зачем ты выпустил из тюрьмы государственных преступников?
- Потому что ты их осудил, а твой суд, как и все твои деяния, неправедный.
- Хватит с ним объясняться, ваше высочество, - раздался чей-то глумливый бас. - На вилы его и в костёр!
Ватага деревенских вояк заревела, точно стадо одичавших буйволов. Кое-кто из них обнажил кривые сабли и принялся резать ими воздух.
- На дыбу его! Смерть подонку! - вопили десятки глоток.
- Нет и ещё раз нет! - с трудом перекричал их Сарнияр. - Мы не дикари, чтобы убивать без суда и следствия. У нас есть законный владыка. Когда он вернётся в Румайлу, сам решит его судьбу. А пока препроводите моего дядю в тюрьму и предоставьте ему самую удобную камеру.
Сарнияр вздрогнул, когда его колена коснулась чья-то тёплая рука.
- Я горжусь вами, - с восхищением произнёс Рахим, - вы приняли мудрое и справедливое решение.
Муселима схватили под мышки и без тени почтения поволокли по тюремному плацу. Он отчаянно отбивался и голосил на всю округу:
- Керим! Где ты, мой мальчик? Ко мне, мой сладкий! Я не пойду в тюрьму без тебя!
- Нет, я не могу этого слушать. - Сарнияр спешился и, отстранив Рахима, подступил к обезумевшему родственнику.
- Заткнись, ублюдок! - прорычал он и, не сдержавшись, врезал по его мерзкой роже. - Ты совратил несчастного ребёнка, а теперь хочешь, чтобы он разделил с тобой твою печальную участь? Не дождёшься, гнида! Я пощадил твою жалкую жизнь, но потворствовать твоим паскудным прихотям не намерен. Ещё раз пикнешь, и тебя спустят в самый глубокий каземат этого гостеприимного заведения.
Муселим в страхе примолк, и его утащили в тюрьму под дружное улюлюканье толпы. Сарнияр устало привалился к плечу Рахима.
- Подумать только, что эта похотливая свинья уродилась в нашей добродетельной семье. Мне стыдно, что я одной с ним крови, друг мой.
- Успокойтесь, - отвечал Рахим, - царствование его закончилось. Теперь вы вознаградите всех, кто был им обижен.
- Да услышит тебя Аллах, - улыбнулся Сарнияр, - ещё неизвестно, что он оставил нам после себя.
- У меня ничего не получается, Ходжа, - пожаловался Сарнияр Хусейну, заглянув к нему под вечер, после утомительного заседания в диване.
Солидный пожилой мужчина с чуть заметной проседью в густых каштановых волосах оторвал голову от книги, лежавшей у него на коленях, и с улыбкой посмотрел на своего воспитанника.
- О чём вы, дитя моё? - спросил он.
- У меня не получается управлять страной, - объяснил Сарнияр. - Я ничего не понимаю в финансах и налогообложении. Не могу разобраться в донесениях, которые мне присылают из казначейства. Мне приходится вслепую подмахивать бумаги, чтобы не расписаться в своём невежестве.
Хусейн глубоко вздохнул и отложил книгу.
- Вспомните, дитя моё, - сказал он, - сколько я внушал вам, что ученье - это свет, который поможет вам пробиться в жизни. Однако вы пренебрегли и моими советами, и науками.
- Я рос в такое смутное время, - воскликнул Сарнияр. - Моё отрочество прошло в борьбе за выживание. У меня не оставалось ни времени, ни сил корпеть над учебниками. А теперь уже слишком поздно. В моём возрасте садиться за парту просто смешно.
- Что ж, вы так и останетесь неучем? - нахмурился Хусейн.
- Найдутся люди, которые исполнят всё за меня.
- А сами вы, чем намерены заняться?
- Хочу освоить новейшие боевые искусства.
- Выходит, снова готовитесь к войне? Но в этом, слава Аллаху, нужда миновала. Сейчас мирное время, и надо заниматься мирным трудом.
- Если нет войны, её можно разжечь, - самоуверенно заявил Сарнияр.
- Во имя Аллаха, дитя моё, не говорите таких слов. Ваш батюшка будет недоволен мной, когда вернётся из Индии. Вы должны честно исполнять свои обязанности регента в его отсутствие.
- Но я ничего не понимаю в них, Ходжа. И к тому же дядя Муселим практически разорил страну за время своего варварского правления. Всё так запущено, что даже самым образованным из наших учёных голов не справиться с дядиным «наследством». Я не могу, поверьте мне, не могу.
- НО ВЫ ДОЛЖНЫ! - непререкаемым тоном возразил Хусейн. - Вы обязаны хотя бы попытаться.
Ничего не ответив, Сарнияр выбежал из комнаты наставника и припустил в свои покои. Притворив за собой дверь, он достал из ниши большую шкатулку чёрного дерева, выстланную изнутри серебристым шёлком, и забрался с ней на диван. В этой старенькой шкатулке с облупившимся местами лаком хранился семейный архив, который он обожал перебирать, особенно по вечерам. Царевич достал наугад письмо отца, присланное им в прошлом году из Индии.
«Наше неустойчивое положение при дворе Акбара, - писал царь Аль-Шукрейн, - порождает немало злоречивых толков. Родство между нами незначительное, и нам пришлось для поддержания престижа объявить о помолвке нашего третьего сына Зигфара с дочерью Акбара принцессой Раминан. В противном случае его придворные потеряют к нам последнее уважение. Акбар предложил это из жалости, но не думаю, что он всерьёз расположен отдать обожаемое чадо за отрока, примечательного лишь своей прекрасной наружностью. К слову, юная принцесса превосходит его своей красотой, а уж заносчивостью и подавно. Девчонка чересчур задирает нос и всё из-за потворства Акбара, который балует свою любимицу сверх меры. Однажды он даже позволил ей позировать христианскому художнику, прибывшему к его двору в составе очередной заморской делегации.
Его империя буквально кишит европейцами; в своё время здесь обосновались португальцы, а теперь к его богатствам подбираются и жители туманного Альбиона, стремясь вывезти из Индии как можно больше золота и слоновой кости. Между нами говоря, Акбар неспособен твёрдо держать в руках бразды империи. Львиную долю своего бюджета он тратит на строительство новых резиденций, но это не крепости, а просто дворцы, утопающие в зелёных насаждениях. О том, как легко их захватить и разграбить, не хочу даже упоминать. Я рта лишний раз не раскрою, помня о своём унизительном положении. Впрочем, при таком богатстве он может себе позволить любую блажь».
Сарнияр дочитал письмо до конца и принялся за другое.
« Наш сын Зигфар пытается ухаживать за своей юной невестой, таскает за ней игрушки и книжки, ловит для неё бабочек, словом, ведёт себя, как влюблённый дурачок. А вчера я оказался случайным свидетелем совсем не детской сцены ревности. Зигфар подкараулил принцессу в саду и учинил ей разнос за то, что она кокетничала с учеником художника. Похоже, что он чересчур серьёзно воспринимает их помолвку. А юная проказница смеётся ему в лицо, чем доводит его всякий раз до истерики. Мои дети стараются с ней подружиться, но она воротит от них свой маленький носик. Девчонка развита не по годам и уже сейчас доставляет кучу хлопот своим родителям. Оба сбились с ног в поисках лучших учителей, дабы воспитать из своего чада ходячую премудрость. На мой взгляд, девочке незачем забивать голову наукой, которая вряд ли пригодится ей в замужней жизни, а родительское тщеславие должно иметь определённые границы. Но я держу при себе своё мнение, помня о том, что мы чужаки в этой стране и нежеланные гости».
- Ну, вот опять, - расстроился Сарнияр, - каждое письмо отца пронизано горечью и стыдом за своё зависимое положение.
Он с досадой убрал письмо назад в шкатулку и достал самое последнее, присланное в ответ на своё сообщение о том, что дядя Муса надёжно заперт в тюрьме.
« Сын мой, у меня нет слов!!! Не знаю, как благодарить судьбу за это чудо. Признаюсь, что не принимал всерьёз твои намерения скинуть моего брата, изложенные во многих посланиях, считая тебя слишком юным для подобной авантюры. Ты - гордость и свет очей моих, мой мальчик! Султан Акбар шлёт тебе свои поздравления. Ты даже не представляешь, насколько возрос наш престиж в его стране после известия о развенчании Муселима. Но ты написал, что мы разорены, а посему мне придётся ещё задержаться здесь, дабы предпринять кое-что для поправки наших дел.
Зигфар закатил безобразную истерику, не желая расставаться со своей суженой. Пришлось объяснить ему, ради чего был придуман этот ловкий ход. А султан Акбар сказал, что теперь скорее отдал бы свою дочь за его старшего брата-героя, не будь она сущим ребёнком. Но, похоже, все наши увещевания влетели твоему брату в одно ухо, а из другого вылетели. Он никак не хотел верить тому, что его помолвка была ненастоящая. Очень надеюсь, что его увлечение принцессой в скором времени пройдёт».
- В каждом письме отец упоминает о дочери Великого Могола, - с удивлением обнаружил Сарнияр. - Чем объяснить его повышенный интерес к этому избалованному созданию? Что обозначают эти слова «предпринять кое-что для поправки наших дел»? Уж не задумал ли он устроить мою свадьбу с принцессой Раминан? Конечно, султан позаботится о том, чтобы семья его зятя ни в чём не нуждалась. Какая гадость! Неужели отцу не надоело собирать крошки с чужого стола, и он намерен до конца жизни пользоваться его щедротами?
В эту минуту в дверь кто-то постучал.
- Кто там? - спросил Сарнияр с ноткой недовольства в голосе.
Дверь открылась, и в комнату с поклоном вошёл Рахим.
- Я искал вас, ваше высочество. Чем вы тут занимались?
- Пересматривал свой архив. Меня тревожит, почему отец до сих пор не вернулся. Ума не приложу, что могло задержать его в Индии.
Рахим молча взял письмо из рук царевича и положил его обратно в шкатулку.
- И вы пытались найти ответ на этот вопрос в его письмах? - с отечески-покровительственной улыбкой погладил он юношу по плечу. - Давайте-ка лучше прогуляемся за ворота. Там вас ожидает приятный сюрприз.
Молодые люди спустились во двор, битком набитый стражей, и, пробившись через толпу, выбрались за ворота дворца. Здесь царевич также обнаружил большое скопление придворных и челяди. Глаза всех собравшихся были прикованы к дворцовой площади, запруженной городскими зеваками.
Сарнияр на голову возвышался над этим человеческим морем и сразу разглядел в конце площади группу всадников, вслед за которыми медленно катились закрытые пароконные повозки. Сердце его учащённо забилось в груди, когда в голове процессии он приметил высокого статного мужчину лет сорока пяти, гарцующего на вороном коне.
- Это ваш батюшка, - шепнул Рахим. - Я узнал его.
- Отец! - вскрикнул Сарнияр и бросился навстречу кавалькаде.
Аль-Шукрейн молодцевато спрыгнул с коня и заключил сына в объятия.
- Мой дорогой мальчик! - повторял он. - Мой дорогой мальчик!
Следом за царём спешились немногочисленные придворные, разделившие с ним тяготы изгнания. Дверцы повозок распахнулись, и на мостовую высыпали детишки, сопровождаемые строго одетой женщиной с серым от пыли и усталости лицом. Её фигура, несмотря на частые роды, прекрасно сохранилась. На голове у неё была тёмная повязка, свисающие концы которой прикрывали нижнюю часть лица. Она держала за руку свою младшую дочь, прелестную девочку лет шести-семи. Стоявшая рядом няня прижимала к пышной груди плачущего младенца. Из последней повозки выбрались ещё три женщины, плотно закутанные в тёмные покрывала, но Сарнияр не удостоил их вниманием, решив, что это прислужницы матери.
Двое других детей: мальчик лет девяти и девочка лет двенадцати робко жались к юбкам царицы Хафизы. Сарнияр с любопытством оглядывал своих младшеньких, легко угадывая их по возрасту. Самый старший из группы - Малек Амиран, родившийся у царской четы в ещё относительно спокойные времена, надменно держался в стороне от сестёр и братьев. Сарнияр с трудом припоминал своего товарища по играм; сейчас ему, должно быть, лет пятнадцать-шестнадцать. Над верхней губой у него уже пробивались усики, и всё его хмурое неулыбчивое лицо было покрыто лёгким юношеским пушком. Он неприязненно косился на Сарнияра, испытывая к нему почти враждебные чувства. Причина их была ясна: он родился вторым у родителей, был ближе к трону, чем младшие братья, но между ним и троном стоял его старший, первородный брат.
Мальчишка помладше был, безусловно, Зигфар. Его легко было узнать по орлиному носу, изогнутым лукам бровей и прекрасным оленьим глазам, затенённым длинными бархатными ресницами. Он тоже смотрел на брата волчонком, его взгляд словно бы говорил: «Из-за тебя меня разлучили с принцессой». Сарнияр почему-то почувствовал себя виноватым, как будто действительно отнял у одного из братьев трон, а у другого невесту, и решил, невзирая на разницу в возрасте, поближе сойтись с ними обоими.
Обе царевны отчуждённо поглядывали на Сарнияра, однако меньшая, Марджин всё же приветливо улыбнулась, когда он провёл ладонью по её темноволосой головке. С другой сестрой, царевной Сухейлой он потерпел сокрушительную неудачу. После того, как он поцеловал её, девчонка повернулась к нему спиной и демонстративно вытерла щеку рукавом.
Словно бы в награду за недружелюбие детей на юношу пролился щедрый ливень материнской любви. Царица Хафиза завладела им и долго не отпускала от себя, осыпая поцелуями, которые были обильно сдобрены слезами и вздохами. Когда он, наконец, освободился от её благоухающих амброй объятий, дворцовая площадь уже почти опустела. Толпы горожан, повозки, всадники - всё исчезло, как по волшебству.
Увлекаемый людским потоком, Сарнияр оказался в тронном зале один на один с отцом, который сгорал от желания познакомиться с ним поближе.
- Наконец-то мы одни, сынок! - воскликнул Аль-Шукрейн, усаживая его на ступеньку трона. - Дай мне, как следует наглядеться на тебя. О Аллах, как же ты возмужал! Я думал увидеть юношу, а вижу взрослого мужчину.
- Ах, отец, - сконфузился царевич, - хвала создателю, вот вы и вернулись! Я только и ждал этого момента, чтобы передать вам бразды правления и отправиться в новый поход, заручившись вашей поддержкой.
- В новый поход? - неодобрительно отозвался царь. - Ты хочешь покинуть меня? Неужели мы встретились после десяти лет разлуки лишь затем, чтобы снова расстаться? Нет, сынок, так не годится. Дай мне время насладиться твоим обществом, которого я был так долго лишён.
Сарнияр ощутил себя пристыжённым, признавая в душе его правоту.
- Ты должен уделить немного внимания делам своего государства, - продолжал Аль-Шукрейн, - приучить себя разбираться в них. Не забывай, что ты мой преемник на троне, который перейдёт к тебе после моей смерти.
- Я не могу себя заставить заниматься ими, - повесил голову царевич. - Даже вашего опыта и мудрости недостанет, чтобы разобраться во всех упущениях дядюшки, что довели нас до грани разорения. Дабы восстановить наши финансовые ресурсы, надобно пополнить их свежими вливаниями. Поверьте, отец, я принесу гораздо больше пользы, отправившись за добыванием этих средств, нежели оставаясь здесь и помогая вам по крупицам собирать развеянное по ветру состояние.
- Ты заблуждаешься, дитя моё, есть и другой способ вернуть нам былое могущество, - возразил Аль-Шукрейн. - Для этого не нужно никуда уезжать, богатство само придёт в твои руки.
Царевич недоверчиво покосился на него. По тонким губам царя блуждала хитроватая усмешка.
- Другого способа нет, - убеждённо заявил Сарнияр. - Могущества нельзя достичь без борьбы. В этом я уже убедился на собственном опыте.
- И всё же то, что я сказал тебе, не пустые слова, - настаивал государь. - Скоро сам увидишь, сынок. А пока ты ещё не отправился в поход, изволь подписать эти бумаги, которые не терпят отлагательства.
Он протянул сыну довольно толстую пачку бумажных листов.
- Что это за бумаги, отец? - спросил Сарнияр, просматривая их без особого любопытства.
- Разные бумаги, мой мальчик. Не буду утомлять тебя, перечисляя их назначение, поскольку ты не выказываешь интереса к делам своего государства. Скажу лишь, что все они требуют твоей подписи, пока я формально не восстановлен на престоле.
- Разве мне не положено знать, что я подписываю?
- Какое обидное недоверие, дитя моё! Ну, например, вот эта бумага - приговор совета министров, осудивших на смертную казнь твоего дядю Муселима за его измену.
Рука Сарнияра, сжимавшая тростниковое стило, дрогнула, посадив уродливую чернильную кляксу на бумагу.
- Вы осудили его на смертную казнь? - растерянно пробормотал он.
- Не только я, но также и преданные мне визири, разделившие со мной позорную ссылку. Я надеюсь, ты не обещал ему помилования?
- Нет, но ждал, что вы ограничите его наказание тюремным заключением. Вспомните о том, что он сохранил вам жизнь, а меня даже не изгонял из страны. Я рос вдали от двора, но всё равно считался его наследником.
- Опомнись, мой мальчик, что ты говоришь! - в гневе воскликнул Аль-Шукрейн. - Прошу тебя, не порти впечатления от нашей встречи.
- Дядя Муса изменник, но он нам родня. Пророк, чьё вероучение мы приняли, запрещал своим ансарам (прим. автора: последователи пророка Магомета) братоубийство.
- За кого ты просишь, Сарнияр Измаил? - не в шутку рассердился царь. - За презренного вора, укравшего у твоего отца могущество и власть? Кто поручится, что он не сделает этого снова, что стены тюрьмы остановят его? Пока в этом исчадье ада тлеет жизнь, я буду сидеть на троне, как на бочке с порохом. Лишь казнь угомонит этого бунтаря, в противном случае покой нам будет только сниться.
Сарнияр молчал, склонив голову над бумагами, лежавшими у него на коленях. Чуть погодя, когда гнев его немного остыл, государь осведомился:
- Ты желаешь узнать содержание других документов?
- Нет, - ответил Сарнияр, с отвращением глядя на них.
Он не стал разбирать толстую пачку и расписывался, отворачивая уголки бумаг, на которых ставил свою подпись.
* * *
Уже сгущались сумерки, когда Сарнияр вышел из дворца и направился к соборной мечети.
В просторном помещении храма, освещённом слабо тлеющими факелами, не было ни души. Не слыхать было и заунывного пения муэдзина, созывающего население Алькадира на вечернюю молитву.
Сарнияр удивился этим двум обстоятельствам, так как впервые явился сюда поклониться Аллаху, не опоздав ни на миг. Но, желая уединения после нелёгкого разговора с отцом, он был только рад отсутствию компаньонов. Он медленно прошёлся по пустынному залу, выбирая место для совершения намаза. В эту минуту дверца одной из комнат клира приоткрылась, впустив в зал седобородого муфтия.
- Салам алейкум, ваше высочество! - приветливо поздоровался он. - Рад снова принимать вас в своём святилище. Вы собрались творить молитвы здесь, в общем зале? Позабыли о молельне, пристроенной к храму для высочайших персон?
- Я не забыл, что мы здесь на особом положении, великий шейх. Но сейчас мне хотелось бы побыть одному.
- Вы будете там один, ваше высочество. Никто из ваших близких не явился на вечернюю молитву. Вероятно, они устали в дороге и решили совершить намаз дома.
- Это хорошо, потому что сейчас мне не хочется пересекаться с ними.
- Как странно слышать это от вас, - удивился муфтий. - Вы так ждали их возвращения.
- Да, - с горечью согласился Сарнияр. - Я дожидался их с большим нетерпением.
- Но они не оправдали ваших ожиданий, верно? Я вижу, что вы чем-то угнетены и разочарованы.
- Один из моих братьев, - проговорил Сарнияр, - похоже, совсем не рад, что вернулся на родину. Собственно, он родился в Индии, и там у него осталась невеста, которую он любит сызмала. Другому брату я невольно напомнил, что он всего лишь второй сын, а не наследник. В моё отсутствие он, очевидно, об этом забывал. А между тем мне хотелось бы подружиться с моими братьями, завоевать их любовь.
- Но при этом не упускайте из виду их чаяний, - отметил муфтий. - Заразившись дурным примером вашего дяди, они вполне могут стать вам соперниками в притязаниях на престол. Я бы советовал вам сойтись с самым младшим из братьев, Малек Явидом.
- Но ему всего три месяца отроду, - засмеялся Сарнияр.
- Вы воспитаете из него своего союзника. Поверьте, это легче сделать, пока дитя ещё лежит в колыбели.
- У меня нет опыта в общении с младенцами.
- Тогда вам следует жениться, и немедленно.
- Жениться? - разочарованно протянул Сарнияр. - О шейх, зачем вы хотите повесить на меня это ярмо? Как же я достигну своей цели с гирями на ногах?
- А какой цели вы желаете достичь? Надеетесь покорить континент, как Искандер (прим. автора: Александр Македонский)?
- Для начала ограничусь Аравийским полуостровом.
- Это благородная цель. Но чем больше пространства вы покорите, тем острее будете чувствовать своё одиночество. Я говорю вам об этом с уверенностью пастыря и знатока человеческих душ. А кому вы всё оставите, если у вас не будет семьи? Своим братьям, которые уже сейчас заглядываются на престол ваших предков?
- Ваши слова заставляют меня задуматься, шейх. Я поразмыслю об этом на досуге. А сейчас мне хочется просто помолиться.
- Я провожу вас, ваше высочество.
Сарнияр проследовал за муфтием в башню, пристроенную к храму для членов царской семьи. Поднимаясь наверх по винтовой лестнице, они продолжали разговор вполголоса, так как громкие голоса здесь звучали жутковато.
- Конечно, я со временем женюсь, великий шейх. В конце концов, все женятся рано или поздно. Но пока мне хочется погулять на свободе. Посудите сами, какой из меня муж, если я всё время думаю только о баталиях.
- И когда вы планируете связать себя брачными узами?
- Не раньше, чем отвоюю полуостров у Османов.
Муфтий глубоко вздохнул.
- Ваши слова успокаивают мою совесть, - загадочно произнёс он. - Я долго не склонялся на уговоры вашего батюшки, но теперь вижу, что вы не оставили ему другого выбора.
Сарнияр решил, что отец (и когда только он успел) попросил муфтия отговорить его от похода и сразу ощутил облегчение.
- Вот вы о чём! Теперь ясно, зачем вы завели этот разговор. Отец не одобряет моих планов и готов приковать меня к своему трону любыми цепями, к примеру, брачными. Но ведь я должен что-то принести своей жене. Как я могу жениться, когда у меня нет денег на содержание семьи?
- В таком случае необходимо взять богатую жену с большим приданым.
С этими словами муфтий распахнул перед царевичем окованную фигурным железом дверь, впуская в тесное помещение с круглым потолком и полом, облицованным чёрными гранитными плитами. Единственное окошко было наглухо забрано деревянной решёткой с частыми прутьями.
- Как здесь всегда мрачно и неуютно! - оглядевшись, сказал Сарнияр.
- Вы перестанете это замечать, погрузившись в молитвы, - изрёк муфтий назидательным тоном.
Сарнияр последовал его мудрому руководству и преклонил колени на коврике. Ему уже почти удалось отвлечься в своих молитвах от всего земного и тленного, когда его чуткий слух уловил многоголосый гул, проникающий внутрь сквозь крохотное оконце. Он поднял голову и упёрся взглядом в муфтия, осенявшего его коленопреклонённую фигуру священным Кораном.
- В чём дело, шейх? - сердито спросил Сарнияр. - Почему вы не оставили меня наедине с создателем?
- Так было угодно Ему и согласно Его воле вы больше не один на этой земле, - провозгласил муфтий и с чувством исполненного долга захлопнул Коран.
От его туманных слов на Сарнияра повеяло могильным холодом. Он вскочил на ноги, нечаянно толкнув притулившуюся рядом с ним на коврике маленькую тщедушную фигурку.
- Это ещё что за богомолец? - вконец обозлился царевич. - Откуда он тут взялся? Вы же обещали мне, что я буду один!
- Вы больше не будете один, ваше высочество, - ответил муфтий. - Теперь у вас есть жена.
Сарнияр остолбенел, впившись глазами в съёжившуюся под его взглядом мальчишескую фигурку, лишённую даже намёка на бюст - неудивительно, что он не сразу разглядел в ней девицу. Сообразив, какую свинью ему подложил муфтий, он в бешенстве зарычал:
- Так вот почему горожан не пускают в мечеть на молитву! В хорошую же западню вы завлекли меня своими елейными речами! А я так вас заслушался, что безропотно пошёл за вами, как баран на заклание.
- Не оскверняйте подобными выражениями святость брачных обетов, - воскликнул муфтий.
Сарнияр вплотную придвинулся к старику, нависая над ним точно гигантская глыба.
- Я не при-но-сил ни-ка-ких обе-тов, - проговорил он по слогам и стремглав выскочил из царской молельни. С лестницы донёсся грохот его шагов, заглушаемый нарастающим ропотом горожан, толпящихся под окнами мечети.
Вернувшись во дворец, царевич нашёл отца в кабинете. Государь совсем зарылся в бумагах, разбирая самые неотложные дела. На рабочем столе перед ним возвышалась кипа разномастных свитков, которые он бегло просматривал, откладывая в сторону те из них, что могли подождать.
- Отец! - вскрикнул царевич, еле отдышавшись; весь путь до дома он проделал бегом. - Что за бумаги вы заставили меня подписать?
- А в чём, собственно, дело? - спокойно отозвался Аль-Шукрейн, не отрываясь от изучения срочной депеши.
- Только не пытайтесь отрицать своё причастие к этому фарсу.
- Какому фарсу, дитя моё?
- Тому, что разыграли со мной в нашей молельне. Я зашёл туда помолиться за упокой грешной души Муселима, а вышел обвенчанным с какой-то тощей девицей.
- Извини, что венчание прошло не по правилам, - пробормотал царь, не поднимая головы от депеши, - без свидетелей, с соблюдением тайны...
- Отец! - зарычал Сарнияр, смахнув со стола кипу свитков.
Аль-Шукрейн положил руки ему на грудь.
- Ну не всё ли тебе равно, толстушка она или худышка? - заговорил он с теплотой, от которой царевича бросило в жар. - Эта девушка наследница огромного состояния. Её отец - магараджа Голконды, в недрах которой была найдена неистощимая золотоносная жила.
От удивления Сарнияр приоткрыл рот.
- Магараджа Голконды! - насилу выдавил он. - Оживший царь Соломон!
- К сожалению, жить ему осталось недолго, - печально вздохнул Аль-Шукрейн. – Примерно год назад с ним приключилась совершенно невероятная история. Глава артели золотоискателей, некий Раджеш Сингх привёз ему на слоне камень величиной с яйцо птицы Рухх (прим. автора: сказочная птица огромных размеров). По утверждению Сингха, этот гигантский камень упал к его ногам на разработках нового участка, и поначалу рудокопы решили, что он откололся от скалы. Но камень оказался горячим на ощупь и излучал таинственное голубоватое свечение. И тогда они уверились, что он свалился с небес и, как философский камень, укажет им путь к овладению золотом. Они принялись копать в том месте, где он упал, и, в самом деле, вскоре обнаружили неисчерпаемые залежи золотой руды. А этот чудесный камень был преподнесён в дар магарадже как послание высших сил.
Поверив в его божественное происхождение, магараджа распорядился установить камень на самом видном и почётном месте, и все его чада и домочадцы явились полюбоваться находкой золотоискателей. Камень был необычайно красив и светился мягким голубоватым светом. Сыновья и жёны магараджи прикасались к нему, поглаживали и осыпали ласками, как будто он был священной коровой. А наутро их ладони покрылись ужасными язвами, и тогда было решено отвезти «проклятый камень» в пустынное место и закопать глубоко под землёй.
Найденное рудокопами золото не принесло их властелину удачи. Вскоре после тех событий благородное семейство начало хиреть и чахнуть. От неизлечимой лёгочной болезни скончались трое сыновей магараджи, а сам он доживает последние дни, выхаркивая кусочки жизненно важного органа. Чувствуя приближение смерти, несчастный страдалец не знал, на кого оставить своё княжество и младшую дочь, единственную выжившую из числа его детей от многократных браков. Все, кому бы он мог предложить её в жёны, шарахались от ни в чём не повинной девицы, как от прокажённой и обходили стороной овеянный суевериями княжеский дом. Обо всём этом мне поведал Акбар в тот благословенный день, когда мы получили известие о свержении Муселима.
Закончив рассказ, Аль-Шукрейн бросил беглый взгляд на сына, проверяя его реакцию. Сарнияр был потрясён до потери речи. Прошло несколько минут прежде, чем он вновь обрёл голос.
- Теперь я понимаю, какие дела задержали вас в Индии. И каким способом вы надеетесь вернуть нам былое могущество.
- Ты получишь Голконду в день кончины своего тестя, - перебил его царь. - Это процветающее княжество составляет приданое его дочери Лейлы. По канонам шариата имуществом жены распоряжается муж, и он же наследует его после её смерти. Благодаря этому мудрому уложению Голконда никогда не уйдёт из наших рук.
- Значит, теперь я повенчан с Голкондой, - невесело усмехнулся царевич. - Так решили вы и ваш друг, султан Акбар. Уж лучше бы он сосватал за меня свою малолетнюю дочь. Тогда я мог бы спокойно отправиться на войну в ожидании, пока она подрастёт для моих объятий.
- Зачем тебе отправляться на войну? - возразил государь. - Теперь, когда на тебя свалилось богатство? Я вознаградил тебя сторицей за то, что ты вернул мне трон.
- Жаль, - ответил Сарнияр, - что вы не сочли нужным посвятить меня в свои благие намерения. Подсунули мне брачный контракт, смешав его со своими бумагами, и заговорили мне зубы, чтобы я подписался не глядя. Затем устроили в мечети засаду, подсадив ко мне эту худышку, пока я парил над землёй в священном экстазе.
- Сынок! - ласково прервал его Аль-Шукрейн.
- Это ещё не всё, отец, наберитесь терпения. Я должен высказать всё, что во мне накипело. Зачем вы прибегли к целому ряду уловок, чтобы заковать меня в брачные кандалы?
- Когда мы встретились, и ты поведал мне о своих видах на будущее, я испугался за судьбу Голконды и этой девушки, уже почти сироты.
- Её отец ещё жив и может найти ей другого мужа.
- Для этого требуется время, а его-то у бедняги почти не осталось. Кроме того, всё уже решено и подписано. Ты не можешь отказаться от этой девушки, сынок. Она приняла ислам, чтобы выйти за тебя, хотя была воспитана в индуистской вере.
- Как же я буду править страной, жители которой поклоняются не единому богу, как мы, а целому пантеону богов?
Аль-Шукрейн с досадой отмахнулся.
- Моголы не задавались подобным вопросом, когда покоряли Индию, а ты как-никак наполовину Могол. Пока твоя жена не умрёт, будешь править Голкондой дистанционно.
- Я даже не разглядел её лица, - сдаваясь, посетовал Сарнияр. - В молельне царил полумрак.
- Княжна Лейла не так хороша, как её приданое, но в ней нет ничего отталкивающего, - заверил его отец.
- Она такая тощая. Я боюсь переломать ей кости, когда оседлаю эту доходягу в постели.
- Ну, сынок, - озорно улыбнулся царь, - позволь ей стать наездницей или избери другой способ, чтобы не причинить ей ущерба.
Сарнияр замолчал, изведя весь запас красноречия.
- Я хочу познакомиться поближе с моей женой, - вымолвил он после длительной паузы.
Аль-Шукрейн вздохнул с неимоверным облегчением.
- Конечно, сынок. Я распоряжусь, чтобы тебя проводили к ней.
Он кликнул слуг, и когда те явились на его зов, ободряюще подтолкнул сына к двери.
- Ступай, дитя моё, и будь на высоте, не урони нашу фамильную честь.
Cарнияр раскраснелся от его слов, но покорно двинулся вслед за слугами, освещавшими ему путь смолистыми факелами. Они долго блуждали по петлистым коридорам, пока не остановились у двери, украшенной свадебным венком. Прежде, чем открыть дверь, царевич прильнул ухом к створке и услышал тоненький девичий голосок, звуки которого пробудили в нём чувство, близкое к состраданию.
- Не такой я представляла свою свадьбу, Гюль. Венчание тайком в потёмках, как будто мы совершали что-то неприличное. А мой жених, похоже, узнал о свадьбе в самый последний момент, когда всё уже закончилось.
- Может, здесь так заведено, - отвечал низкий гортанный голос. - Не печальтесь из-за этого, госпожа, главное, что жених пришёлся вам по сердцу.
- Он такой большой и могучий. Я трепещу перед ним, Гюльфем.
- Неужели он не вызывает у вас ничего, кроме страха?
- О нет! Я трепещу не от страха.
- А от чего же тогда?
- От мысли, что его сильные мускулистые руки обовьют мой стан. Как ты думаешь, он скоро придёт?
- Думаю, скоро. Как только его отец прочистит ему мозги, он сразу же явится, уверяю вас.
Сарнияр с треском распахнул дверь. Обе женщины вскрикнули от испуга.
На смятой постели, полускрытой складками потёртых временем атласных драпировок, затканных поблёкшими золотыми узорами, сидела худенькая, почти бесплотная девушка, которую он видел в мечети. Она показалась ему такой невзрачной, что его взгляд не задержался на ней и машинально переместился на служанку, стоявшую подле госпожи.
То была женщина вполне в его вкусе, рослая, пухлая, с высокой грудью и пышными бёдрами, полноту которых особенно подчёркивал повязанный на талии шёлковый пояс с бахромой. Густые косы цвета воронова крыла обрамляли её розовощёкое личико, привлекавшее своим неброским природным очарованием. Цветущий вид её воспламенил воображение юноши, и он мысленно поменял её местами с княжной. Какая злая ирония судьбы! Почему ему в жёны достался вялый сухофрукт, когда на той же ветке спелый, сочный, соблазнительный персик так и просится в рот?
- Приветствую тебя, жена! - молвил Сарнияр, стараясь не косить глазом в сторону «персика». - Прошу, встань и поцелуй своего супруга.
Бледные щёчки Лейлы покрылись болезненным румянцем. Она поднялась на носочки и с трудом дотянулась костлявыми руками до его широких плеч.
- Пожалуй, нам лучше сразу улечься в постель, - усмехнулся он. - Иначе тебе придётся целовать меня в подвешенном состоянии.
Зардевшись от смущения, Лейла шепнула горничной:
- Ступай к себе, Гюльфем.
Служанка поспешила к двери, оглядываясь на Сарнияра, привлекательная внешность которого произвела на неё неотразимое впечатление. Он тоже проводил её глазами, сожалея о её уходе.
Закрыв за собой дверь, Гюльфем прислонилась к ней спиной и попыталась привести в порядок сумбурные мысли. Она готова была поклясться, что молодой новобрачный заинтересовался её незначительной персоной. Гюльфем гнала от себя эти крамольные мысли, но они всё равно назойливо лезли ей в голову.
- Это оттого, что моя бедная госпожа совсем неказиста на вид, - решила она, вздыхая. - Но мне незачем тревожиться. Он непременно оценит её скромность и неискушённость.
Внушая себе надежду, что княжна может привлечь этими качествами молодого мужа, она помыслить не могла, чтобы от её скромности и неискушённости у него сводило скулы. Сарнияр привык иметь дело со страстными зажигательными гуриями из презренного дома (прим. автора: восточный бордель), которых возили ему в поместье из близлежащего города. А вот скромную и неискушённую девственницу он держал в своих объятиях впервые.
Предварительно разогрев её ласками, Сарнияр устроился поудобнее, зажал лицо Лейлы в ладонях и шепнул:
- Ты готова принять меня в своё лоно, жена?
Она ничего не ответила, и он решительно двинулся на штурм. Услышав сдавленный всхлип, Сарнияр ослабил атаку и с тревогой взглянул на жену. Заметив, как посинело её лицо, он почти разжал объятия и переместился набок, чтобы не давить на неё своим весом. Он готов был пойти на попятную, но Лейла вдруг стиснула ему руку и чуть слышно прошептала:
- Нет, продолжай… Я потерплю.
- Ты уверена? - спросил он, сам уже ни в чём не уверенный.
Она кивнула, и он возобновил слабые, беспорядочные толчки, с трудом протискиваясь в её тело. Накрыв ладонями маленькие грудки, он ощутил, как сердце у него под рукой то бешено стучит, то замирает.
Он выскользнул из её обмякшего тела и в панике схватил жену за плечи.
- У тебя нарушен сердечный ритм? Отвечай!
Она безмолвно повисла у него на руках, словно тряпичная кукла.
- Эй! Сюда! На помощь! Госпожа умирает! - закричал Сарнияр.
Дверь тотчас распахнулась, и в комнату вбежала Гюльфем.
- Ах, боже мой! - запричитала она. - Мы так надеялись, что это больше никогда не повторится! Какое несчастье! Какое несчастье!
Сарнияр поспешно натянул шальвары, но юркие глазки Гюльфем уже успели разглядеть его мощное и всё ещё готовое к бою орудие.
- Держите ей голову! - верещала Гюльфем. - Не так, лицом вниз! Ах, боже мой, боже мой!
Оба бестолково суетились над безжизненным телом новобрачной, слишком взволнованные, чтобы оказать ей действенную помощь.
- Не дышит, - всполошилась Гюльфем, приложив зеркало к губам Лейлы. - И сердце не бьётся! - прибавила она, прижав ладонь к её груди.
Мягко отстранив девушку, царевич склонился над женой, разжал ей челюсти и принялся за искусственное дыхание.
- Дыши, чёрт тебя побери, дыши! - ругался он в кратких промежутках между попытками вдохнуть в неё жизнь.
- Я позову врача, - подавленно произнесла Гюльфем.
Сарнияр не обратил никакого внимания ни на слова перепуганной служанки, ни на её поспешный уход. Он был занят слишком важным делом - спасением своей умирающей жены. От искусственного дыхания он перешёл к непрямому массажу сердца, и его старания увенчались полным успехом. Лейла открыла глаза, в которых едва теплилась жизнь. Когда появился придворный лекарь Хаджи-хаким, её бледные щёчки уже слегка порозовели. Прощупав её пульс, старик немедленно влил ей в рот укрепляющую настойку.
- Ну, как она, доктор? - спросил Сарнияр, не отходя от него ни на шаг.
- Что я могу сказать, - развёл руками Хаджи-хаким, - она жива лишь благодаря вам. Вы спасли ей жизнь.
Лейла посмотрела на мужа с таким выражением на лице, от которого ему стало совсем не по себе. Ничего не ответив врачу, он направился к выходу, попутно наказав Гюльфем присматривать за госпожой.
- Ваше высочество! - окликнул его Хаджи-хаким.
Сарнияр остановился, дожидаясь старика. Выскользнув из спальни, врач плотно затворил дверь и сказал приглушённым голосом:
- Конечно, вы спасли ей жизнь, но вы же и довели её до критического состояния. Надеюсь, вы это понимаете?
Царевич удручённо кивнул, не в силах выдавить ни звука. В голове у него вертелись разные мысли, но ни одна из них не находила выражения в словах.
- Будет, несомненно, лучше, если вы проведёте остаток ночи у себя.
Сарнияр ничего не ответил, и Хаджи-хаким решил, что он не понимает намёков.
- Не трогайте эту бедняжку, - настоятельно потребовал он, - женщина с таким хрупким сложением создана... э-э... не для вас.
Сарнияр чувствовал, что он чего-то недоговаривает, но у него не было ни сил, ни желания продолжать этот неприятный разговор. На том они и расстались: Хаджи-хаким вернулся к княжне, а царевич побрёл в свои покои и улёгся в постель. День выдался напряжённый, и он заснул, чуть только его голова коснулась подушки.
Утром он заглянул к отцу и, несмотря на ранний час, застал у него Хусейна и Хаджи-хакима. Трое мужчин, активно жестикулируя, что-то горячо обсуждали до его появления, но едва он вошёл, сразу умолкли и поднялись с диванов. Отпустив обоих придворных взмахом руки, государь приблизился к сыну и с отеческой нежностью привлёк его к себе.
- Бедное моё дитя, - участливо заговорил он, покачивая лилейно-белым тюрбаном, - мне всё уже известно. Твоя жена вчера чуть не распрощалась с жизнью. Хвала Аллаху, что всё обошлось...
- Аминь, - прервал его Сарнияр. - Но этот случай только укрепил моё решение отправиться на войну. Княжна Лейла не годится мне в жёны, она слишком хрупка для меня. Мне жаль, что ей пришлось принять нашу веру, но раз уж так случилось, пусть найдёт мужа себе под стать. Я хочу аннулировать наш брак.
Аль-Шукрейн всплеснул руками.
- Ты лишаешь себя громадного состояния!
- Я добуду себе такое же, ничем не хуже.
- Но это преподнесли тебе на блюдечке с золотой каёмочкой. Ты пальцем о палец не ударил, чтобы его заслужить.
- Возможно, поэтому оно мне не особенно дорого.
- Щенок! - взорвался Аль-Шукрейн. - Что ты понимаешь в том, как добываются состояния? Воображаешь, что их качают из воздуха? Или надеешься отыскать пещеру Али-Бабы? В войну решил поиграть, дурачок? И с кем же ты собрался воевать? С Османами, которым принадлежит весь полуостров, включая и нашу страну? Ты не забыл, что она оставлена нам лишь потому, что удалена от побережья? И что мы платим за неё ежегодную дань султану Мюраду?
- Я хочу добиться централизации власти в Румайле.
- Ты у своего дяди Мусы заразился этой крамолой?
- Я заставлю турок признать наш суверенитет. А затем попытаюсь отвоевать у них портовые города, чтобы обеспечить нам свободный выход в море.
Аль-Шукрейн откинулся на спинку дивана и дрожащей рукой вытер пот с побагровевшего лица.
- А где ты возьмёшь средства на все эти сомнительные мероприятия? Тебе же известно, что наша казна почти пуста стараниями твоего дядюшки.
- Я начну с малого: разграбления посёлков и небольших городков на пути к побережью.
- Словом, ты затеял нешуточную эпопею. И не жаль тебе тратить на неё свою молодость? На войну с Османами может уйти целая жизнь.
- Нет, отец. Лучше провести её в походах, чем прожигать, расточая чужое состояние.
- Сынок, - вкрадчиво завёл государь, - поверь, я вовсе не пытаюсь свернуть тебя с благородного пути. И мне бы хотелось избавиться от османского ига и прогнать турок с нашего полуострова. Только я лучше тебя представляю всю сложность этой рискованной затеи. Ты ещё слишком молод и неопытен, чтобы руководить крупными боевыми операциями. А главное, у тебя нет на них денег. Глупо начинать войну без средств, но во стократ глупее искать, где бы их добыть, когда на тебя пролился золотой дождь из сундука магараджи.
- А ведь, и в самом деле, это золото мне бы очень пригодилось, - в раздумье проронил Сарнияр.
- И нужна для этого сущая безделица: признать законным свой брак с княжной Голконды.
- Наш брак не состоялся! - возмущённо возразил Сарнияр.
- Ваш брак состоялся! Я прикажу вывесить простыни с вашего ложа на дворцовых воротах, чтобы все убедились в этом.
Сарнияр смерил отца гневным и презрительным взглядом.
- Я не могу признать своей женой женщину, неспособную удовольствовать меня в постели.
- Пустяки, - отмахнулся государь, - для подобной цели найдутся другие женщины. Правда, твой дядя-мужеложец разогнал мой гарем за ненадобностью, сейчас во дворце не наберётся и десятка рабынь, годных на роль одалисок. Однако на деньги тестя ты сможешь закупить на невольничьих рынках с полсотни обольстительных гурий. Так что поверь, сынок, нет никакого смысла аннулировать твой брак с княжной Лейлой. В конце концов, она невиновна в том, что ей в мужья достался юнец, придающий глобальное значение потребам своей плоти.
Сарнияр терпеливо выслушал его длинную, но малоубедительную тираду.
- Значит, я не заслужил своего права иметь подходящую жену и полновесный брак? Вы хоть понимаете, какую жизнь мне уготовили? Я буду навечно привязан к женщине, которая не может отдавать мне свою любовь, не рискуя собой.
- Это твоя плата за богатство, сынок. И возможность осуществить свои планы. Хотя мне жаль вкладывать золото Голконды в твои прожекты, я всё же готов поддержать тебя, лишь бы сохранить твой брак.
- Но я не готов, - воскликнул Сарнияр, - принести себя в жертву даже ради осуществления своих планов. Зовите кадия, отец. Я хочу расторгнуть ваше соглашение с магараджей как можно скорее, покуда он ещё жив.
Аль-Шукрейн ещё долго уговаривал сына одуматься, но тот упрямо стоял на своём. В конце концов, царь был вынужден позвать придворного законоведа. Кадий появился в дверях почти одновременно с гонцом, который, судя по его измотанному виду и сильно запылившимся одеждам, приехал издалека.
- Государь! - простёрся ниц перед царём посланник. - Я прибыл к вам с дурной вестью, но не велите казнить меня.
- Говори, - молвил Аль-Шукрейн, царственно качнув тюрбаном.
- Мой господин, магараджа Голконды скончался в своей резиденции на острове Химер. Подписав известный вам договор, он отрешился от всего земного и отправился на этот остров, чтобы в тишине и уединении подготовиться к переходу в лучший мир. Смерть не заставила себя долго ждать и спустя две недели после его переезда унесла моего повелителя.
Сарнияр переменился в лице, а государь прошептал:
- Мир праху его!
- Если моя весть огорчила вас, - взмолился гонец, - заклинаю, не казните, помилуйте...
- Ты привёз мне копию завещания магараджи и крепости на владение его землями? - прямо спросил государь, не считая нужным прибегать к околичностям.
Гонец протянул ему запечатанный пакет с документами. Вскрыв его, Аль-Шукрейн бегло просмотрел бумаги и вздохнул с огромным облегчением.
- Ну вот, сынок, вы с женой вступили в права наследников. Прими мои искренние поздравления.
В порыве радости, которой был не в силах скрыть, он похлопал гонца по руке и даже смахнул с него несколько пылинок.
- Ну-ну, успокойся, дружочек, у меня и в мыслях этого нет - казнить тебя, можно сказать, душеприказчика моего усопшего свата, исполнителя его последней воли. Саид, - обратился царь к кадию, - пусть эти бумаги хранятся у тебя.
Наблюдая за отцом сквозь полуопущенные ресницы, Сарнияр сокрушённо прошептал:
- Подумать только, вчера вечером я держал её жизнь в своих руках. Не примени я своих познаний в медицине, сегодня бы остался богатым и свободным вдовцом.
- Вы искали меня, царевич? - спросил Хаджи-хаким, распахивая двустворчатые двери на террасу с колоннадой.
Здесь Сарнияр любил просиживать долгими вечерами, наблюдая, как солнце уходит за линию горизонта. Иногда к нему присоединялся Рахим, и они вместе предавались мечтам и строили планы на будущее. Рахим не во всём одобрял царевича, но никогда не позволял себе спорить с ним, лишь изредка высказывая своё мнение. А когда Сарнияр сам просил у него советов, он облекал их в такую форму, что не последовать им было просто невозможно.
После возвращения отца царевич позволил своему другу вернуться к мирной профессии, но Рахим, узнав, что он готовится выступить в поход на турок, предпочёл остаться на своём месте в царской гвардии. Сарнияру польстила его преданность, и он решил наградить за неё Рахима.
Когда на террасе появился Хаджи-хаким, Сарнияр как раз обсуждал с приятелем своё решение повысить его в звании. Он хотел, чтобы Рахим возглавил предстоящую кампанию, потому и предложил ему чин амирбара, наивысший в воинской иерархии Румайлы.
- За какие заслуги вы удостоили меня этой чести? - удивился Рахим. - У вас есть более искушённые военачальники. А мне на службе, главным образом, приходилось заниматься шпионажем. Это совсем не тот опыт, что нужен командующему действующей армией.
- Ошибаешься, Рахим, - возразил Сарнияр, - вести лобовую атаку способен любой командир, а вот измыслить, к примеру, достойные пути для отступления не всякому под силу. И кому я могу доверить такое, если не тебе? Не одному ли из тех, кто честно служил узурпатору? Нет уж, дудки! Ты мой спутник по жизни, и тебе я обязан своей первой победой. Будем и дальше шагать нога в ногу, а остальное довершит Аллах.
- Конечно, моё назначение никто не посмеет оспорить, но...
- Тсс! - приложил палец к губам Сарнияр. - Замолчи, Рахим. К нам приближается придворный лекарь.
Он повернулся к двери, натянув на лицо приветливую улыбку. Хаджи-хаким почтительно склонился перед ним, скрестив на груди морщинистые руки.
- Я позвал вас для серьёзного разговора, хаким, - сказал Сарнияр. - Вчера вы настойчиво просили меня не трогать мою жену...
- Будь я вашим конюхом, ваше высочество, - перебил его старик, - я бы так же настойчиво просил вас не садиться на тощую клячу.
Сарнияр усмехнулся.
- У конюха я не стал бы спрашивать, почему, так как не хуже его разбираюсь в лошадях. Однако вы не конюх, а моя жена не кобыла. Так почему я не должен иметь с ней супружеских отношений? Мне кажется, что вчера вы не были со мной до конца откровенны.
- Вам не откажешь в проницательности, - отметил Хаджи-хаким. - Ну что ж, если вы хотите знать правду, я скажу всё как есть, без утайки. Княжна Лейла родилась недоношенной, раньше положенного срока. Как правило, такие дети не выживают. Магараджа погрузился в глубокую печаль. У него уже было трое сыновей, но ему страсть как хотелось иметь ещё и дочку. Посему он созвал совет самых лучших врачевателей Голконды, в который по неведомой причине затесался гостивший у одного из них тибетский знахарь-подвижник. Эскулапы, посовещавшись между собой, сошлись на том, что органы девочки, скорее всего, недоразвиты, и она не проживёт и недели. Никто не брался её выходить, кроме того тибетского знахаря, что оказался на учёном совете по чистой случайности. Однако, поставил условие знахарь, малютку придётся перевезти в Тибет, потому что только там он может предоставить ей необходимое лечение. Магарадже ничего не оставалось, как согласиться с его условием.
Княжна провела в тибетском монастыре много лет, прежде чем знахарь счёл целесообразным отпустить её обратно к отцу. Состояние её здоровья не внушало ему опасений, хотя тревожило замедленное созревание девочки. В последующие годы она часто навещала своего исцелителя, который, состарившись, уже не покидал стен обители и занимался обучением молодых людей, стекавшихся к нему из Индии, Тибета и Китая. Княжна тоже с большой охотой обучалась у старика разным премудростям. Когда её семью постигла негаданная напасть, она как раз гостила у него в монастыре, чем и спаслась от заражения.
Несмотря на это обстоятельство, у неё появились симптомы той же болезни, что поразила весь княжеский дом: приступы удушья, обмороки, головокружения. Магараджа, не желавший верить в семейное проклятие, о котором толковали все вокруг, вновь созвал консилиум лучших врачей Голконды. После тщательного обследования княжны и длительного совещания они вынесли единодушный вердикт. Ухудшение её самочувствия просто совпало по времени с семейной эпидемией, а настоящая причина в другом.
- И в чём же? - спросил Сарнияр, терпеливо внимавший всем подробностям этого томительного повествования.
- В недоразвитии органов, которые, по мнению врачей, перестали справляться со своими функциями, когда княжна Лейла вышла из нежного возраста.
- Но всё-таки, чем она больна? - настаивал Сарнияр, желая услышать более детальный диагноз.
- Всем! - буркнул старик, которого его вопрос просто вывел из себя. - У вашей жены болен весь организм. Недоразвитое сердце плохо качает кровь, тонкие сосуды вяло её перегоняют, слабые лёгкие вызывают задержки дыхания, а детская матка никогда не выносит ребёнка.
- Довольно, хаким, - оборвал его Сарнияр. - Я всё понял. У меня к вам последний вопрос. Как долго она проживёт?
- На это вам может ответить один Аллах. А мне остаётся прибавить к тому, о чём просил вас вчера: берегите жену от потрясений, которые могут сократить её дни.
- Благодарю вас, хаким, вы можете идти.
Хаджи-хаким удалился, а Сарнияр бросил растерянный взгляд на Рахима.
- Что ж, друг мой, осталось выяснить одну маленькую деталь. А вот и тот, кто окончательно рассеет мои сомнения.
Двустворчатые двери опять распахнулись, впустив Саида, придворного кадия.
- Да снизойдёт на вас благоволение Аллаха, сахиб (прим. автора: господин, повелитель), - поприветствовал он царевича, целуя длинный рукав его халата.
- Саид, вы явились как нельзя кстати. Ответьте мне, может ли считаться законным мой брак, если я вступил в него не по собственному волеизъявлению?
Саид с минуту помолчал, размышляя о том, как угодить царскому сыну, не нарушая буквы закона.
- Вы собственноручно подписали брачный контракт, сахиб? - осторожно спросил он.
- Увы, к моему стыду и сожалению.
- О каком же тогда принуждении мы ведём речь?
- Я подписал его вслепую, так как он был подтасован к другим, менее важным документам.
- Кем подтасован, сахиб?
- Моим отцом.
Кадий побагровел от величайшего смущения.
- И вы часто подписываете вслепую менее важные документы? - осведомился он.
- Довольно часто, - отвечал Сарнияр. - Крючкотворство для меня - дремучий лес, в котором я бреду на ощупь.
- В таких случаях вам бы следовало приглашать меня, сахиб, чтобы я направлял вашу руку.
Сарнияр промолчал, не в силах признаться, что не делал этого из самолюбия.
- Получается, я не могу аннулировать свой брак, зато могу развестись, не так ли? - задал он следующий вопрос. - На том основании, что моя жена не может подарить мне наследника?
- Безусловно, это достаточное основание для расторжения брака, сахиб. Однако я вынужден напомнить, что после развода вам придётся вернуть жене её приданое, а это, насколько мне стало понятно из привезённых бумаг, астрономическая сумма. Вы разрешите дать вам совет, сахиб?
- Конечно, Саид, разрешаю.
- Казна Румайлы разорена вашим дядей Муселимом почти до основания. Если вы не хотите получить её в таком виде в наследство, не расторгайте свой брак с княжной Голконды.
Оставшись вдвоём с Рахимом, Сарнияр сказал ему с той дружеской прямотой, которая всегда сопровождала их диалог:
- Ну что ж, с разводом придётся повременить, Рахим. По крайней мере, до тех времён, когда я заполню казну турецкими дукатами.
Но Рахим, пожалуй, впервые за все годы их дружбы, позволил себе не согласиться с ним.
- Зачем вам разводиться, не понимаю? Пользуйтесь дарованным вам богатством и наслаждайтесь жизнью. Хотя в Румайле не принято многожёнство, наложниц вы можете иметь, сколько вашей душе угодно. И любая из них сочтёт за честь родить вам наследника. Поскольку в его жилах будет течь ваша кровь, не суть важно, что он родится вне брака.
Щёки Сарнияра вспыхнули от гнева.
- Ты тоже, как мой отец, советуешь мне прикупить одалисок на деньги моего злосчастного тестя? Не ожидал я от тебя такого, Рахим.
- Но если уж сам государь посчитал это уместным... - сказал Рахим и, не закончив фразы, добавил. - И потом, в вашем нынешнем положении предосудительно пользоваться услугами публичных женщин. Это раньше вы могли… но не теперь.
- Как ты не поймёшь! - вспылил Сарнияр. - Это богатство не даровано, а навязано мне! Я не хотел его, тем более такой ценой. Вся эта история с вымиранием княжеского рода внушает мне отвращение к наследству магараджи.
- Со временем вы справитесь с этим чувством.
- Нет, Рахим. Проклятому золоту Голконды я предпочитаю военные трофеи. Давай поскорей решим, с чего нам начать нашу кампанию. Ты уже изучил карту полуострова? Учти, меня интересуют только ценные объекты, я не хочу рисковать своей жизнью из пустого тщеславия.
Рахим извлёк из-под полы длинную пёструю карту, расчерченную линиями долготы и широты.
- Взгляните и сами убедитесь, что наибольшую ценность на полуострове представляют морские порты, но все они под властью Великого Турка. Самый лакомый кусок - Алла-Илем, морская база турок, куда стекается всё награбленное ими золото. С моря он для нас недосягаем, поскольку мы не располагаем флотом. А если бы и располагали, город надёжно защищают от вторжений «морские ястребы» султана Мюрада. Турки цепко держат свои позиции в Аравии и никому не уступят своего господства над морем. Подумайте, стоит ли сражаться с ветряными мельницами.
- А что защищает Алла-Илем со стороны материка? - спросил Сарнияр, пропустив мимо ушей его последнее замечание.
- Приграничные крепости, ведущие между собой и городом хорошо налаженную связь. Едва вы начнёте штурм одной из них, как к ней на выручку подоспеют «летучие эскадроны». Так зовутся разъезды, патрулирующие оккупированную турками территорию. Послушайте, ваше высочество, оставьте вы эту затею, не помышляйте о том, чего нельзя достичь без опыта в боевых операциях и сил, превосходящих противника.
- Но опыт приходит в процессе сражения, а поле брани - наилучшая практика для новичка, - убеждённо заявил Сарнияр. - Откуда у меня возьмётся опыт, если мы будем сидеть, сложа руки?
- Может, нам следует начать с простых упражнений? - предложил Рахим. - Прежде чем развернуть масштабное сражение, было бы разумнее попробовать свои силы на небольшой арене.
- Что ты подразумеваешь под небольшой ареной? - заинтересовался Сарнияр.
- Арабские города, один из которых, Аль-Акик, лежит практически у наших дверей.
- А много ли там золота?
- Достаточно, чтобы покрыть расходы на содержание вашей армии, но слишком мало, чтобы привлечь к себе внимание османцев.
- Это означает, что мы не поссоримся с турками, если завладеем этим городом?
- Так точно, ваше высочество, - улыбнулся Рахим. - Не стоит пока с ними ссориться. Вдруг вы обнаружите, что военная профессия не ваша стезя.
- До Аль-Акик не более четырёх суток езды, - не слушая его, отметил Сарнияр. - Мы выступаем завтра же на рассвете. Дай мне карту, Рахим, я хочу изучить все подходы к этому городу.
- Как вам угодно, - пожал плечами Рахим. - Я оповещу о вашем решении военачальников.
- На правах амирбара, - напомнил ему Сарнияр тоном, не терпящим возражений.
Приятели ещё какое-то время поболтали о том, о сём, потом поужинали вместе, после чего Рахим ушёл. Оставшись один, Сарнияр спустился по каменным ступеням террасы в окружённый аркадами внутренний дворик. Задержавшись у лестницы, ведущей на женскую половину, он с минуту простоял неподвижно, о чём-то размышляя, затем ускоренным шагом вернулся на террасу и скрылся за створками двери.
Прильнув к окну своей опочивальни, княжна Лейла проследила за всеми перемещениями мужа и в отчаянии стиснула руки.
- Ведь он же хотел подняться ко мне! - воскликнула она. - Ты видела, Гюльфем?
- Да, госпожа, - кивнула горничная, стоя рядом с ней у окна.
- Так отчего же он раздумал, как ты считаешь?
- Ваш муж провёл почти весь день на террасе со своим фаворитом. Мальчишка, приставленный к вам для посылок, как его, вроде бы Якуб, прогуливался во дворе и слышал, о чём они говорили.
- И о чём же? - в нетерпении спросила Лейла.
- Его высочество собрался на войну, госпожа. Уже завтра на рассвете.
- На войну? - всплеснула руками Лейла. - Какая ужасная весть! Почему наш создатель так безжалостен ко мне? Сначала заставил меня пережить моих родных, а ведь они были куда крепче здоровьем, чем я. Потом это замужество...
- С молодым принцем, которого вы успели полюбить, госпожа, - робко вставила Гюльфем.
- А что толку, Гюль? - всхлипнула Лейла. - Похоже, он разочарован во мне, раз спешит поскорей расстаться со мной. Я даже не смею судить его за это. Что за радость от слияния с женщиной, склонной к обморокам в самый пикантный момент!
- Вы невиноваты в своей немощи, - принялась утешать её Гюльфем. - Аллах не дал вам крепкого здоровья, зато наградил замечательным мужем.
- Лучше бы он позволил мне умереть! - разрыдалась Лейла.
- Кто? - не поняла Гюльфем. - Ваш муж или создатель?
- Оба, - простонала княжна. - Они оба держали мою жизнь в своих руках.
Гюльфем смущённо молчала, так как возразить ей было нечего.
- Милая Гюль, - с мольбой заговорила Лейла, - прошу тебя, сходи к его высочеству. Отнеси ему этот шарф, который я вышила своими руками. Пусть привяжет его к эфесу своей сабли и вспоминает обо мне всякий раз, как извлечёт её из ножен. А ведь он, должно быть, часто размахивает своей саблей, Гюль?
- Теперь, когда идёт на войну, будет размахивать ещё чаще, госпожа.
- Нет! - снова зарыдала Лейла. - Я не хочу ничего слышать про войну. Умоляю, поговори с моим мужем! Растолкуй ему, как я буду страдать в разлуке с ним. Постарайся смягчить его сердце, поведай ему о моих слезах, о моей печали.
Гюльфем неуверенно взяла у неё шарф, рисуя в воображении картины кровавых битв, герой которых бесстрашно мчался на буланом коне, сея вокруг себя смерть своей фамильной саблей с золотым эфесом. Неся ему на вытянутых перед собой руках подарок княжны, она почти поверила, что это её собственный дар отважному герою.
* * *
Cарнияр сидел на диване в позе башмачника и что-то чертил на разложенной перед ним географической карте, когда раздался негромкий стук в дверь.
- Ну, кого там ещё принесло? - пробурчал он, с неохотой отрываясь от своего занятия.
- Меня, ваше высочество, - робко пролепетала Гюльфем, входя в его покои.
Царевич открыто залюбовался её аппетитными формами. На его нахмуренном лице помимо воли расплылась радушная улыбка.
- А-а, это ты, персик, - произнёс он, усмехаясь в усы.
Гюльфем покраснела от его слов и, застенчиво приблизившись к нему, положила к его ногам расшитый золотой нитью шёлковый шарф.
- Госпожа просила, чтобы вы привязали это к эфесу своей сабли, - пояснила она.
Сарнияр снял с руки перстень и с ловкостью фокусника пропустил сквозь него тончайшую вещицу.
- Великолепный шёлк, - похвалил он дар Лейлы. - И вышивка чудесная. Передай моей жене, что я тронут её вниманием, но, по-моему, ей не стоило себя утруждать, расписывая золотыми узорами драгоценную основу.
Гюльфем уловила в его словах плохо завуалированную издёвку и грудью встала на защиту княжны.
- Вам же понравилась вышивка, - возразила она, стараясь не замечать его слишком откровенного взгляда, которым он шарил по её ладной фигуре. - Госпожа всю ночь трудилась над ней, не покладая рук.
- И совершенно напрасно.
- Как, вы не примете...
- Я приму её подарок и исполню просьбу, но пусть не тешит себя иллюзией, что я буду вспоминать о ней каждый раз, извлекая свою саблю из ножен. В жестоких сражениях, которые, я надеюсь, нам предстоят, нельзя отвлекаться на разные сентиментальные глупости, иначе становишься лёгкой добычей врага.
- И это всё, что вы можете сказать? - с упрёком спросила Гюльфем.
Сарнияр пожал саженными плечами.
- Я не хочу показаться грубым, но всё же передай своей госпоже, что я надеялся найти в ней жену, а вышивальщиц мне и без неё хватает.
Гюльфем стало дурно от его безжалостных слов. Следивший за ней взглядом Сарнияр вытянул руки, втайне надеясь, что она упадёт без чувств к нему в объятия. Однако служанка его жены оказалась крепкой девушкой и быстро пришла в себя.
- Госпожа страдает от вашего равнодушия, - обиженно заговорила она, вспомнив о слезах Лейлы. - От того, что уходя на войну, вы обрекаете её на разлуку. Неужели вы будете настолько жестоки, что даже попрощаться к ней не зайдёте?
Сарнияр был вынужден признать, что слегка перегнул палку.
- Я зайду к ней… завтра утром, - пообещал он.
- Отчего же утром, а не сейчас? - настойчиво спросила Гюльфем, глядя на него в упор и с нетерпением ожидая, что он ответит на это.
Сарнияр посмотрел на неё с удивлением.
- Мне кажется, милая, что ты выходишь за рамки приличий, задавая подобный вопрос. В чём дело, крошка? Болеешь душой за княжну, или просто выслуживаешься перед ней?
- Мне так жаль её, - вздохнула Гюльфем. - Получив весть о смерти отца, она сама на себя не похожа. Ваше участие стало бы для неё большим утешением. Если вы проведёте с ней последний вечер перед отъездом, приятные воспоминания о нём согреют ей душу в разлуке.
Неожиданно откинув церемонии, Сарнияр обхватил девушку за плечи. От его прикосновения Гюльфем бросило в жар. Лоб её покрылся горячей испариной, по спине поползли то ли мурашки, то ли капельки пота. Она едва могла дышать, испытывая настоящий ужас от мысли, что одно его объятие способно довести её до такого жалкого состояния.
Он заметил это; от него ничего не ускользало. Его действия стали смелее: он зарылся пальцами в её шелковистые волосы, запрокинул ей голову, заставляя смотреть ему прямо в глаза, и шепнул:
- Я бы охотно согласился на твоё предложение при условии, что ты разделишь этот вечер с нами. Мне тоже, чёрт возьми, хочется унести с собой тёплые воспоминания, но только ты можешь дать их мне, моя прелесть. Вот только боюсь, что Лейла на это не согласится. Поэтому давай обойдёмся без неё.
- Но я не могу остаться тут с вами, - возразила Гюльфем, слабо вырываясь из его объятий. - Меня ведь ожидает госпожа.
- Хорошо, - согласился Сарнияр, отпуская её. - Ступай, побудь с ней, пока она не заснёт, а после возвращайся ко мне. Мы проведём незабываемую ночь, последствия которой заранее очевидны.
- Последствия? - растерянно повторила Гюльфем. - Каковы же могут быть последствия?
- А ты как полагаешь? - лукаво прищурился он.
- Неужели вы имеете в виду мою беременность?
Сарнияр усмехнулся.
- Твоя беременность не столь очевидное последствие, как статус фаворитки престолонаследника со всеми вытекающими из него преимуществами.
У Гюльфем оборвалось дыхание. Его голос продолжал долетать до неё, но слова звучали бессмысленно. Видимо, он понял, что они не доходят до неё и решил подкрепить их на деле, потому что она снова почувствовала его руки на своих плечах. Подняв её голову за подбородок, он приблизил свои губы к её губам и сказал прерывающимся от страсти голосом:
- Обдумай, как следует моё предложение и возвращайся поскорей. Я не лягу спать, пока ты не вернёшься.
Он принялся целовать её с такой неторопливой основательностью, как будто хотел усмирить эту дикую пташку, постепенно приучая её к своим губам. Его пряные губы пьянили её, от нежных поцелуев в голове не осталось ни одной связной мысли. Гюльфем беспомощно обмякла в его объятиях, повиснув у него на руках, словно подстреленная куропатка.
Почувствовав, как она расслабилась, потеряв контроль над собой, он с жадностью погрузил свой горячий язык в глубину её рта. Между тем его пальцы исследовали застёжку на платье девушки и, расстегнув верхние пуговки, выпустили на волю её полные круглые груди, подобные спелым плодам с нежно-розовыми ягодками сосков.
- Ах, боже мой! - жалобно всхлипнула она, когда он сжал в ладонях оба полушария её груди и принялся наглаживать пальцами набухшие от его дразнящих касаний соски. - Вы хотите свести меня с ума, сахиб?
Он самодовольно ухмыльнулся.
- Когда мои уговоры не производят впечатления, я предпочитаю перейти к более эффективному воздействию.
Он наклонился поцеловать ей грудь, но девушка неожиданно отскочила в сторону и прикрыла свои сокровища обеими руками.
- В чём дело? - недовольно насупился он, шагнув к ней, но она отбежала от него на безопасное расстояние. - Вздумала поиграть со мной в кошки-мышки?
- Отпустите меня, - взмолилась Гюльфем, - я должна вернуться к своей госпоже.
- К чёрту твою госпожу! - вскипел Сарнияр. - Я не отпущу тебя, пока ты не покоришься мне.
- Вы обещали дать мне время подумать, - напомнила она.
- Теперь уже поздно. Ты распалила меня своими прелестями, чертовка! Но я сдержу слово и сделаю тебя фавориткой, когда вернусь из похода.
Гюльфем в отчаянии затрясла головой.
- Нет! Я не буду вашей фавориткой.
- Почему? - опешил он.
- Потому что это подлая измена...
- Эка важность! Все мужья заводят себе любовниц со времён Адама и Евы. Так уж устроен наш мир. Иди ко мне, моя малышка.
- Нет! - упрямо повторила она. - Я говорила о своей измене. Если я соглашусь... но я не могу согласиться. Пусть другие предают, но я не предам. Я люблю свою госпожу, как родную сестру.
У Сарнияра лопнуло терпение.
- Как ты смеешь отказывать мне, своему повелителю? - прошипел он, угрожающе надвигаясь на неё. - А если я прикажу отрубить тебе голову?
У Гюльфем подкосились ноги, и она упала на колени.
- Воля ваша, сахиб, - пролепетала она, покрываясь испариной от страха. - Я готова принять смерть, если это неизбежная кара за мою преданность княжне.
Сердце Сарнияра дрогнуло, но он не привык отступать и, к тому же, сейчас им владела лишь похоть. Он легко завалил Гюльфем и подмял её под себя.
- Маленькая дурочка! - с нежностью прошептал он, разрывая на ней одежды. - Тебе следует всего лишь уступить мне, а потом ты сама поймёшь, что сопротивлялась напрасно. Ну, сознайся, тебе же нравится всё, что я делаю...
Гюльфем извивалась под ним как змея, и он шлёпнул её разок-другой для острастки.
- Послушай, не зли меня! - вспылил Сарнияр. - Всё равно ведь будет по-моему. Что может мне помешать? На всём свете не найдётся такой силы.
- Такая сила найдётся! - раздался у него за спиной чей-то грозный голос.
От неожиданности он выпустил добычу из объятий. Она вскочила на ноги и, прикрываясь лохмотьями изорванного платья, забилась в самый дальний угол комнаты.
Сарнияр заревел как разъярённый зверь.
- Кто посмел ворваться ко мне без стука и доклада?
- Один из немногих, имеющих свободный доступ к вашей персоне, - отвечал тот же голос.
Царевич вскинул голову, и его горящие чёрные глаза встретились с холодными серыми глазами Хусейна.
- Учитель! - пробормотал он в растерянности.
Хусейн протянул ему руку, помогая подняться на ноги.
- Видимо, я скверно учил вас, коль Аллах позволил мне пожать столь жалкие плоды моих трудов.
- Зачем вы явились ко мне в этот неурочный час? - с трудом сдерживая гнев, спросил царевич.
- Если бы я опоздал хоть на минуту, - спокойно ответил Хусейн, - вы совершили бы тяжкий грех против бога и своей совести, дитя моё.
Сарнияр рассмеялся ему в лицо.
- И в чём же, по-вашему, мой грех, Ходжа?
- Вы чуть не изнасиловали это несчастное создание.
- Это создание, к вашему сведению, - сквозь зубы прошипел царевич, - моя наложница.
- Нет, вы хотели сделать её своей наложницей. Против её воли, насколько я понимаю.
- У рабов нет своей воли. Эта женщина принадлежит моей жене, а, следовательно, и мне.
- Если мне не изменяет моя память, ещё вчера вы отказывались наложить руку на имущество вашей жены, - напомнил Хусейн.
- Я передумал, - властно заявил Сарнияр. - Наш брак заключён, и я намерен извлечь из него все возможные выгоды.
Хусейн снял свой расшитый серебром кафтан и набросил его на голые плечи Гюльфем, которая тряслась не так от холода, как от пережитого ужаса, скорчившись в углу опочивальни.
- Как твоё имя, дитя? - с участием спросил он, приглаживая её растрепавшиеся волосы.
- Гюльфем, - ответила она, выстукивая зубами дробь от страха. - Меня так нарекли, когда я приняла ислам за компанию с моей госпожой. А в Индии я звалась Радхой.
- Ты вольная или рабыня? - продолжил расспросы Хусейн.
- Мои родители были рабами магараджи, - начала свой рассказ Гюльфем. – А дети рабов тоже становятся рабами. Мне было всего два года, когда родилась княжна Лейла и меня отправили вместе с ней к тибетским монахам.
- Зачем? - удивлённо спросил Хусейн.
- Она родилась размером с котёнка, и все врачи Голконды признали её нежизнеспособной. По счастью, среди них ненароком оказался старый тибетский знахарь, который взялся за непосильную для традиционной медицины задачу. Он поставил отцу девочки лишь два условия. Младенца следует перевезти к нему в монастырь, и кроме того, ему нужен для опытов здоровый младенец не старше двух лет. Родители мои к тому времени умерли, и меня воспитывала старая рабыня, которая рада была избавиться от меня.
Чтобы выходить крошечную княжну, знахарь Рамин готовил разные снадобья и сначала давал их пробовать мне. Это были укрепляющие отвары из дикорастущих тибетских трав. Рамин проверял на мне их целебные свойства, прежде чем пользовать ими дочь магараджи. Но я была здоровым ребёнком и от его снадобий росла несоразмерно крупной для своих лет. Зато княжну всё-таки удалось выходить, хотя она осталась хилой и слабой.
- Получается, что твоя госпожа обязана тебе своей жизнью, дитя моё? - сделал вывод Хусейн.
- Ну, - смутилась Гюльфем, - в некотором роде.
- И это очень сблизило вас?
- Конечно, иначе и быть не могло. Мы вместе росли в тибетском монастыре, вместе вернулись ко двору магараджи, вместе навещали Рамина, пока он не скончался на руках у ламы. Мы всегда были вместе, сколько я помню себя. Как попугайчики-неразлучники.
- И всё же ты оставалась рабыней?
Гюльфем вздохнула.
- Освободить меня мог только магараджа, но не сделал этого из любви к своей дочери. Он включил меня в список свадебных даров, и вплоть до своей смерти я остаюсь частью приданого княжны.
- А приданым княжны распоряжаюсь я, пока остаюсь её мужем, - подвёл итог Сарнияр. - Ходжа, теперь, когда мы выяснили статус этой девушки, может быть, вы признаете, что вмешались в мою частную жизнь по чистому недоразумению? Гюль, ты согрелась? Будь добра, верни Ходже кафтан и марш в мою постель.
Гюльфем разразилась слезами и неосознанно вцепилась в подол Хусейна.
- Умоляю вас, не оставляйте меня с ним, - рыдала девушка. - Он хочет, чтобы я предала свою госпожу, мою маленькую Лейлу, и не один, а много-много раз. Хочет, чтобы я стала его фавориткой...
- Замолчи, пока я не украсил синяками твоё хорошенькое личико, - пригрозил Сарнияр, с силой отрывая её пальцы от подола Хусейна.
- Госпожа не переживёт моей измены, - всхлипывала Гюльфем, пока он тащил её на постель, не смущаясь присутствием наставника.
- Тем лучше для нас, - цинично усмехнулся царевич, связывая ей руки шёлковым шарфом, подаренным Лейлой.
- Зачем тогда вы спасли ей жизнь? - выдавила она из последних сил, погружаясь в глубокий обморок. - Чтобы медленно убивать её? Я ненавижу вас за это...
Не успев договорить, она поникла как былинка, выскользнула из его рук и упала на кровать.
- Ничего, моя крошка, - прошептал царевич, лицо которого помрачнело от её последних слов, - как-нибудь переживу твою ненависть ко мне. Всё равно она продлится недолго.
Он распахнул разорванный ворот её платья и со сладострастным стоном припал губами к её полной груди.
Ледяной водопад обрушился на него сверху, и Сарнияр остолбенел, потеряв дар речи от потрясения. Едва опомнившись, он в гневе оглянулся и увидел Хусейна, державшего в руке пустое ведёрко, в котором за минуту до этого охлаждались два кувшина с фруктовыми напитками.
- Разрази вас гром! - выругался царевич, тщательно отжимая подол и рукава халата. - Что вы натворили?
- Всего лишь остудил ваш неуёмный жар, дитя моё, - спокойно отозвался наставник.
- В следующий раз найдите другой способ, Ходжа. Этот был не самый приятный.
- Зато наиболее действенный. Ещё немного, и вы бы надругались над бесчувственным телом этой девушки. Я не мог допустить, чтобы вы до такой степени забылись, потеряв уважение к моим почтенным летам.
Сарнияр кинул взгляд на Гюльфем, неподвижно лежавшую на кровати. Даже ледяной ливень не привёл её в чувства. Но и в таком виде, в луже воды она напоминала цветущую ветвь миндаля или граната.
- Чёрт! Ходжа, вы должны меня понять. Или вы никогда не были молоды? Только посмотрите на эту роскошную плоть, на эти свежие ланиты. Даже святой не устоял бы перед соблазном сорвать с ветки этот лакомый плод, а я ведь не святой.
Хусейн попытался взглянуть глазами своего ученика на предмет его вожделения.
- Спору нет, она прелестна, но всё же не настолько, чтобы вскружить вам голову. Чуточку полновата, на мой вкус. Сын мой, я всегда считал вас человеком рассудочным, способным держать в узде свои природные инстинкты. Порой вы даже казались мне излишне расчётливым для своего возраста, особенно когда заявили, что идёте на войну не за романтическим ореолом, а для того, чтобы набить себе мошну. Что же, выходит, я ошибался на ваш счёт?
- Видимо, да, - вздохнул Сарнияр, - и я раб своих страстей, а не воплощение здравого смысла. Я хочу эту женщину, хочу настолько сильно, что будь я свободен, вероятно, женился бы на ней.
- Но она служанка вашей жены. Даже больше того, её подруга, наперсница, конфидентка. Своим неуёмным желанием заполучить её вы разрушите их нежную женскую дружбу. Неужели вас не тронула история этих двух девушек, из которых одна целиком отдавала себя ради спасения другой?
Сарнияр равнодушно пожал плечами.
- Она напомнила мне одну из святочных историй, которыми меня в детстве убаюкивала моя няня, православная армянка.
- Сколько же в вас цинизма! - поразился Хусейн. - Ну, вот что я вам скажу, мой сиятельный ученик. Вы не получите эту женщину, по крайней мере, сейчас. Я не позволю вам ставить под удар альянс с Голкондой, который подобно Атланту поддерживает в равновесии Румайлу. Отправляйтесь-ка в свой поход и охладите там свою буйную головушку. Надеюсь, наши соседи-арабы заставят вас переключиться на другой предмет.
Сарнияр спокойно дослушал эту дидактическую тираду и ответил тем же менторским тоном, переняв его у своего учителя.
- А теперь послушайте, что я вам отвечу, мой бесценный Ходжа. Я получу эту женщину, и получу сегодня же, как только она придёт в себя, потому что не хочу уходить на войну без заряда бодрости и согревающих душу воспоминаний. Что до моего брака с княжной, то вам прекрасно известно, что он с самого начала был мне глубоко ненавистен, и я готов терпеть его лишь потому, что ещё не обзавёлся собственным состоянием. И поскольку он был заключён на столь меркантильной основе, я вправе считать его фиктивным, а себя свободным и совать свой фитиль в тот колодец, который сам изберу.
Хусейн с минуту молча смотрел на своего ученика. Его взгляд говорил красноречивее любых слов, как он огорчён и разочарован.
- Вы ещё пожалеете о своём недостойном поведении, - пригрозил он и, не прибавив ни слова, удалился из его покоев.
* * *
Сарнияр перепробовал все подручные средства, чтобы привести девушку в чувства, но всё впустую: Гюльфем не приходила в себя. Отчаявшись в своих собственных силах, он был вынужден позвать на помощь врача. Едва переступив порог его спальни, Хаджи-хаким воздел старческие руки к потолку.
- О, Аллах! Прости нам прегрешения наши! Снова женщина и в самом плачевном состоянии. Да вы просто людоед, ваше высочество! Опять заездили партнёршу до полусмерти! Скоро же вы нашли своей жене замену.
- Оставьте при себе свои нелепые комментарии, - раздражённо бросил Сарнияр. - Лучше подсобите мне привести её в чувства.
Хаджи-хаким склонился над неподвижным телом, загородив его собой.
- Но эта невозможно, мой юный владыка, - немного погодя отметил он.
- Почему невозможно? - возмутился Сарнияр. - Она заснула очень крепким сном?
- Вернее сказать, мёртвым сном, ваше высочество.
Сарнияр почувствовал, как его сердце пронзила острая боль.
- Моя сладкая Гюль умерла? - вскрикнул он. - Но этого не может быть. Она дышит, у неё бьётся сердце.
В глазах эскулапа, окружённых глубокими морщинами, промелькнуло уважение.
- Я наслышан о ваших познаниях в медицине, сахиб.
Сарнияр досадливо отмахнулся.
- Мои познания весьма поверхностны. Мне приходилось лечить лошадей, но не людей.
- Все божьи твари созданы по одному подобию, - глубокомысленно изрёк Хаджи-хаким. - У всех имеется сердце, печень, по паре лёгких и почек...
- Во имя Аллаха, - перебил его царевич, - что с моей любимой рабыней, хаким? Почему вы ничего не делаете для её спасения?
- Потому что я ничего не могу для неё сделать. Она в глубокой летаргии. И когда выйдет из этого состояния, одному богу известно.
- Но почему это с ней приключилось? - схватился за голову Сарнияр. - Она же была в полном порядке. Взгляните, какие у неё розовые щёчки, какое пышущее здоровьем тело!
Хаджи-хаким смущённо кашлянул и отвёл глаза в сторону.
- Разрешите ответить вопросом на вопрос, ваше высочество. Я столько всего слышал о вашей любвеобильности, что вы давно пробудили мой профессиональный интерес. Скажите мне откровенно как врачу, насколько правдивы все эти слухи о вас?
- Обо мне ходит немало разных слухов. Какие именно дошли до вас, хаким?
- Ну, в частности, о ваших непомерных сексуальных аппетитах, о ваших забавах с двумя партнёршами одновременно, о склонности к насилию, цепях, верёвках, кляпах, шёлковых плётках и шнурках. И о том, как вы доводите женщин до полного изнеможения, что много раз видели, как их увозили из вашей усадьбы покалеченными, а поставщики живого товара стонут, но всё равно продолжают снабжать вас гуриями, потому что вы щедро оплачиваете их убытки.
Слышал я также и совсем уже невероятные истории о женщинах, которые переживают в ваших объятиях так называемую «эротическую смерть» - что-то вроде полной отключки на несколько минут. Словом, такую необычную форму экстаза, до которой способен их довести только гиперсексуальный мужчина.
- Все эти слухи сильно преувеличены, - нахмурил густые брови Сарнияр. - Естественно, с женщинами из презренного дома я позволял себе слегка пошалить, но никогда не наносил им увечий. Верёвки, цепи и кляпы я применял как элемент игры с теми из них, кого заводит грубое обращение. При этом я всё же не насильник и с неопытной партнёршей не стал бы вести себя подобным образом.
- А «эротическая смерть»? Не её ли я наблюдал вчера у вашей жены, которой по слабости здоровья противопоказаны такие встряски и нахожу сегодня у вашей рабыни? Думаю, летаргический сон вполне мог завершить это, мало изученное состояние.
- Я вас уверяю, что не трогал эту женщину, - сердито заявил Сарнияр. - Она просто перенервничала, и всё из-за своего глупого упрямства.
- У неё были связаны руки, - заметил Хаджи-хаким.
- Мне пришлось её связать, потому что она брыкалась как норовистая лошадка. Что же касается моей жены, то вы, как врач, обязаны были предупредить меня заранее обо всех пороках развития, которые она привезла с собой из Голконды.
- Ваш батюшка приказал мне держать рот на замке. По крайней мере, до первой брачной ночи, чтобы вы не смогли аннулировать свой брак.
- Отец знал, что дочь магараджи неизлечимо больна? - воскликнул Сарнияр. - Какая низость! Сломать жизнь сыну из-за денег!
- Баснословных денег!!! А также титула магараджи, который, по условиям завещания, перейдёт к вам после смерти жены.
- Если я сохраню этот брак.
- Вы должны его сохранить. Она всё равно долго не протянет, даже если вы будете свято соблюдать мои рекомендации.
Со стороны ложа донёсся слабый стон. Сарнияр со всех ног кинулся к девушке, беспробудно спящей, по заверению врача.
- Моя Гюль приходит в себя! - обрадовался он, заметив, как дрогнули её ресницы.
- Нет-нет, вам показалось, - заспорил Хаджи-хаким.
- Но я слышал стон.
- Она стонала во сне. Такое случается, - уверял эскулап.
- Это означает, что её сон не слишком глубок, и она скоро очнётся. Верно, хаким?
- Возможно, но всё же это произойдёт не сегодня и не завтра. Вашу рабыню следует перенести на женскую половину, где за ней установят круглосуточное наблюдение. И как только она проснётся, вам сразу дадут знать.
Сарнияр глубоко вздохнул.
- К сожалению, завтра я отправляюсь в поход, и меня не будет рядом к моменту её пробуждения. - Он нежно перебирал пальцами прядки волос, выбившиеся из пышной косы Гюльфем. - Я так хотел побыть с ней перед отъездом.
- Ещё успеете, - обнадёжил его врач.
- Да. У нас всё впереди, и я буду утешаться этой сладкой надеждой в походе. В конце концов, в предвкушении тоже есть своя прелесть.
Сарнияр унёсся мечтами в неведомое будущее. Из задумчивости его вывела морщинистая рука Хаджи-хакима, легонько тронув его за плечо.
- Ваше высочество, принесли носилки для вашей любимицы.
- Да-да, конечно, - рассеянно ответил тот, отойдя в сторонку и наблюдая за тем, как двое дюжих рабов перекладывают неподвижное тело Гюльфем на переносное ложе.
- Вай, вай, - ухмыльнулся один из носильщиков, - да у вас тут всё насквозь промокло, и девица тоже... хм. Вы что здесь, пожар тушили, что ли?
Хаджи-хаким отвесил ему подзатыльник, чтоб не забывался. Вспомнив ледяной душ, которым окатил его Хусейн, Сарнияр незлобиво улыбнулся.
- Да, тушили пожар, что верно, то верно.
Но улыбка вдруг сошла с его лица. Ему показалось странным, что этот на редкость прямолинейный старик, осматривая Гюльфем, не выразил ни малейшего удивления по поводу того, что она промокла до нитки. Не думал же он, в самом деле, чтобы царевич мог таким варварским способом приводить её в чувства!
Рано утром Сарнияр, вспомнив о своём обещании Гюльфем зайти попрощаться к Лейле, без всякой охоты поплёлся в её покои. Чуть он ступил в её приёмную, как она поднялась с тахты, на которой прождала его всю ночь, не сомкнув глаз, и бросилась ему в объятия.
- О, мой храбрый воин, мой бесстрашный витязь! - рыдала у него на груди княжна. - Не уходи от меня, не оставляй меня одну! Разве так уж необходимо отправляться в поход и рисковать своей жизнью? Какой в этом смысл? Чего тебе не хватает? Ведь у тебя теперь есть деньги и почёт, и всё, чего только можно пожелать! Зачем тебе эти баталии?
- Ты не понимаешь, Лейла, - слегка отстранившись от неё, ответил царевич. - Я не желаю богатства, доставшегося мне как милостыня. Пусть отец распоряжается им, а я пойду добывать своё собственное состояние, которым не буду обязан никому.
- Я в толк не возьму, о чём ты говоришь, - прошептала она, покрываясь мертвенной бледностью от его слов. - Ты не хочешь пользоваться моими деньгами? Но ведь они же и твои, твои!!! Они принадлежат тебе по праву, как моему мужу и наследнику, согласно завещанию моего отца.
- О, шайтан! - выругался Сарнияр. - Ты вынуждаешь меня сказать нелицеприятную правду. Я твой муж лишь на бумаге, которую меня заставили подписать. Аллах мне свидетель, я честно старался, чтобы было иначе, но злая судьба распорядилась по-своему. И по существу, я остался таким же одиноким, как прежде.
Сарнияр не успел удержать княжну, которая бросилась ему в ноги и обняла его колени своими крошечными ручками.
- Что же мешает тебе, любимый, стать моим настоящим мужем? - срывающимся голосом воскликнула она, глядя на него в упор так, что он поневоле опустил глаза. - Скажи мне, не таись передо мной. Что тебя останавливает? Какие преграды ты между нами воздвиг?
Сарнияр схватил её за плечи и рывком поднял на ноги.
- Ты с ума сошла! - зарычал он. - Безумная! Ты чуть не умерла в моих объятиях! Не будь я сведущ в медицине, тебя бы сейчас уже забросали землёй. Какие преграды, говоришь? Между нами бездонная пропасть, и даже не пытайся через неё перепрыгнуть. Шею себе свернёшь, но меня не достанешь.
- Как ты жесток со мной! - расплакалась Лейла.
- Обстоятельства принуждают меня действовать жёстко.
- Но ведь я готова рисковать своей жизнью и здоровьем ради тебя.
- А мне не нужны твои жертвы. Я не желаю тебе смерти, хотя она развязала бы мне руки. Уймись, не волнуй своё сердце пустыми надеждами. Лучше покориться неумолимой судьбе, чем накликать на себя беду.
Лейла присела на краешек тахты и в бессилии уронила голову на руки.
- Как это благородно с твоей стороны - сохранить мне мою жалкую и никчёмную жизнь. Только на что она мне, если в ней не будет тебя? Зачем мне жизнь без любви, без семьи, без детей? Что за радость от такой жизни, лишённой всего, что составляет её суть?
- Возьми пример с меня, - молвил Сарнияр, отгоняя от сердца подкравшуюся к нему жалость. - Найди себе занятие по душе. Это отвлечёт тебя и разгонит тоску. Пока я буду воевать, посвяти себя молитвам. Или займись благотворительностью. На добрые дела денег не жалко.
- Конечно, я буду молиться за тебя, - смиренно вздохнула Лейла. - И щедро жертвовать всем убогим и скорбящим.
- Вот и славно, - порадовался её благоразумию царевич. - А когда твоя служанка поправится, вдвоём вам станет легче справляться со всеми трудностями, совсем как в былые времена.
Она подняла на него заплаканные глаза и недоумённо спросила:
- Моя служанка?
- Ну да, эта миловидная девчонка Гюльфем. Кстати, её поместили в твоих покоях? Позволишь мне взглянуть на неё разок перед отъездом?
- Хорошо, если ты так хочешь, я сейчас позову Гюльфем, - ничего не заподозрив, согласилась Лейла.
Сверхмощным усилием воли он погасил радостную улыбку, озарившую его лицо, и спросил, стараясь не выдать голосом своих чувств:
- Позовёшь? Значит, она уже проснулась?
- Конечно, Гюльфем ранняя пташка, - улыбнулась сквозь непросохшие слёзы Лейла и повернулась к шторке, отделявшей её маленькую приёмную от спальни. - Ферида, ты закончила прибирать моё ложе?
Она вновь уронила слезу, вспомнив, что не ложилась в приготовленную для неё постель.
Из-за шторы выглянула прехорошенькая рыжеволосая девушка, одетая слишком нарядно для простой рабыни: в цветастые шелка и яркие украшения из тяжёлого чеканного серебра. У неё была матовая кожа такой ослепительной белизны, словно её огненно-рыжие кудри вобрали в себя все краски, отпущенные ей природой. В руках она держала стопку свежего постельного белья.
- Да, госпожа, - ответила девушка, разглядывая Сарнияра без тени смущения или робости.
Он был немного шокирован столь бесцеремонным проявлением интереса к своей особе, но его мужское тщеславие было польщено. В свои двадцать лет он ещё не принимал поклонения женщин, как должное.
- Позови сюда Гюльфем, - заметив, как служанка пялится на её мужа, строго распорядилась Лейла.
- Слушаюсь, госпожа.
Красотка медленно повернулась и скрылась за занавеской.
- Не слишком расторопная девица, - усмехнулся, провожая её взглядом, Сарнияр.
- К тому же, нахальная и не в меру любопытная, - добавила Лейла, нахмурясь. - Имеет скверную привычку подслушивать под дверью. А ещё завистливая, лживая и склонная к притворству. Словом, скопище всех мыслимых пороков. Я пригрела её из жалости. Мы подобрали эту девку на безлюдной дороге. Стража отбила её у негодяя, который, купив её на невольничьем рынке, собирался изнасиловать за ближайшим кустом, не довезя до дома. Но она не ведает, что такое благодарность. То ли дело моя Гюльфем. Я бы предпочла обходиться только её услугами, но…
- Но нельзя так перегружать служанку, - договорил за жену Сарнияр. - Я рад, что Хаджи-хаким ошибся с диагнозом, но глубокий обморок тоже достаточно серьёзное последствие переутомления.
- О чём ты толкуешь? - недоумённо приподняла тонкие брови Лейла. - Какой обморок?
- Гюльфем вчера стало плохо в моих покоях, - помедлив, объяснил царевич, - когда она принесла мне твой подарок. Я пообещал ей, что зайду к тебе утром, а её это почему-то расстроило.
- Я знаю, - спокойно откликнулась Лейла. - Она внушила себе, что не справилась с моим поручением, и от переживаний ей сделалось худо. Бедняжка слишком близко принимает всё к сердцу, я не раз пеняла ей на это.
- Ей стало так худо, что я был вынужден пригласить ей врача. Он не сумел привести её в чувства, и бедную девочку пришлось унести на носилках.
- Как странно! Гюльфем мне ничего не сказала про обморок и вернулась на своих собственных ногах.
- Ага! - издал Сарнияр, начиная понемногу прозревать. - Видимо, она решила не пугать тебя или же постеснялась признаться в своей слабости.
В эту минуту, отодвинув штору, в дверном проёме показалась Гюльфем. Увидев царевича, она побелела как полотно. Ей пришлось склониться до самого пола, чтобы скрыть от госпожи свою бледность и дрожь в ногах.
- Не надо кланяться, Гюль, - испуганно воскликнула Лейла. - Тебе же, оказывается, вчера было так плохо, что ты даже потеряла сознание. Но почему ты не призналась мне в этом? Не захотела меня огорчать?
- Да, госпожа, - чуть слышно проронила Гюльфем, - прошу вас, позвольте мне удалиться.
- Я понимаю, тебе, наверное, всё ещё неможется, - сочувственно вздохнула княжна. - Иди, приляг и поспи немного.
- Слушаюсь, госпожа.
Гюльфем быстро исчезла за шторой, но зоркий взгляд Сарнияра успел за ней приметить рыжую красотку, завязывающую на затылке концы головной повязки.
Поспешно попрощавшись с женой, он вышел из её салона, притаился за мраморной колонной в коридоре и замер в ожидании. Наконец дверь её покоев приотворилась, и наружу выпорхнула медноволосая девица, державшая в руке плетёную корзину.
Когда она проходила мимо колонны, за которой прятался Сарнияр, он вытянул руку и схватил её в охапку. Ферида хотела закричать, но он припечатал ей рот своей огромной ладонью.
- Тише, не надо поднимать шум, - попросил царевич.
- Ваше высочество, - изумилась Ферида, - неужели это вы?
- Собственной персоной, - оскалился он. - Отвечай мне живо и по существу. Куда ты направляешься?
- В дворцовый сад за апельсинами для госпожи.
- А где Гюльфем?
- В своей комнате.
- Можешь позвать её ко мне? Только не говори, что это я велел. Придумай какой-нибудь благовидный предлог.
Секунду поразмыслив, Ферида с важным видом покивала головой.
- Я скажу ей, что пришёл медник. Сегодня все ждут его визита.
- Умница! - похвалил её Сарнияр. - А это тебе за труды.
Он снял с пальца один из золотых перстней и протянул его девушке. У Фериды загорелись глаза от жадности и восторга одновременно.
- Но ваше кольцо мне слишком велико, ваше высочество.
- Отнеси его златокузнецам, они это живо исправят.
- Не стоит, - возразила Ферида, - я буду носить ваш подарок на шее, как кулон. Так к сердцу ближе.
Она призывно улыбнулась ему, однако царевич, целиком поглощённый мыслями о Гюльфем, если и заметил её смелые заигрывания, то не подал виду.
- Прекрасно, - сказал он. - А теперь беги, зови сюда Гюльфем.
- Я мигом, - ответила уязвлённая его безразличием Ферида и без особой охоты поплелась в комнату товарки.
Хотя она не слишком спешила исполнить его просьбу, ему не пришлось долго ждать. Не прошло и минуты, как та же дверь снова отворилась и в коридор выглянула Гюльфем. На лице её отобразилось лёгкое недоумение, когда она увидела, что снаружи никого нет. Она застыла на пороге, раздумывая, потом всё-таки вышла в коридор и сделала несколько шагов по направлению к колонне, за которой прятался царевич.
- Где же вы, господин медник, отзовитесь, - негромко окликнула Гюльфем.
Сарнияр решил больше не скрываться и выступил из-за колонны.
- Это не медник, душенька.
Она попыталась убежать от него, но он скоро догнал её, подхватил на руки и куда-то понёс.
- Вы с ума сошли, - испуганно вскрикнула Гюльфем, вырываясь из его объятий. - Куда вы меня тащите?
- В одну укромную нишу, - ответил он. - Или ты предпочитаешь мои покои?
- О нет, - ещё больше испугалась она, - я предпочитаю нишу.
Усмехнувшись в ответ, Сарнияр втащил её в небольшое углубление в толще стены и задёрнул за собой плотный занавес. Это укромное местечко предназначалось для женщин, желавших переговорить келейно с тем или иным мужчиной. При таких беседах их, само собой, должен был разделять занавес.
- Здесь довольно тесно, - отметила Гюльфем.
- Вот и хорошо, - шепнул царевич, - будем стоять лицом к лицу как любовники.
- Или враги, - возразила она.
- Не обольщайся. Враждовать мы не будем. Напротив, мы сейчас уладим всё, что мешает нам сблизиться. Прежде всего, ответь мне, пожалуйста, в какой момент ты пришла в сознание. Говори правду, крошка, потому что лгать бессмысленно. Я уже знаю, что к княжне ты воротилась на своих ногах. Ну, так что же?
- Я очнулась, когда Хаджи-хаким сунул мне под нос пузырёк с резко пахнущей жидкостью, который прятал в рукаве.
- Понятно, - помрачнел Сарнияр. - А после этого он дал тебе знак, чтобы ты продолжала притворяться бесчувственной?
- Да, - кивнула Гюльфем.
- Значит, ты слышала всё, о чём мы беседовали с ним? Проклятье! Теперь я понимаю, зачем он завёл этот неуместный разговор о моих садистских наклонностях. Он хотел внушить тебе отвращение ко мне. Гюль, умоляю тебя, не доверяй этим россказням. У нас с тобой всё будет по-другому, потому что я люблю тебя.
Гюльфем недоверчиво покачала головой.
- С каких это пор, ваше высочество? Мы с вами едва знакомы. Лучше оставьте меня в покое. Я не смею осуждать вас, каждый безумствует по-своему. Просто я очень люблю свою госпожу и не смогу обмануть её доверие.
- Мы что-нибудь придумаем, найдём разумный компромисс. Моя жена уже почти смирилась с тем, что у нас фиктивный брак. С какой стати она станет противиться нашей любви, если сама не может составить моё счастье! На худой конец мы с тобой уедем куда-нибудь вдвоём.
- Куда? - горько улыбнулась Гюльфем. - Может быть, в Голконду? В страну, которую она принесла вам в надежде на вашу любовь?
- Есть и другие места...
- Но вам они неподвластны.
- Для своей любимой я готов хоть звёзды с неба достать! - хвастливо заявил он. - Ты только обещай мне, что будешь моей, и я покорю для тебя города, возведу белокаменные замки...
Он нежно обнял её за талию, привлекая к себе, и, как и в предыдущий раз, от его прикосновения всё её тело обдало жаром. Его губы прильнули к её губам, и она даже не заметила, как её стиснутые в кулаки руки разжались и легли ему на плечи. Пухлые губы Гюльфем раскрылись сами собой навстречу ему, и его язык тут же проник в её рот, приведя её в полное смущение.
Она поразилась тому, как ей хватило бесстыдства поддаться на его провокацию, и это было её последней мыслью перед тем, как его пылкий, прожигающий насквозь поцелуй заставил её позабыть обо всём на свете. Но это упоительное забвение продолжалось недолго. В следующую минуту она вырвалась из его объятий, сгорая от стыда за то, что повела себя с ним, совсем как... те женщины, с которыми он привык иметь дело.
- Не надо, умоляю вас, - со слезами вымолвила она, отвернувшись от него, - не нужно мне доказывать, что у нас может быть всё по-иному, без грубости и принуждения.
- Почему, Гюль? - спросил он, тяжело дыша у неё за спиной. - Ужель тебе не по нраву, когда с тобой обращаются, ровно с принцессой?
- Но я не принцесса, сахиб! Или вы забыли, что я всего-навсего жалкая рабыня, и родители мои тоже были рабами?
- Ты не останешься рабыней! - горячо воскликнул он. - Я дам тебе свободу, сделаю то, чего не удосужились сделать магараджа и его дочь, обязанная тебе своей жизнью.
- Прошу вас, не надо бросать слова на ветер. Вы не можете дать мне свободу без согласия княжны. А, кроме того, она мне не нужна. Я всё равно не смогу оставить свою госпожу одну в этом враждебном мире, который к ней так незаслуженно жесток.
Гюльфем смахнула со щеки непрошеные слёзы.
- Прощайте, сахиб. Больше не ищите со мной встреч. Надеюсь, вы сами вскоре поймёте, что орёл не может подружиться с канарейкой, а царский сын связать свою судьбу с рабыней.
Едва договорив, она выскользнула из ниши и унеслась к своей госпоже.
* * *
Хаджи-хаким сосредоточенно раскладывал по мешочкам пучки лечебных трав, когда перед ним внезапно, как чёрт из преисподней, вырос Сарнияр Измаил.
- А ну говори, сморчок, какого… ты наплёл мне весь этот вздор про летаргический сон, - потребовал царевич, схватив старика за грудки и запросто подняв у себя над головой, словно тот был легче пёрышка. - И кто велел тебе выставить меня насильником перед любимой женщиной? Отвечай, ходячая пилюля, пока я дух из тебя не вытряс!
- Сахиб, - прокряхтел старик, барахтаясь в воздухе, - у меня кружится голова! Умоляю, отпустите меня!
- Отпущу, - пообещал Сарнияр, - когда скажешь, кто этот тайный недруг.
- Это ваш учитель, - из последних сил прохрипел старик, посинев, будто спелый баклажан.
- Я так и думал, - произнёс Сарнияр, разжимая пальцы.
Хаджи-хаким шлёпнулся на пол и застыл в неподвижности. Но стоило царевичу выйти за порог, как он сразу ожил и помчался в покои Хусейна с резвостью, неожиданной для его почтенного возраста.
- Значит, он узнал обо всём, - выслушав его жалобы, проронил учитель. - Не беда, я поеду вслед за ним на городскую заставу и всё улажу.
Спустившись во двор, Сарнияр нос к носу столкнулся с Рахимом.
- Ну, где же вы пропадаете, ваше высочество? - проворчал амирбар. - Мы прямо с ног сбились, разыскивая вас по всему дворцу. Пора бы произвести смотр вашему воинству.
- Я ходил попрощаться с женой, - объяснил Сарнияр, - прости, если опоздал...
Рахим покраснел от смущения.
- Ну, что вы, - пробормотал он, - знамо дело, важная особа не опаздывает, а задерживается.
- И всё-таки я прошу у тебя прощения, - настаивал Сарнияр.
- За... что? - окончательно стушевался Рахим.
- Рано или поздно узнаешь, - загадочно произнёс Сарнияр. - А сейчас по коням!
Молодые люди вспрыгнули на коней и лёгкой рысцой поскакали к заставе.
Вскоре до их слуха долетели звуки сигнальных рожков, сквозь которые пробивались барабанная дробь, трубы, цимбалы и флейты. Так полковые музыканты приветствовали приближение царственной персоны. Впереди замелькали зелёные стяги с символами Румайлы и правящей династии.
Взобравшись на невысокий пригорок, Сарнияр гордым взглядом окинул своё войско. За стройными колоннами пехотинцев, в которых нелегко было узнать вчерашних феллахов, возвышались внушительные ряды кавалерии. Полк турецких янычаров особенно выделялся своей парадной амуницией. В потоках солнечного света ярко сверкали их начищенные до зеркального блеска латы, плюмажи из белоснежных перьев колыхались на серебряных остроконечных шлемах. Нуреддин-ага, сидевший верхом на арабской кобыле в золотой сбруе, щеголевато подкручивал роскошные чёрные усы, предмет тайной зависти своих подчинённых. Ни у кого в его полку не было таких примечательно пышных усов.
- Нуреддин больше смахивает на вельможу, чем на старшину янычаров, воспитанных в духе строгой военной дисциплины, - сказал Сарнияр подъехавшему вслед за ним Рахиму. - Посмотри, как он весь сияет и переливается, затмевая свет дня. Если бы янычарам за выслугу лет вручали не золотые, а железные обручи, он позолотил бы их сам.
- И что из того? - флегматично ответил Рахим. - Пусть себе тешится, златолюбие не порок.
- Не порок? - эхом откликнулся Сарнияр. - А как же история с моим дядей? Не кажется ли тебе, что Нуреддин повёл себя, как человек, способный ради наживы изменить своему долгу? Пусть это звучит нелепо из уст переманившего его в свой лагерь, но с другой стороны, если вспомнить, что он сам явился ко мне и предложил свои услуги...
- Думаю, ваши опасения беспочвенны, поскольку никто вашего дядю не предавал. Срок службы янычаров истёк, они не были обязаны хранить верность царю, задолжавшему им кучу денег. Но если вас всё же одолевают сомнения, приглядитесь внимательнее к этому янычару. Я говорю о старшине, потому что его подчинённым, похоже, всё равно, кому служить, лишь бы им хорошо и своевременно платили.
- Значит, я могу на них положиться, пока не иссякнут золотые запасы Голконды? Пока я связан с этой кормушкой своим брачным контрактом?
- Что с вами, сахиб? - встревожился амирбар. - Сегодня такой знаменательный день: мы отбываем за первыми лаврами, а ваше настроение совсем не соответствует этому торжественному моменту.
Сарнияр медленно провёл рукой по лицу.
- Сам не ведаю, - ответил он. - Видимо, пришла мне пора расстаться со своими юношескими идеалами. Я слишком долго верил в людей и их благородные чувства, не желая признавать, что миром правит лишь золото.
- И кто же поколебал вашу веру в людей? - поинтересовался Рахим.
Сарнияр посмотрел на него так пристально, что тот невольно смутился.
- Человек, внушавший мне высокие чувства и твёрдые принципы. Заменивший мне отца в годы отрочества и становления личности.
- Нет, не может быть, - усомнился Рахим, - мой отец неспособен причинить вам зло. Он слишком любит вас для этого. Кстати, вот и он, лёгок на помине.
Сарнияр проследил глазами за его указующим перстом и увидел Хусейна среди собравшихся на заставе горожан.
- Зачем он здесь? - проворчал царевич.
- Наверное, приехал попрощаться с вами, - предположил Рахим, - дать вам несколько добрых напутствий.
- Я не нуждаюсь в его напутствиях, - скорчил кислую мину Сарнияр, - но всё-таки позови его, друг мой. У меня найдётся, что сказать своему доброму наставнику.
Рахим послушно спустился с пригорка и через несколько минут вернулся в сопровождении Хусейна.
- Оставь нас ненадолго, Рахим, - велел приятелю Сарнияр.
- Хорошо, - согласился тот, - я ухожу, но с просьбой к вам обоим: помиритесь перед долгой разлукой, не гневите Аллаха.
Оставшись на импровизированном пьедестале вдвоём, учитель и ученик какое-то время хранили напряжённое молчание. Сарнияр первым нарушил затянувшуюся паузу.
- Что ж, не будем огорчать того, кто дорог нам обоим. Он просит нас помириться, и мы притворимся, что исполнили его просьбу.
- Но почему бы нам и в самом деле не помириться? - с надеждой вопросил Хусейн.
- Вы и сами знаете, что это невозможно, - отвечал Сарнияр.
- Но отчего же, дитя моё?
- Не делайте вид, Ходжа, - разозлился Сарнияр, - как будто ничего не случилось. Очевидно, ваш сообщник предупредил вас о том, что ваш план провалился, потому-то вы и поспешили сюда в надежде на примирение.
- Нет, клянусь Аллахом, - начал отпираться Хусейн, - я хотел только проводить вас. Понятия не имею, о каком плане и каком сообщнике вы говорите.
Сарнияр поднял руку, веля ему замолчать, и продолжил:
- Вы даже не подозревали, Ходжа, каких успехов я достиг, выхаживая лошадок в своём поместье. Но я растил их для важной цели, и мне поневоле пришлось стать лошадиным знахарем. А все божьи твари созданы по одному подобию, как верно подметил Хаджи-хаким. Вот только вы привыкли считать меня невеждой из-за моего пренебрежения к наукам и, уходя от меня вчера вечером, когда Гюльфем потеряла сознание, не сомневались в том, что я не сумею привести её в чувства. А я, и правда, не сумел и был вынужден призвать на помощь Хаджи-хакима, на что вы и рассчитывали.
Вы подговорили его убедить меня в том, что девушка скончалась. Но в отличие от вас он отнёсся уважительно к моим познаниям в медицине. Он сразу понял, что я не поверю в её смерть и чтобы не расстраивать ваш замысел, внушил мне, будто она заснула летаргическим сном. Притом ему было мало меня одурачить, и этот плут вдобавок насвистел ей про меня с три короба. Позднее я сообразил, что только от вас он мог набраться тех страшилок, что гуляют в народе обо мне. Хаджи-хаким слишком далёк от народа, ему не довелось, как вам, годами киснуть в провинции.
Ну, а дальнейшие ваши намерения вполне предсказуемы. Вы собирались уговорить мою жену продать Гюльфем либо выслать обратно в Голконду. В случае если бы она упёрлась в своём нежелании расстаться с любимой служанкой, вы бы ей открыли глаза на меня, хоть это и нежелательная мера. А мне спустя пару недель Хаджи-хаким по вашему наущению послал бы весть о том, что бедная девушка умерла, не приходя в сознание. Ну, что вы на это скажете, мой добрый учитель?
Хусейн глубже вбирал голову в плечи, выслушивая обвинения ученика. Отвергать их он посчитал ниже своего достоинства и сознался:
- Всё это я сделал ради вашего блага, как и для блага всего государства. Избери вы любой другой предмет для своей любви, я ни словом не укорил бы вас. Но эта девушка - наперсница вашей жены. Если, сохрани Аллах, она разделит вашу страсть, союзу с Голкондой будет нанесён непоправимый урон. Княжна узнает всё и потребует развода. С таким приданым ей не составит труда найти себе другого мужа, а вы останетесь без средств. Все ваши разглагольствования о военных трофеях - просто детский лепет. Пройдут годы, прежде чем вы достигнете ощутимых результатов на этом зыбком поприще. И опять-таки без денег жены вам не удастся составить серьёзную конкуренцию туркам в борьбе за Аравийский полуостров. Так что решайте сами, дитя моё, вы уже выросли, как я погляжу. Что для вас важнее: благо страны, на престол которой вы взойдёте раньше или позже, либо шашни с этой рабыней, не более соблазнительной, чем любая девчонка в её возрасте.
Хусейн умолк. Несмотря на волнение, что он испытывал, его красивое породистое лицо выражало полное удовлетворение.
- Вы правы, Ходжа, - холодно проговорил Сарнияр, - я уже вырос и более не нуждаюсь в ваших нравоучениях. Посему предлагаю вам немедля оставить меня и вернуться в своё поместье в Хумаде. Но чтобы не огорчать вашего сына, которого я очень люблю и ценю, вы ни словом не обмолвитесь ему о вашей отставке. Вы проводите нас до развилки, затем свернёте на дорогу, ведущую к поместью, а ваши сыновья и все остальные решат, что вы вернулись в столицу. Такова моя воля в отношении вас, Хусейн.
Лицо учителя покрылось пунцовыми пятнами. Впервые ученик назвал его по имени, а это означало, что он действительно больше не нуждался в нём. Хусейн упал на колени и поцеловал ему подол в знак повиновения. Этот кроткий жест растрогал Сарнияра, и он смягчившимся тоном прибавил:
- Вам будет назначена достойная пенсия. Помимо этого, усадьба, где мы сообща отбывали ссылку, перейдёт в вашу пожизненную собственность. Я освобождаю вас от уплаты налогов на землю и на всю прибыль, которую вы сумеете из неё извлечь. Кроме всего прочего, вы будете за хорошую плату поставлять мне коней той крепкой породы, что я вывел для себя. Сейчас же отошлю приказ нашему законнику Саиду подготовить ваш берат (прим. автора: грамота о назначении пенсии).
Хусейн поднялся с колен. Перспектива провести остаток жизни в тихом углу, довольствуясь положением зажиточного землевладельца, его немного утешила. Но всё же на сердце его лёг кровавый рубец от предстоящей разлуки с царевичем, которого он любил наравне со своими детьми.
Словно прочитав его мысли, Сарнияр промолвил:
- Я буду навещать вас изредка, обещаю вам.
Едва договорив, он бросился на грудь к наставнику. Оба непроизвольно прослезились и не разжимали объятий, пока их не прервал весёлый голос Рахима.
- Я рад вашему примирению и не хочу вам мешать, но народ просит, чтобы вы произнесли одну из тех пламенных речей, какими вы уже успели прославиться.
Царевич оторвался от груди Хусейна и, смахнув слёзы, подошёл к самой кромке возвышенности, чтобы лучше видеть обширную публику.
- Воины мои! - начал он, и многотысячная толпа, загудевшая при его появлении, замерла в трепетном ожидании. - А также мирные жители города! Мы живём среди арабов, но мы не арабы. Мы румалийцы, потомки крестоносцев, и в наших жилах течёт неугомонная кровь наших предков-завоевателей. Они завещали нам свою страсть к покорению новых земель. И хотя мы поклоняемся Аллаху и его Пророку Магомету, жажда свободы от всякого порабощения в нас заложена ещё первыми христианами. Я призываю вас стряхнуть с наших плеч османское иго. Но прежде чем пойти в поход на турок, мы должны показать им и всему миру, что мы сила, с которой необходимо считаться. Мы побьём арабов, и это будет наш первый шаг, разминка перед масштабным сражением. Мы победим, если будем гармонично слаженным механизмом, а каждый из вас - его важной, неотрывной деталью. Отныне наш девиз таков: «Пока мы вместе, мы сила»! Повторите его за мной, воины мои!
Несколько тысяч глоток вразнобой прокричали девиз, напугав мирных горожан и детей, толпившихся у каменной ограды. Пехотинцы пересыпали слова девиза солёными словечками, подбрасывая в воздух свои шапки. Командиры подразделений принялись прочёсывать ряды подчинённых, требуя умерить страсти. Но ещё с полчаса прошло, прежде чем все окончательно угомонились, и тогда царевич дал знак, что пора трогаться в путь.
Едва он сам сдвинулся с места, как Хусейн потянул его за рукав.
- Посмотрите, дитя моё, - он указал на прильнувшую к решётке ограждения женскую фигурку, выделявшуюся в безликой толпе, как белая лебедь среди воронья. - Эта особа в шелках явно из дворца.
Женщина на долю минуты приподняла шёлковый чарчаф (прим. автора: покрывало для лица), открыв прелестное личико, и этого оказалось достаточно, чтобы царевич узнал в ней Гюльфем.
Хусейн тоже успел разглядеть её и раздосадованно вздохнул, ибо был уверен в том, что это княжна Лейла пришла тайно проводить мужа в поход.
- Моя Гюль! - воскликнул Сарнияр и хотел спрыгнуть с коня, но рука Хусейна удержала его.
- Не смейте привлекать поголовное внимание к этой особе! - властно потребовал он.
- Шайтан, - выругался сквозь зубы царевич, - вы снова позволяете себе поучать меня, несмотря на то, что я уже лишил вас этой привилегии.
- Это моё последнее наставление вам, - грустно улыбнулся Хусейн. - Ваша милая не для того прячется за оградой, чтобы стать пищей для всенародной молвы. Передайте ей какую-либо вещицу на память о вас, а я поручу это чаушу (прим. автора: низший чин в армии, как правило, занимаемый юношей или подростком).
Сарнияр отцепил пучок павлиньих перьев от своего шлема и золотой наколенник. Подбежавший мальчишка принял у него дары любви и отнёс их Гюльфем, которая быстро спрятала их в складках белого покрывала.
- Моя Гюль пришла проводить меня в дальний путь! - ликовал Сарнияр. - Хвала Аллаху, она всё-таки решилась принять мою любовь! О, моя милая, нежная, горячо любимая девочка! Ты делаешь меня счастливейшим из смертных, машалла!
Между тем войско тронулось в путь, но Хусейн придержал коня, пока с ним не поравнялся Рахим.
- Его высочество прогнал меня, - сообщил он сыну, снизив голос почти до полушёпота. - Мне придётся доживать свои дни в Хумаде. Теперь ближе всех к нему ты, сынок. Я поручаю его тебе. Береги моего ученика, как зеницу ока.
- Не беспокойтесь, отец, - отозвался Рахим, - вы же знаете, что я люблю его, как родного брата. Но зачем же тогда вы поехали с нами? Разве вам не нужно вернуться в Алькадир за своими вещами и слугами?
- Царевич приказал мне ехать с войском до развилки. Он не хочет, чтобы я возвращался во дворец, - Хусейн горько вздохнул, - видно, опасается, как бы я не причинил какого-нибудь вреда его возлюбленной. Эта любовь к служанке княжны принесёт ему немало неприятностей. Ради Аллаха, сынок, не позволяй ему делать глупости, но в то же время не старайся заменить ему меня. Боюсь, что этого он больше не потерпит. Наш малыш уже вырос и не нуждается в наставниках. А насчёт моих вещей и слуг не тревожься. Я послал за ними своего конюха.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги