Человек из племени Ад. Том второй.

Очаровательная  девушка  с  чёрными,  как  вороново  крыло  косами,  венцом  уложенными  на  голове,  такими  же  чёрными  бархатными  глазами  и  ямочками  на  щеках,  похожих  на  лепестки  жасмина,  беспечно  плескалась  у  фонтана  со  своими  приятельницами.  Эти  юные  феи  мало  чем  отличались  друг  от  друга  в  своих  намокших  одеждах,  но  наблюдавший  за  ними  с  дворцового  портика  Камал  сразу  выделил  Марджин  по  стремительному  стуку  своего  сердца.  Без  малого  семь  лет  прошло  со  дня  его  высылки  в  Аль-Акик,  и  теперь  он  был  снова  здесь,  у  врат  оставленного  им,  но  не  забытого  рая.  Хоть  сказано  в  Коране,  что  рай  покоится  у  ног  матери,  для  Камала  он  остался  на  ступеньках  дворца,  где  впервые  встретил  утопающую  в  горьких  слезах  маленькую  румалийскую  царевну.
Все  эти  годы  юный  араб,  мечтая  вернуться  в  свой  рай,  грыз  науку  в  кораническом  медресе  с  таким  неутомимым  рвением,  что  в  итоге  опекавший  его  зять  Амиран,  градоначальник  Аль-Акик,  стал  доверять  своему  шурину  поначалу  простые,  а  со  временем  всё  более  сложные  поручения.  Кончилось  тем,  что  он  направил  Камала  послом  в  столицу.  Разбирая  почту  среднего  сына,  государь  обнаружил  рекомендательное  письмо,  восхвалявшее  деловую  сметку  Камала.  «Более  всего,  -  писал  о  своём  шурине  Амиран,  -  преуспел  он  в  умении  договариваться,  а  ещё  -  занимать  гостей  приятной  беседой».
-  Ну  что  ж,  -  решил  царь,  сворачивая  письмо  сына,  -  пусть  этот  способный  юноша  послужит  в  Алькадире  представителем  державы.
В  результате  Камал  поселился  в  посольском  доме  и  занялся  разбором  дел  чужеземных  эмиссаров.  В  помощь  ему  был  предоставлен  целый  штат  слуг,   секретарей  и  писарей,  так  что  он  ощутил  себя  весьма  значительной  персоной.  Но  восторги  его  по  этому  поводу  продолжались  недолго.  Камал  получил  чувствительный  удар,  приняв  первое  же  посольство  из  Черкесии,  носившей  гордое  название  королевства.  Целью  его  приезда  оказалась  рука  царевны  Марджин,  которой  добивался  для  своего  наследника  властелин  этой  изрезанной  цепями  гор  полудикой  страны,  беспрерывно  враждующей  со  своими  соседями,  крымскими  татарами.
Камал  надеялся,  что  государь  не  примет  сватовства  этих  варваров,  но  вопреки  его  ожиданиям  Аль-Шукрейн  отнёсся  к  нему  благосклонно.  Юноша  с  закипающей  ненавистью  выслушал  разглагольствования  царя  о  том,  что  пора  расширять  горизонты  дружбы  и  сотрудничества  с  другими  державами.
-  Повелитель,  -  робко  возразил  он,  -  не  уронит  ли  вашу  честь,  если  вы  примете  предложение  короля,  уже  получившего  отказ  у  султана  Акбара?  Великий  Могол  не  посчитал  его  сына  достойной  партией  для  своей  дочери,  Жемчужины  Индии.
-  Это  не  аргумент,  Камал!  -  бурно  отреагировал  царь.  -  Жемчужина  Индии  по  зубам  лишь  одному  Сарнияру  Измаилу,  властителю  Голконды.  Акбар  будет  отвергать  всех  других  соискателей  её  руки,  пока  есть  надежда  на  их  соединение.
-  Но  Сарнияр  Измаил  связан  браком  с  албанкой,  -  напомнил  ему  Камал.  -  На  что  вы  рассчитываете,  государь?  Вы  не  можете  разорвать  этот  союз,  уже  принёсший  плоды,  чтобы  осуществить  свою  давнюю  мечту  ближе  сродниться  с  Моголом.
-  Есть  две  возможности,  Камал,  -  ответил  царь.  -  Моя  невестка  Сервиназ  донашивает  своего  третьего  ребёнка.  Сам  понимаешь,  всегда  существует  вероятность  летального  исхода  для  роженицы.  В  последнем  письме  мой  сын  сетовал  на  её  дурное  самочувствие.  Она  очень  плохо  переносит  свою  третью  беременность.  Женщины  часто  умирают  в  родах,  Камал.  Помнишь,  что  случилось  с  моей  старшей  дочерью?  Мы  не  получали  от  неё  вестей  около  года,  а  потом  её  муж  сообщил  нам,  что  она  скончалась  от  тяжёлых  родов.
-  Это  всё  неправда,  государь.  Царевна  Сухейла  умерла  не  в  родах,  а  от  тоски  по  своей  родине.  Зигфар  много  писал  мне  о  том,  как  тяжко  ей  жилось  на  чужбине.  И  вы  хотите  такой  же  судьбы  для  Марджин?  В  королевстве  черкесов  неспокойно,  её  раздирают  непрекращающиеся  распри  с  крымскими  татарами.
-  Я  знаю,  однако  это  не  повод  отказываться  от  альянса  с  черкесами.  Их  король  нуждается  в  союзнике  для  усиления  своих  позиций,  потому  и  рассылает  сватов  по  всем  сторонам  света.  Содружество  с  моим  сыном  Сарнияром  Измаилом,  в  чьих  руках  сосредоточена  несметная  военная  мощь,  отвернёт  от  рубежей  Черкесии  даже  самых  свирепых  врагов.
-  Я  не  спорю,  что  этот  союз  принесёт  выгоду  черкесам,  но  в  чём  же  здесь  ваш  интерес,  государь?
-  Если  мой  сын  помирит  черкесов  с  татарами,  его  влияние  на  Балканах  усилится.  В  Стамбуле  уже  открыто  посольство  для  татар.  Сарнияр  Измаил  без  труда  урезонит  Великого  Турка  предоставить  такую  же  льготу  черкесам.  Представляешь,  Камал,  какие  блага  сулит  близость  к  тому,  кто  является  тенью  Аллаха  на  земле?  О,  Марджин  ожидает  счастливое  будущее,  мой  мальчик!
Завершив  свою  пламенную  речь,  царь  Аль-Шукрейн  велел  Камалу  оказать  радушный  приём  гостям  из  Черкесии.  Юноша  ушёл  из  дворца,  негодуя,  что  ему  поручено  облизывать  тех,  кого  он  охотнее  всего  опоил  бы  ядом.
Вернувшись  в  посольский  дом,  он  обнаружил  на  своём  рабочем  столе  письмо  от  Зигфара,  вице-князя  Голконды.  Приказав  слуге  принести   кофе,  чуть  приправленный  кардамоном,  Камал  немедленно  принялся  за  чтение  письма  своего  единственного  друга.  Оба  юноши  поддерживали  между  собой  самую  тесную  связь,  какую  только  могла  обеспечить  их  переписка.
«У  меня  нет  слов,  чтобы  выразить  свою  радость,  Камал!  Султан  Акбар  наконец-то  внял  моим  увещеваниям  и  согласился  отдать  за  меня  свою  дочь,  боготворимую  мною  Асару.  То  есть,  ты  знаешь,  что  её  полное  имя  Асадиэль  Раминан,  или  Жемчужина  Индии,  но  я  давно  зову  её  просто  Асарой.
Ты  спросишь  меня,  каким  образом  мне  удалось  склонить  в  свою  пользу  Великого  Могола,  который  до  последнего  дня  надеялся,  что  мой  старший  брат  освободится  от  своих  уз,  и  отмахивался  от  меня,  как  от  назойливой  мухи.  Конечно,  дело  совсем  не  в  том,  что  его  дочь  наконец-таки  прониклась  ко  мне  ответными  чувствами  под  влиянием  твоих  лирических  поэм,  коими  я  осаждал  эту  крепость  долгие  годы.  Случилось  нечто,  после  чего  мой  брат  уже  не  представляется  Акбару  желанной  добычей.  Сейчас  объясню  тебе,  почему.
В  последнее  время  его  старший  сын  Салим  сеет  нешуточную  смуту  в  империи.  Ему  не  терпится  надеть  себе  на  голову  корону  Великих  Моголов.  Не  имея  никаких  особенных  талантов,  он  собирает  вокруг  себя  массы  сторонников  своим  ухарством  и  краснобайством.  Акбар  пригрозил,  что  лишит  его  наследства,  но  эта  угроза  не  смирила  буяна.  И  теперь  у  престола  нет  прямого  наследника.   Салим  отлучён  отцом,  остаётся  Мурад,  но  тут  уже  Салим  постарался  на  славу,  приучив  его  к  опиуму,  который  превратил  несчастного  принца  в  дикого  зверя.  Был  ещё  принц  Даниял,  но  безвременно  почил  в  бозе  от  своего  пристрастия  к  вину.  И  тоже,  как  говорят,  Салим  приложил  к  этому  руку.  Более  у  Акбара  нет  сыновей,  и  впредь  будут  рождаться  лишь  дочери,  если  верить  предсказаниям  его  хвалёного  астролога.
Словом,  он  решил  отписать  свою  империю  внуку,  который  родится  от  брачного  союза  его  любимицы  Жемчужины  Индии  с  тем  из  принцев,  кто  поможет  ему  обуздать  Салима.  Само  собой,  что  этим  счастливцем  буду  я,  потому  что  больше  других  заинтересован  удержать  руль  империи  для  своего  будущего  чада,  хотя  до  сей  поры  не  помышлял  ни  о  чём,  кроме  любви  прекрасной  принцессы.  Конечно,  если  я  не  справлюсь  с  Салимом  сам,  мне  придётся  просить  поддержки  у  старшего  брата,  но  теперь  он  мне  не  соперник,  так  как  накрепко  связан  своими  брачными  узами  и  службой  Османам.  А  Акбару  нужен  внук  как  можно  скорее,  и  не  в  Аравии,  а  здесь,  в  Индии.  Он  ведь  должен  подготовить  своего  преемника  для  престола,  и  всё  такое.
Пиши  мне  чаще,  Камал,  а  если  тебя  ничто  не  держит  в  Румайле,  перебирайся  ко  мне  в  Голконду.  Моя  свадьба  состоится  через  четыре  месяца,  у  тебя  ещё  есть  время  подумать  над  моим  предложением  и  поспеть  на  торжество».
Дочитав  и  перечитав  письмо,  Камал  отставил  недопитый  кофе  и  бегом  помчался  назад  во  дворец.  Испросив  аудиенции  у  царя,  он  тотчас  был  допущен  к  нему,  так  как  владыку  Румайлы  занимало  всё,  что  имело  хотя  бы  отдалённое  отношение  к  черкесам.
-  Ну?  -  озабоченно  спросил  Аль-Шукрейн.  -  Что-нибудь  случилось,  Камал?  Почему  ты  вернулся?
-  Государь!  -  выдохнул  Камал.  -  Вы  говорили,  что  существуют  две  вероятности  сочетать  браком  Сарнияра  Измаила  с  дочерью  Великого  Могола.  Первая  -  это  смерть  его  беременной  жены,  а  вторая...  Вы  так  и  не  сказали,  какова  же  вторая...
-  Вторая,  мой  мальчик,  заключается  в  принятии  многожёнства,  -  спокойно  разъяснил  Аль-Шукрейн.  -  Я,  наконец,  узаконю  то,  от  чего  отказывались  мои  предшественники  по  тем  или  иным  соображениям.  Если,  разумеется,  моя  невестка  благополучно  разрешится  от  бремени.  Сарнияр  Измаил  получит  возможность  взять  вторую  жену,  и  таким  образом,  наши  чаяния  с  Акбаром  воплотятся  в  жизнь.
-  Ха!  -  не  сдержался  Камал.  -  Как  бы  ни  так,  повелитель!  Боюсь,  как  бы  султан  Акбар  не  отрыгнул  предложенный  вами  пирог.
-  Что?!  -  грозно  сдвинул  брови  Аль-Шукрейн.  -  Да  как  ты  смеешь  дерзить  своему  владыке,  сопляк?!
Не  говоря  ни  слова,  Камал  протянул  ему  письмо  Зигфара.  Государь  внимательно  изучал  бумагу,  исписанную  убористым  почерком  младшего  сына.  По  мере  того,  как  он  читал,  его  брови  всё  сильнее  хмурились,  а  тяжёлая  нижняя  челюсть  отвисала.
-  Ужасно!  Невероятно!  Чертовщина  какая-то!  -  выругался  он.
-  Чем  вы  недовольны,  государь?  -  удивился  Камал.  -  Я  ждал,  что  вы  порадуетесь  за  своего  ненаглядного  Зигфара.  Он  получит  руку  принцессы  Раминан,  а  их  сын  унаследует  империю  своего  деда.
-  Ты  не  ведаешь,  о  чём  говоришь,  мальчишка!  -  разозлился  Аль-Шукрейн.  -  А  Акбар,  похоже,  выжил  из  ума!  Этот  желторотый  птенец   не  поможет  ему  удержать  империю.  У  него  одна  любовь  на  уме  и  ни  капли  здравого  смысла!  Он  потеряет  и  Голконду,  если  ввяжется  в  семейные  распри  Моголов!  Сын  Акбара  раздавит  его  как  червя!  Силы  небесные!  Только  Сарнияр  способен  предотвратить  грозящую  всем  нам  катастрофу!  Нужно  срочно  оторвать  его  от  юбки  жены  и  отправить  в  Индию!  Пусть,  наконец,  возьмёт  в  свои  руки  Голконду!  И  поможет  Акбару  погасить  бунт  в  империи!
-  Но,  государь,  -  возразил  Камал,  -  может  быть,  не  следует  гасить  семейные  раздоры?  Вдруг  этот  смутьян  Салим  вымолит  у  своего  отца  прощение,  пока  внук  Акбара  не  войдёт  в  силу?  Империя  уплывёт  из  его  рук  к  законному  наследнику.
-  Не  уплывёт,  если  за  дело  возьмётся  Сарнияр  Измаил.
-  Надо  ковать  железо,  пока  горячо,  повелитель.  Пусть  султан  Акбар  заранее  объявит  наследником  своего  будущего  внука,  и  об  этом  его  решении  должно  быть  упомянуто  в  брачном  контракте  принцессы.
-  Ты  весьма  мудр,  Камал,  -  одобрительно  усмехнулся  государь.  -  Я  вижу,  Амиран  не  зря  вложился  в  твоё  образование.  Однако  мне  трудно  представить  на  троне  Акбара  отпрыска  моего  меньшого  сына.  Возможно,  что  он  будет  так  же  неглуп,  но  и  так  же  слабоволен.  Эта  порода  умеет  управлять,  но  бессильна  удержать.  Нет,  Камал,  только  мой  старшенький  может  стать  родоначальником  новой  ветви  на  древе  империи.
-  Но  он  женат  и  счастлив  в  браке.  У  него  есть  наследник,  малыш  Даниял.  Даже  если  вы  узаконите  многожёнство,  это  не  гарантия  того,  что  он  захочет  взять  вторую  жену.  А  если  бы  и  захотел,  Жемчужина  Индии  так  горда,  что  согласится  только  на  ведущую  роль.  Потому-то  её  батюшка  предпочёл  видеть  своим  зятем  Зигфара.  Чем  вам  не  нравится  такой  расклад,  государь?  Пусть  Сарнияр  Измаил  поможет  Акбару  удержать  империю,  а  принцесса  достаётся  Зигфару.  Они  оба  ваши  сыновья,  и  вы  любите  их  обоих  в  равной  мере.
-  Любовь  тут  ни  при  чём,  Камал.  Я  думаю  о  будущем  Румайлы.  Что,  если  ей  суждено  до  скончания  века  подкармливаться  золотом  Голконды?  А  раз  так,  надо  упрочить  их  связь.  Но  как  этого  добиться,  если  один  из  моих  внуков  будет  править  империей  Моголов,  а  другой  -  Голкондой?  Для  блага  Румайлы  эти  сопредельные  державы  должны  сосуществовать  в  мире  и  согласии.  А  для  этого  есть  один  лишь  путь.  На  дочери  Акбара  должен  жениться  Сарнияр.  Тогда  империя  Моголов  отойдёт  их  сыну,  и  он  присоединит  к  ней  Голконду.
-  А  как  же  Даниял?  -  удивился  юноша.  -  Ему  придётся  отказаться  от  лучшей  доли  своего  наследства  в  пользу  младшего  брата?
-  Ты  ничего  не  понял  из  того,  что  я  сказал,  дружок.
Аль-Шукрейн  повернулся  к  страже  и  коротко  приказал:
-  Оставьте  меня  наедине  с  Камалом.
Стража  послушно  испарилась,  и  царь  продолжал:
-  Камал,  мой  мальчик,  я  вынужден  поручить  тебе  не  слишком  приятную  миссию.
Юноша  выразил  свою  готовность  низким  поклоном.
-  Я  должен  поехать  в  Алиф  и  привезти  к  вам  Сарнияра  Измаила?
-  Нет-нет,  это  сделает  другой  гонец.  Мой  сын  в  любом  случае  должен  прибыть  сюда  на  помолвку  сестры,  чтобы  договориться  о  союзе  с  черкесами.
Камал  заметно  побледнел  и  прошептал:
-  Значит,  брак  Марджин  с  черкесским  принцем  -  дело  решённое?
-  Да,  но  сейчас  речь  не  о  том.  Пока  Сарнияр  будет  здесь,  ты  поедешь  в  Алиф  и,  пользуясь  его  отсутствием,  убьёшь  Сервиназ  и  Данияла.
У  Камала  перехватило  дыхание,  по  телу  его  пробежала  сильная  дрожь,  в  ушах  зазвенело.  Он  решил,  что  ослышался.
-  Что  вы,  государь!  Вы  хотите,  чтобы  я  совершил  такое  чудовищное  злодеяние?  Убил  беременную  женщину  и  безвинного  ребёнка?
-  Ты  получишь  в  награду  всё,  что  пожелаешь,  -  обещал  ему  царь.
-  Но  вы  не  можете  требовать  этого  от  меня!  Я  не  убийца!
Аль-Шукрейн  флегматично  шевельнул  бровями.
-  Как  угодно,  дружок.  Тебя  легко  заменить,  а  ты  отправишься  в  тюрьму  отбывать  пожизненное  заключение.  Поскольку  ты  мой  родич,  я  не  решусь  отрубить  тебе  голову.  Но  и  вынести  то,  что  я  доверил  тебе,  за  пределы  дворца  не  позволю.  Словом,  выбирай,  Камал,  что  для  тебя  предпочтительнее:  либо  запачканные  кровью  руки,  либо  тюрьма.
-  Я  боюсь  вашего  сына,  -  пролепетал  напуганный  до  полусмерти  Камал.  -  Он  разорвёт  меня  на  куски,  если  дознается,  что  я  убил  его  жену  и  ребёнка.
-  Не  бойся,  -  успокоил  его  Аль-Шукрейн.  -  Я  обеспечу  тебе  алиби  и  найду  людей,  которые  его  подтвердят.
-  А  если  меня  запомнят  в  Алиф?
-  Измени  свою  внешность:  наклей  бороду  и  усы.  Если  этого  недостаточно,  замаскируйся  под  негра:  натри  лицо  и  руки  соком  грецкого  ореха.
-  Но  под  каким  предлогом  я  проникну  в  Алиф?  Ведь  там  строгий  пропускной  режим.
Царю  начали  докучать  вопросы  Камала,  которым  не  предвиделось  конца.
-  Не  знаю,  придумай  что-нибудь.  Прикинься  посланным  от  семьи  Сервиназ.  Я  слышал,  что  мать  её  умерла  от  чахотки,  а  отец  погиб  на  войне,  но  кто-то  из  родственников  у  неё  должен  был  остаться.
-  Ах,  государь!  -  воскликнул  Камал,  вспотев  от  волнения.  -  Как  бы  мне  не  попасть  впросак,  я  такой  простофиля.  Ей-богу,  это  дело  не  по  мне.  Кроме  того,  я  не  желаю  зла  Сарнияру  Измаилу,  несмотря  на  то,  что  он  лишил  меня  отца.
-  Он  лишил  тебя  отца,  а  ты  лиши  его  сына,  -  коварно  подзуживал  его  Аль-Шукрейн.  -  Око  за  око,  кровь  за  кровь!  К  чему  тебе  хранить  ему  верность?  Он  был  и  остался  твоим  врагом,  Камал!
-  Это  так,  -  произнёс  потрясённый  юноша,  -  но  убивать  его  жену  и  детей...
-  Они  помеха:  и  Сервиназ,  и  дитя  в  её  чреве,  и  Даниял.  Их  нужно  убрать  с  дороги.  Иначе  империя  Моголов  окажется  в  слабых  руках,  неспособных  защитить  её  от  заокеанских  стервятников:  португальцев  и  англичан.  Мне  жаль  отнимать  жизнь  у  Данияла,  но  он  наследник  по  праву  первородства,  а  значит,  пришлось  бы  делиться  с  ним  властью,  которая  должна  оставаться  неделимой.  Я  хочу,  чтобы  мой  будущий  внук,  сын  Сарнияра  Измаила  и  Жемчужины  Индии,  сделал  то,  чего  не  удалось  его  отцу:  создал  себе  империю,  перед  мощью  которой  склонится  сам  Великий  Турок.
-  Бедный  мой  дружочек  Зигфар,  -  промямлил  Камал,  -  если  бы  я  только  знал,  какую  медвежью  услугу  окажу  тебе,  показав  твоё  письмо  царю...
Аль-Шукрейн  услышал  слова  юноши;  они  его  разозлили.
-  Ты  считаешь  себя  вправе  скрывать  от  меня,  своего  повелителя,  такие  важные  новости?  Хватит  скулить,  будь  мужчиной.  Душа  твоего  отца  взывает  к  отмщению.  Ты  должен  умертвить  Сервиназ  и  Данияла,  но  сохранить  жизнь  приёмному  сыну  Сарнияра  Икбалу  и  его  дочери  Наргиз.  Они  послужат  утешением  своему  отцу  в  его  скорби,  пока  он  не  найдёт  забвения  в  объятиях  принцессы.  Знаешь,  как  она  прекрасна,  Камал?
Юноша  невольно  улыбнулся.
-  Ещё  бы  не  знать!  Все  эти  годы  Зигфар  шлёт  ей  от  своего  имени  мои  дифирамбы.
-  Творец  ещё  не  создавал  подобного  ей  совершенства.  Зигфар  не  стоит  её  ноготка.  Только  Сарнияр  должен  обладать  этим  сокровищем.  У  них  родятся  сильные  и  красивые  дети,  достойные  править  миром.  Если  ты  поспособствуешь  этому,  Камал,  Аллах  простит  тебя,  а  я  награжу  всем,  что  пожелаешь.
Камал  поднял  голову  и,  глядя  царю  прямо  в  глаза,  переспросил:
-  Всем,  что  пожелаю,  владыка?
Аль-Шукрейн  утвердительно  кивнул.
-  Даю  тебе  слово,  Камал.
-  Я  желаю,  -  нерешительно  завёл  юноша,  -  желаю... желаю  жениться  на  вашей  дочери,  государь...
Аль-Шукрейн  высоко  взметнул  седеющие  брови.
-  Что  ты  сказал,  оголец?  -  гневно  обрушился  он  на  дерзкого  юношу.  -  Да  как  у  тебя  повернулся  язык,  негодяй?
-  Я  давно  люблю  Марджин,  -  с  мукой  в  голосе  признался  Камал.  -  Я  полюбил  её,  как  только  увидел  в  вашем  доме.  Она  покорила  моё  сердце,  и  все  эти  годы,  что  мы  провели  в  разлуке,  я  думал  и  мечтал  лишь  о  том,  как  бы  снова  увидеться  с  ней.  Государь!  Вы  хотите,  чтобы  я  совершил  ужасное  несмываемое  преступление,  за  которое  душа  моя  будет  вечно  гореть  в  аду!  Вы  требуете,  чтобы  я  своими  руками  обрубил  три  жизни,  одна  из  которых  принадлежит  невинному  ребёнку,  а  ещё  одна  зреет  в  утробе  его  матери.  Вам  угодно,  чтобы  я  разбил  счастье  моего  единственного  друга  Зигфара.  Никакая  награда,  кроме  руки  Марджин,  не  подвигнет  меня  на  это!
-  Хорошо,  -  неожиданно  согласился  царь,  -  ты  получишь  мою  дочь,  Камал.  Я  дал  тебе  своё  слово,  а  оно  нерушимо.  Но  прежде  исполни  мою  волю,  зятёк.
-  Я  исполню,  -  с  мрачной  решимостью  заверил  его  Камал.  -  Сейчас  же  наведаюсь  в  лавку  к  моему  исцелителю  Сун  Янгу,  чтобы  запастись  отравой.  Как,  по-вашему,  это  средство  сработает  надёжнее  металла?
-  Мне  всё  равно,  какой  инструмент  ты  используешь  для  приведения  моей  воли  в  исполнение,  -  равнодушно  пожал  плечами  Аль-Шукрейн.  -  Это  не  моя  печаль.  Но  запомни,  Камал:  теперь  нет  повода  приглашать  в  столицу  Сарнияра,  который  приезжает  сюда  исключительно  по  случаю  семейных  событий:  похорон,  помолвок  или  свадеб.  Попросив  руки  моей  дочери,  ты  существенно  осложнил  себе  задачу.  Не  так-то  просто  проникнуть  в  Алиф,  когда  наместник  Великого  Турка  у  себя  на  посту.
С  последними  словами  государь  махнул  рукой,  давая  понять,  что  аудиенция  окончена.
Как  только  Камал  исчез  за  дверью,  он  громко  хлопнул  в  ладоши,  призывая  своих  верных  слуг.  На  его  зов  в  приёмную  явилась  парочка  усердных  и  бойких  нукеров  (прим.  автора:  слуги  для  особых  поручений),  пользующихся  его  безграничным  доверием.  Они  всегда  были  у  него  под  рукой  и  исполняли  самые  трудные,  а  порой  и  секретные  поручения.
-  Государь!  -  Оба  упали  на  пол  и  приложились  губами  к  царским  сапожкам,  один  к  правому,  другой  к  левому.
-  Хасан!  -  позвал  царь  того,  чья  склонённая  голова  прижималась  к  его  правому  сапогу.  -  Ступай  за  Камалом,  следи  за  ним  в  оба  и  до  мельчайших  подробностей  запоминай  всё,  что  он  делает,  каждый  его  шаг.
-  Слушаю  и  повинуюсь,  владыка.
Хасан  сложил  ладони,  прижимая  их  к  груди  в  знак  покорности.
-  А  ты,  Хусаим,  -  продолжал  царь,  обращаясь  к  другому  нукеру,  -  немедля  пригласи  ко  мне  Арчибека,  главу  посольства  из  Черкесии,  а  затем  присоединяйся  к  Хасану,  чтобы  слежка  за  Камалом  велась  беспрерывно.  По  моим  расчётам,  он  должен  сначала  нанести  визит  моей  дочери,  а  затем  наведаться  в  китайскую  лавку.
Клонясь  до  самого  пола,  нукеры  попятились  к  выходу.  Не  прошло  много  времени,  как  в  приёмную  ввалился  огромный  звероподобный  черкес,  затянутый  в  тесный  бешмет,  поверх  которого  красовалась  мохнатая  чёрная  бурка.  Выглядел  он,  как  разбойник  с  большой  дороги,  но  при  этом  был  книгоедом,  свободно  владеющим  несколькими  языками.  А  его  умение  вести  переговоры  король  Черкесии  ценил  так  высоко,  что  без  колебаний  снарядил  его  послом  к  высочайшим  персонам,  от  сговорчивости  которых  зависела  судьба  маленького  горного  королевства.
Необычный  визитёр  не  преклонил  колен  перед  царём  Румайлы,  а  лишь  простёр  к  нему  руку  и  затем  прижал  её  к  груди,  выражая  приветствие  на  языке  самолюбивых  горцев.
-  Я  тоже  рад  снова  видеть  тебя,  Арчибек,  -  сдержанно  ответил  на  его  жест  Аль-Шукрейн.
-  Государь,  -  без  предисловий  начал  Арчибек,  -  зачем  вы  позвали  меня,  не  дав  отдышаться  от  томительного  путешествия?
-  На  то  была  причина,  Арчибек.
-  Вы  дали  мне  и  моим  джигитам  три  дня  на  отдых,  а  себе  на  раздумья.  Или  вы  уже  готовы  дать  нам  ответ?
-  Готов,  -  улыбнулся  царь.  -  Я  решил,  что  длительные  раздумья  ни  к  чему.  Я  принимаю  предложение  твоего  короля,  но  у  меня  есть  одно  условие.
Арчибек  шумно  вздохнул.
-  Хвала  Аллаху,  что  только  одно,  государь.  И  каково  же  оно?
-  Дело  в  том,  что  я  опрометчиво  пообещал  руку  царевны  Марджин  одному  дальнему  родственнику.  Мне  трудно  нарушить  своё  слово,  но  ещё  труднее  сдержать  его  теперь,  когда  подвернулась  более  выгодная  партия.  Посему  я  хочу,  чтобы  вы  тайно  вывезли  мою  дочь  в  Черкесию.  Разумеется,  под  надзором  моих  подданных,  которые  проследят,  чтобы  с  ней  обходились  сообразно  её  достоинству.  Кое-кто  из  них  останется  с  той  же  целью  в  Черкесии,  остальные  сразу  после  свадьбы  смогут  вернуться  домой.  Устраивает  вас  моё  условие?
-  Вполне,  -  усмехнулся  в  усы  Арчибек.
-  Надеюсь,  ваш  король,  а  тем  более  его  сын  не  будут  возражать,  если  мы  опустим  обычные  в  таких  делах  формальности?
-  Конечно,  нет.  У  нас  широко  в  ходу  обычай  тайно  умыкать  чужих  невест.
-  Безусловно,  после  похищения  царевны  в  моём  доме  разгорятся  страсти,  но,  как  любые  бури,  со  временем  утихнут.  И  тогда  я  призову  своего  сына,  наместника  Аравии,  оказать  поддержку  вашему  королю  в  его  войне  с  татарами.

Камал  прокрался  в  сад  и  спрятался  за  розовым  кустом,  дожидаясь  Марджин.  Близился  час  её  утренней  прогулки,  ежедневно  совершаемой  в  обществе  подруг  по  настоянию  царицы  Хафизы,  которая  часто  сетовала  на  отсутствие  у  дочери  хорошего  аппетита  за  обедом.
Влюблённый  юноша  досконально  изучил  распорядок  дня  царевны,  так  как  уже  немало  дней  тайком  следил  за  ней,  не  обнаруживая  себя.  Ему  не  хватало  смелости  напомнить  ей  о  себе,  об  их  чистой  детской  любви  и  невинных  поцелуях.  Он  не  знал,  как  она  примет  его  через  много  лет,  проведённых  в  разлуке,  обрадуется  ли  его  возвращению.  Его  робость  проистекала  из  страха,  что  он  мог  быть  давно  забыт  Марджин,  а  также  из  горького  осознания,  что  ему  нечего  ей  предложить,  помимо  своей  неизбывной  любви.
Но  теперь  всё  изменилось,  подбадривал  себя  Камал,  терпеливо  ожидая  царевну.  Марджин  станет  его  женой,  её  суровый  отец  согласился  на  их  свадьбу.  Теперь  он  должен  выйти  из  тени,  назвать  себя,  открыться  ей  в  своих  чувствах  и  выразить  надежду  на  взаимность.
Садовая  калитка  скрипнула,  пропустив  предмет  его  грёз.  Какая  удача!  Царевна  вышла  на  прогулку  одна;  как  видно,  ей  наскучило  общество  ветреных  шумливых  подруг.  Камал  зажмурился  и,  прошептав  молитву,  выскочил  из-за  куста  на  дорожку,  усыпанную  розовыми  лепестками.  Он  услышал  испуганный  вскрик  и  замер  на  месте,  словно  на  него  напал  столбняк.  Прошла  минута  прежде,  чем  ему  хватило  смелости  открыть  глаза  и  взглянуть  на  девушку.
Марджин  стояла,  прижавшись  спиной  к  живой  изгороди,  и  судорожно  обрывала  лепестки  зажатых  в  её  тонких  пальчиках  первых  весенних  крокусов.  На  хорошеньком  личике  девушки  отчётливо  читался  страх  и  в  то  же  время  досада  на  то,  что  первая  же  её  самостоятельная  прогулка  завершилась  встречей  с  разбойником.
-  Прости,  Марджин,  -  неловко  улыбнулся  Камал,  -  я  совсем  не  хотел  испугать  тебя.
К  написанному  на  её  лице  страху  прибавилось  недоверие.
-  Ты  не  узнаёшь  меня?  -  с  дрожью  в  голосе  спросил  Камал.
Она  медленно,  словно  боясь  ошибиться,  покачала  головой.
-  Это  же  я,  Камал!  Неужели  ты  всё  забыла?
Марджин  внимательнее  пригляделась  к  нему  и  наконец,  решилась  ответить;  её  голос  звучал  холодно  и  неприветливо.
-  Я  ничего  не  забыла,  Камал.  Но  в  этом  взрослом  мужчине,  каким  ты  стал,  трудно  узнать  милого,  скромного  и  поэтичного  мальчика,  с  которым  я  рассталась  много  лет  назад.
Камал  проглотил  засевший  в  горле  ком  и  с  надеждой  спросил:
-  Значит,  ты  всё  помнишь,  Марджин?
Девушка  равнодушно  пожала  плечами.
-  Я  помню,  как  мы  с  тобой  целовались,  Камал.  Помню,  как  Зигфар  стоял  на  страже,  следя,  чтобы  нас  не  застали  за  этим  занятием,  а  ты  за  это  писал  для  его  обожаемой  принцессы  газели.  Ещё  припоминаю,  как  в  нашу  последнюю  встречу  он  куда-то  отлучился,  и  нас  с  тобой  застукал  другой  мой  брат  Сарнияр.
-  О  да!  И  это  по  его  вине  мы  расстались  на  долгие  годы.
Марджин  издала  горловой  звук,  похожий  на  смешок,  больно  задевший  Камала.
-  Он  потом  объяснил  мне,  что  разлучил  нас  для  нашего  же  блага.  Неизвестно,  куда  бы  нас  завели  эти,  невинные  на  первый  взгляд,  свидания,  а  ведь  у  них  не  могло  быть  никакого  продолжения.
-  Как  это?  -  опешил  Камал.  -  Что  ты  такое  говоришь,  Марджин?
-  Истинную  правду.  У  наших  отношений  не  было  будущего,  и  мы  поступили  благоразумно,  осознав  это  и  пойдя  каждый  своей  дорогой.
-  Как?!  -  вскрикнул  Камал.  -  Значит  ли  это,  что  ты  перечеркнула  в  своём  сердце  всё,  что  мы  вместе  пережили,  Марджин?
-  И  что  же  такого  мы  пережили,  Камал?
-  Как  это  что?  Любовь,  разумеется.
Девушка  возвела  глаза  к  небу,  дивясь  его  наивности.
-  О  какой  любви  ты  говоришь,  Камал?  Не  скрою,  мне  нравилось  с  тобой  целоваться,  я  благодарна  тебе  за  свой  первый  опыт.  Но  при  чём  здесь  любовь?
-  Нет,  это  не  может  быть  правдой!  -  воскликнул  Камал.  -  Это  всё  твой  брат,  пропади  он  пропадом!  Это  он  порушил  нашу  любовь!
-  Перестань  винить  его  во  всём,  -  возмутилась  Марджин.  -  Никакой  любви  не  было!  Я  всего  лишь  забавлялась  с  тобой.  Для  меня  это  была  игра,  игра  во  взрослых,  понимаешь?
-  Игра?!  -  завопил  Камал.  -  Ты  играла  со  мной,  Марджин?
-  Да,  -  подтвердила  она,  -  пока  брат  не  разъяснил  мне,  насколько  это  опасная  игра.
-  И  чего  тебе  было  опасаться,  Марджин?  Того,  что  ты  полюбишь  меня?
-  Нет,  что  я  потеряю  голову  и  отдам  тебе  то,  что  должна  сберечь  для  своего  супруга.
Камал  стремительно  шагнул  к  ней,  заставив  её  вжаться  в  колючую  изгородь.  На  лице  девушки  снова  появился  страх,  и  это  удержало  его  от  желания  привлечь  её  к  себе,  чтобы  теплом  своего  тела  растопить  лёд  между  ними.
-  Ты  напрасно  боялась  потерять  свою  невинность,  Марджин.  Если  бы  ты  отдала  её  мне  в  ту  давнюю  пору,  в  том  бы  не  было  беды.  Всё  равно  ты  принадлежала  бы  мне  одному.  Я  нашёл  бы  способ  добиться  тебя,  сколько  бы  твоих  братьев  не  вставало  между  нами.
-  Как  понимать  твои  слова?  -  взволновалась  девушка.  -  Ты,  должно  быть,  шутишь?
-  Мне  не  до  шуток,  Марджин.  Это  ты  шутила  со  мной,  а  я  всегда  серьёзно  относился  к  тебе,  что  и  помогло  мне  достичь  предела  моих  желаний.
-  Ради  бога,  объясни,  что  всё  это  означает?  -  воскликнула  Марджин.
-  Твой  отец  отдал  мне  тебя!  -  торжествующе  объявил  Камал.  -  Ты  напрасно  считала  нашу  любовь  невозможной.  А  я  не  зря  так  свято  верил  в  неё!
Испуг  на  лице  Марджин  сменился  горьким  разочарованием.
-  Мой  отец  отдаёт  меня  за  самого  неимущего  из  нашей  родни!  -  вскричала  она  и  в  отчаянии  швырнула  в  него  букетом.  -  Я  знала,  что  он  не  любит  меня,  но  не  подозревала,  что  до  такой  степени!  Что  же,  получается,  я  настолько  ничтожна  и  бесполезна,  что  он  не  мог  найти  мне  лучшего  применения?
Камал  был  совершенно  раздавлен  её  словами.  На  какое-то  время  у  него  даже  отнялся  язык,  но  как  только  речь  вернулась  к  нему,  он  сказал,  сдерживая  слёзы, подступившие  к  горлу:
-  Я  согласился  оказать  ему  важную  услугу  и  в  награду  за  неё  попросил  твоей  руки.  Но  если  бы  я  знал,  насколько  не  мил  тебе,  ни  за  какие  сокровища  не  сговорился  бы  с  ним.
-  Тебе  вначале  следовало  спросить  меня,  Камал,  согласна  ли  я  служить  тебе  наградой,  -  сердито  буркнула  Марджин.
-  Но  ничего  ещё  не  потеряно,  звезда  моя,  -  произнёс  он  и  разрыдался,  вспомнив,  как  нравилось  ей  раньше  это  милое  прозвище.  -  Я  откажусь  от  поручения  твоего  отца,  и  ты  сможешь  считать  себя  свободной.
Обливаясь  горючими  слезами,  Камал  помчался  в  приёмную  царя.  Но  как  он  ни  спешил,  Хусаим  опередил  его  и  доложил  Аль-Шукрейну  обо  всём,  что  произошло  в  саду  между  двумя  юными  созданиями.
Досадуя  на  Марджин  за  её  суровость  к  Камалу,  Аль-Шукрейн  успел  хорошо  подготовиться  к  его  визиту.  Пока  бедный  отвергнутый  юноша,  всхлипывая  на  каждом  слове,  изливал  свои  горести,  государь  слушал  их  вполуха;  любовная  воркотня  действовала  ему  на  нервы  как  зубовный  скрежет.  Когда  поток  слёз  и  жалоб,  наконец,  иссяк,  он  сказал,  возложив  руку  на  плечо  Камалу:
-  Не  раскисай,  дружок.  Ты  сам  во  всём  виноват:  свалился  как  снег  на  голову  Марджин,  вернее,  налетел  на  неё  из-за  угла  как  разбойник.  Вывалил  всё  залпом,  не  дав  ей  времени  опомниться.  Уже  одно  твоё  появление  через  много  лет  стало  для  неё  потрясением.  А  всё  прочее  -  признание  в  любви  и  предложение  руки  -  следовало  отложить  до  другого  раза.
-  Никакого  другого  раза  не  будет,  повелитель,  -  заявил  Камал.  -   Я  пришёл  сказать  вам,  что  отказываюсь  от  вашего  поручения  и  готов  идти  за  это  в  тюрьму.  Всё  равно  без  вашей  дочери  мне  жизнь  не  в  радость.
-  Погоди,  погоди,  Камал... Ты  что  же,  вот  так  легко  сдаёшься,  без  борьбы?
-  Не  вижу  смысла  бороться  за  женщину,  которая  меня  не  любит.
-  Но  с  чего  ты  взял,  что  Марджин  тебя  не  любит?
-  Она  дала  мне  это  понять.
-  Но  не  сказала  об  этом  прямо?
Камал  смутился,  вспоминая  свой  разговор  с  царевной.
-  Нет.  Её  глаза,  лицо,  манера  держаться  сказали  за  неё.  У  меня  было  такое  чувство,  словно  меня  окатили  ледяной  водой.
-  А  какой  реакции  ты  от  неё  ожидал?  Моя  дочь  весьма  благонравная  девица,  а  не  тот  бесёнок,  каким  ты  помнишь  её.  Дай  ей  время  прийти  в  себя,  Камал,  разобраться  в  своих  чувствах.
-  Она  обижена  вашим  пренебрежением,  государь.  Ей  хочется  быть  полезной  трону.
-  А  чего  хочешь  ты,  Камал?  Чтобы  я  отдал  Марджин  нашим  гостям  с  Кавказа?
-  О  нет!  -  вскрикнул  юноша;  сердце  его  болезненно  сжалось  при  упоминании  о  черкесах.
-  Но  так  случится,  если  ты  откажешься  от  Марджин.
-  Она  презирает  меня!  -  всхлипнул  Камал.  -  Считает  нищим  босяком,  голодранцем!
-  Ну,  эту  беду  мы  поправим,  -  добродушно  усмехнулся  государь.  -  Я  дам  тебе...
-  Мне  не  нужны  ваши  деньги!  -  гневно  оборвал  его  юноша.
-  А  кто  говорит  о  деньгах?  Я  имел  в  виду  место,  какое  ты  мог  бы  занять,  глупыш.  Хочешь  вернуться  губернатором  в  свой  родной  город?
-  А  как  же  мой  зять  Амиран?
-  Я  пересажу  его  в  Аба-Сеуд.  Там  до  сих  пор  нет  губернатора.  Ну,  как  тебе  нравится  моё  предложение?
Камал  поразмыслил  и  согласился  с  царём,  что  такой  пост,  как  губернаторство  в  Аль-Акик,  поможет  ему  подняться  в  глазах  его  любимой.
-  Вот  и  чудненько.  А  теперь  займись,  наконец,  моим  поручением.
Камал  удалился  из  приёмной,  воспрянув  духом.  Всё  будет  иначе,  твердил  он  себе,  спускаясь  по  парадной  лестнице,  всё  будет  иначе,  когда  он  займёт  приличествующее  его  происхождению  место.  Марджин  посмотрит  на  него  другими  глазами,  восторженными  или  даже  влюблёнными,  а  ради  этого  он  был  готов  на  всё,  включая  и  убийство.
Немного  побродив  по  городу,  Камал  свернул  в  лавку  Сун  Янга,  который  уже  много  лет  продавал  в  ней  свои  снадобья,  пользовавшиеся  большим  спросом  у  населения.  Его  жена  Гюльфем  помогала  ему  по  мере  сил.  Они  жили  вдвоём  в  том  же  доме,  где  располагалась  лавка.  Детей  у  них  не  было,  а  учеников  Сун  Янг  давно  не  брал.
Войдя  в  чисто  убранную  переднюю,  Камал  принялся  громко  звать  хозяина,  который  принимал  посетителей  за  расписанной  китайскими  иероглифами  переборкой.
-  Сун  Янг!  Это  я,  Камал!
Решётчатые  перегородки,  заменявшие  в  доме  двери,  разъехались  в  стороны.  В  переднюю  вплыл  всё  такой  же  тощий  Сун  Янг,  одетый  в  длиннополый  балахон  алхимика,  на  котором  вырисованные  магические  формулы  сливались  с   разноцветными  пятнами  от  кислот.
-  Камал,  мой  мальчик!  -  обрадовался  он,  открывая  юноше  объятия.
Нежданный  гость  позволил  себе  насладиться  радостью  встречи  со  своим  исцелителем.
-  Гюльфем!  -  крикнул  Сун  Янг.  -  Закрой  лавку  и  принеси  нам  чай!
Они  перешли  в  гостиную  и  расположились  на  одной  из  плетёных  циновок,  заменявших  в  доме  китайца  традиционные  низкие  диваны.
-  Ну,  рассказывай,  мой  мальчик,  какими  судьбами...  -  начал  Сун  Янг,  с  любопытством  оглядывая  своего  бывшего  пациента.
Камал  не  успел  рта  раскрыть,  как  перегородки  раздвинулись,  и  в  гостиную  вступила  жена  китайца  Гюльфем.  Она  была  ещё  молода  и  всё  ещё  дивно  хороша  собой.  Камал  невольно  залюбовался  ею.  Странно  было  видеть  такую  женщину  здесь,  на  задворках,  когда  и  в  царском  дворце  нечасто  встретишь  подобную.
Гюльфем  разлила  китайский  зелёный  чай  по  двум  большим  пиалам  из  китайского  фарфора  и  хотела  удалиться,  но  муж  удержал  её  за  широкий  рукав.
-  Знакомься,  Гюль,  это  Камал,  благодаря  которому  я  остался  в  Аравии.  Я  лечил  его,  как  и  нашу  госпожу,  «живой  водой»  из  Эль-Хаса  с  согласия  Сарнияра  Измаила.
Но  Гюльфем  не  подняла  глаз  на  юношу,  и  по  всему  было  видно,  что  этот  разговор  ей  не  слишком  приятен.
-  Я  так  благодарен  вам,  Сун  Янг!  -  с  чувством  молвил  Камал,  прихлёбывая  довольно  безвкусный  напиток.  -  Вы  вернули  моим  рукам  способность  создавать,  творить...  В  ту  пору,  когда  они  не  действовали,  я  всерьёз  увлёкся  поэзией.  Это  было  сплошное  мучение.  Когда  на  меня  нападал  стих,  я  не  мог  сам  перенести  свои  мысли  на  бумагу.  Моя  нянька  не  умела  писать,  а  наставник  не  всегда  был  под  рукой.  Только  с  вашим  появлением  я  смог  развить  свои  таланты.  Я  ваш  вечный  должник,  Сун  Янг.
-  Ну,  полно,  мой  мальчик,  -  растрогался  китаец.  -  Расскажи  лучше,  что  за  оказия  привела  тебя  обратно  в  столицу.  Ты  ведь  все  эти  годы  провёл  в  Аль-Акик?
-  Да,  я  получал  там  образование,  а  когда  закончил  учёбу,  меня  вызвали  ко  двору.  Государь  открыл  в  Алькадире  посольский  дом,  потому  что  многие  иноземные  властители  начали  проявлять  интерес  к  Румайле.  Меня  поставили  заведовать  им  и  принимать  гостей  страны.  Сейчас  это  черкесы,  прибывшие  сватать  юную  царевну  Марджин.  Вот  только  дом,  отведённый  для  приёма  чужеземцев,  длительное  время  пустовал,  и  на  днях  я  обнаружил  в  погребе  крысиное  гнездо.
-  Что  ж,  мой  мальчик,  -  вставил  Сун  Янг,  -  эта  нечисть  не  щадит  и  благородные  дома!
-  Я  зашёл  к  вам  попросить  отравы,  -  продолжал  Камал,  -  чтобы  избавиться  от  мерзких  грызунов.  Я  не  прислал  за  ней  слуг,  потому  что  хотел  повидаться  с  вами  и  ещё  раз  выразить  свою  благодарность  за  всё,  что  вы  сделали  для  меня.
Закончив  рассказ,  он  вздохнул  с  облегчением  -  придуманная  им  история  прозвучала  вполне  правдоподобно.
Сун  Янг  сочувственно  улыбнулся.
-  Конечно,  дитя  моё,  я  помогу  тебе  избавиться  от  непрошеных  гостей.  Я  имею  в  виду  крыс,  а  не  черкесов,  -  прибавил  он,  ухмыляясь,  и  Камал  тоже  был  вынужден  улыбнуться,  хотя  шутка  китайца  вовсе  не  показалась  ему  остроумной.
В  это  время  в  дверь  лавки  постучали.  Гюльфем  пошла  открывать.  Через  пару  минут  в  гостиную  вошёл  мужчина  в  сильно  запылившемся  дорожном  плаще.  В  руках  он  держал  седельную  сумку  из  грубой  холстины.
-  Мансур!  -  узнал  приезжего  китаец.  -  Вы  из  крепости  Алиф?
-  Да,  -  ответил  гонец,  принимая  из  рук  Гюльфем  чашу  с  холодной  водой.  -  Меня  прислал  Сарнияр  Измаил.
Гюльфем  прижалась  внезапно  вспыхнувшим  лицом  к  перегородке,  приятно  холодившей  ей  кожу.
-  Чего  желает  от  меня  Любимец  Турка?  -  осторожно  спросил  Сун  Янг;  эта  кличка  прочно  прилепилась  к  его  высочеству  после  заключения  мира  с  Сиятельной  Портой.
-  Его  жена  всерьёз  занемогла,  -  объяснил  Мансур.  -  Она  на  сносях,  как  вам  известно,  скоро  ей  рожать,  а  живущий  в  крепости  врач  ничем  не  может  облегчить  её  недуг.  Паша  очень  тревожится  за  свою  жену,  и  послал  меня  к  вам  в  надежде,  что  в  вашей  лавке  отыщется  какое-нибудь  чудодейственное  средство  для  неё.
-  Конечно,  -  кивнул  Сун  Янг,  -  я  недавно  разработал  один  эликсир  специально  для  беременных  женщин.  Он  наверняка  ей  поможет.
-  А  вы  уже  опробовали  его  на  ком-нибудь?  -  спросил  Мансур.
-  Ещё  не  успел,  но  это  средство  совершенно  безвредное.
-  Хорошо,  если  так,  потому  что  паше  очень  важен  этот  ребёнок.  Он  не  хотел  бы  его  потерять.
-  Уверяю  вас,  Мансур,  мой  эликсир  безопасен  как  для  матери,  так  и  для  плода.  Не  хотите  освежиться  с  дороги,  пока  я  спущусь  за  ним  в  подвал?
-  С  удовольствием,  а  то  я  весь  провонял  своим  и  конским  потом,  пока  добирался  сюда.
-  Пойдёмте,  я  провожу  вас  в  нашу  мыльню.
Любитель  омовений  повернулся  к  перегородке  и  встретился  взглядом  с  Гюльфем,  которая  смущённо  улыбнулась  старому  знакомому.
-  А  как  поживает  маленький  Даниял?  -  осведомилась  она.  -  Всё  так  же  любит  засахаренные  фрукты?
-  Обожает,  -  невольно  улыбнулся  гонец.  -  Паша  боится,  как  бы  он  не  растолстел  от  своей  любви  к  восточным  сладостям.
-  У  нас  в  доме  есть  лимоны  и  апельсины,  -  вспомнила  Гюльфем.  -  Я  сейчас  приготовлю  его  любимые  засахаренные  дольки.
-  Не  беспокойтесь,  ханум,  -  возразил  скороход.  -  В  садах  Алиф  растёт  много  плодовых  деревьев.  Там  есть  апельсины  и  лимоны,  и  финики,  и  инжир,  и  айва.
-  А  каштаны?  -  спросила  Гюльфем.  -  Каштаны  там  наверняка  не  растут.
-  Верно,  ханум.  Каштанов  там  нет.
-  В  таком  случае,  я  пошлю  Даниялу  очищенные  каштаны.  Пусть  вместо  засахаренных  фруктов  будут  засахаренные  орешки.
-  Может  быть,  не  стоит,  ханум?  -  неодобрительно  сощурился  Мансур.
-  Ну,  что  вы!  Как  можно  не  использовать  случай  передать  гостинчик  для  сына  паши!  Он  не  забудет  меня,  когда  взойдёт  на  трон  Румайлы.
-  Это  случится  ещё  очень  нескоро,  ханум,  -  усмехнулся  гонец.  -  Прежде  ему  придётся  уступить  этот  трон  своему  папеньке.
Молодая  женщина  потянулась  к  его  уху  и  сказала,  снизив  голос  до  шёпота:
-  Умоляю,  засвидетельствуйте  моё  почтение  паше!  Передайте,  что  гостинец  его  сыну  я  приготовила  собственноручно!
-  Хорошо,  ханум,  -  со  вздохом  согласился  Мансур,  вспомнив,  сколько  записок  и  писем  любовного  содержания  доставил  ей  в  своё  время  от  его  высочества.  Кто  знает,  возможно,  ему  будет  приятно  получить  весточку  от  бывшей  возлюбленной.
Пока  они  перешёптывались,  Сун  Янг  ревниво  наблюдал  за  ними.  В  нетерпении  тряхнув  бородой,  он  поторопил  гонца:
-  Пойдёмте  же,  Мансур.  Не  сочтите  за  грубость,  но  от  вас,  и  правда,  разит  потом,  как  от  конюшни.
Мужчины  и  Гюльфем  скрылись  за  перегородкой,  оставив  Камала  одного.  Через  несколько  минут  Сун  Янг  вернулся,  неся  в  одной  руке  маленький  алебастровый  кувшин,  а  в  другой  мешочек  из  выбеленного  льна.
-  Это  тебе,  Камал,  -  сказал  он,  протянув  ему  мешочек.  -  А  это  для  Мансура,  -  он  опустил  кувшинчик  на  циновку  рядом  с  дорожной  сумой  скорохода,  которую  тот  оставил  в  гостиной.
Китаец  хотел  продолжить  чаепитие,  но  тут  вернулась  его  жена  с  большой  миской  в  руках,  прикрытой  оловянной  крышкой.  Сун  Янг  с  любопытством  заглянул  под  крышку  и  скорчил  кислую  мину.
-  Сахара  маловато,  жена,  -  заметил  он,  поджав  блеклые  от  аскезы  губы.  -  До  Алиф  путь  не  близок.  Надо  бы  прибавить  консерванта,  чтобы  твой  гостинец  не  испортился  в  дороге.
-  Много  класть  нельзя,  -  возразила  Гюльфем.  -  Ты  же  слышал,  что  сказал  Мансур:  малыш  Даниял  и  без  того  склонен  к  полноте.
-  Да?  С  чего  тогда  ты  вздумала  подсластить  ему  жизнь?  -  съязвил  Сун  Янг.
-  Давай  спросим  у  твоего  гостя,  -  примирительно  предложила  его  жена.
Она  протянула  миску  Камалу,  принявшему  её  из  рук  хорошенькой  женщины  с  заметным  смущением.
-  Сделайте  одолжение,  господин,  разрешите  наш  спор,  -  попросила   его  Гюльфем.  -  Попробуйте  лакомство  и  скажите:  как,  по-вашему,  хватает  в  нём  сахара  или  нет?
Камал  подцепил  двумя  пальцами  калёный  орешек  и  тщательно  его  разжевал.  Хотя  яство  оказалось  достаточно  сладким,  он  с  извиняющейся  улыбкой  решил  семейный  спор  в  пользу  Сун  Янга.  До  этой  минуты  его  мысли  витали  где-то  далеко,  но  просьба  Гюльфем  дала  им  новое  направление  и  помогла  найти  решение  стоявшей  перед  ним  задачи,  которая  казалась  ему  почти  неразрешимой.
-  Пойду  колоть  сахарную  голову,  -  понуро  произнесла  Гюльфем.
-  Я  тебе  помогу,  -  вызвался  китаец.
-  Сама  справлюсь,  -  отмахнулась  молодая  женщина.
-  Ни  в  коем  случае,  -  возразил  Сун  Янг,  -  ты  можешь  порезаться  ножом.
Они  вместе  отправились  на  кухню.  Оба  были  так  взвинчены,  что  забыли  забрать  у  Камала  миску  с  каштанами.  Семейная  ссора  вспыхнула,  едва  за  ними  задвинулись  перегородки.
-  К  чему  эти  дары,  жена?  -  долетел  до  юноши  высокий  фальцет  китайца.  -  Чьё  внимание  ты  надеешься  ими  привлечь?
Гюльфем  что-то  ответила  на  это,  но  её  слов  Камал  уже  не  расслышал.  Глаза  его  были  прикованы  к  миске,  которую  он  держал  в  руках.
-  Я  могу  исполнить  поручение  царя,  не  сходя  с  места,  -  прошептал  он  и  призвал  себе  на  помощь  тёмные  силы,  потому  что  Аллах  не  внемлет  тому,  кто  замышляет  злодейство.
Закончив  своё  воззвание  к  Князю  Тьмы,  Камал  начал  действовать.  Поспешно  развязав  мешочек  с  крысиным  ядом,  что  принёс  Сун  Янг,  он  аккуратно  высыпал  часть  его  содержимого  в  кувшин  с  эликсиром,  тряхнул  им  до  полного  растворения  порошка  и  закрутил  пробку.  Затем  выхватил  из-за  пояса  кинжал,  подцепил  остриём  малую  толику  порошка  и  присыпал  им  каштаны,  медленно  впитавшие  яд.
Чуть  позже  в  гостиную  воротились  Сун  Янг  и  его  жена  со  щепоткой  колотого  сахара  в  руке.  Камал  глянул,  как  она  обсыпает  им  каштаны,  и  его  чуть  не  стошнило  в  пиалу  с  остывшим  зелёным  чаем.  Он  не  стал  ждать,  когда  вернётся  из  мыльни  Мансур,  чтобы  увидеть  своими  глазами,  как  гонец  опустит  в  дорожную  сумку  кувшин  с  отравленным  эликсиром  и  лакомство,  пропитанное  ядом.  Неодолимая  сила  влекла  его  как  можно  дальше  от  этого  гостеприимного  жилища,  которое  он  осквернил  своим  визитом.  Попрощавшись  с  хозяевами,  Камал  выскочил  из  лавки  на  людную  улицу  и  поспешил  домой.
В  саду  посольского  дома  он  тщательно  закопал  свой  кинжал  с  потемневшим от  яда  лезвием  и  кушак,  с  которым  он  соприкасался,  взбодрил  себя  тремя  чашечками  свежесваренного  кофе  и  помчался  к  царю,  полный  надежд  на  скорую  свадьбу  с  Марджин.
Государь  принял  его,  сгорая  от  любопытства.  Нукеры  уже  донесли  ему  о  том,  что  Камал  посетил  китайскую  лавку,  а  также  о  приезде  Мансура.  Эти  новости  привели  владыку  в  неописуемое  волнение.  Ему  так  не  терпелось  узнать  все  подробности,  что  когда  появился  Камал,  он  даже  поднялся  с  трона  ему  навстречу.
-  Всё  сделано,  повелитель!  -  с  гордостью  провозгласил  Камал.  -  Почитайте,  они  уже  покойники,  жена  вашего  сына  и  внук.  Ничто  не  спасёт  их,  ибо  сам  Азраил,  Чёрный  Ангел  Смерти,  состряпал  для  них  своё  кушанье.
Он  рассказал  всё,  как  было,  не  упустив  ни  одной  детали.
-  Какое  счастье,  что  мне  не  придётся  ехать  в  Алиф,  и  никто  меня  не  заподозрит!  -  ликовал  юноша.
-  Конечно,  -  согласился  царь,  -  никто  не  заподозрит  тебя,  Камал,  пока  мой  сын  не  вспомнит,  кто  вскормил  его  малышу  отравленные  каштаны.
-  Это  будет  няня  Данияла,  -  не  совсем  уверенно  произнёс  Камал.
-  И  кто  напоил  его  жену  отравленным  эликсиром,  -  продолжал  государь  таким  ровным  спокойным  голосом,  что  Камалу  стало  слегка  не  по  себе.
-  Её  служанка!  -  воскликнул  он.
-  Конечно,  -  снова  согласился  с  ним  царь,  -  эти  женщины  первыми  вызовут  подозрение,  но  мой  сын  скоро  разберётся,  что  у  них  не  было  мотива  убивать  его  жену  и  ребёнка.  Как  ты  думаешь,  когда  цепочка  его  умозаключений  дойдёт  до  Сун  Янга,  вспомнит  ли  этот  китаец,  что  ты  просил  у  него  отравы  для  крыс  в  тот  же  час,  когда  в  лавку  заглянул  скороход?
-  Сун  Янг  никогда  не  выдаст  меня!  -  вскричал  юноша.
-  А  его  жена?  -  лукаво  прищурился  царь.  -  А  Мансур,  у  которого  нет  причин  тебя  выгораживать?
-  Он  не  знает,  зачем  я  приходил  к  Сун  Янгу.
-  Зато  жена  китайца  знает.
-  Я  убью  эту  женщину!  -  завопил  Камал,  кидаясь  к  двери,  но  тут  чьи-то  сильные  волосатые  лапищи  схватили  его  и  пригнули  к  полу,  заведя  ему  руки  за  спину  так,  что  он  не  мог  пошевельнуться.
С  трудом  приподняв  голову,  он  увидел  справа  и  слева  от  себя  Хасана  и  Хусаима,  крепко  державших  его  с  двух  сторон.
-  Ты  никуда  не  пойдёшь,  -  сказал  Аль-Шукрейн,  склонившись  над  ним.  -  Труден  лишь  первый  шаг,  да,  Камал?  Теперь  ты  готов  убивать  всех  подряд:  и  жену  своего  благодетеля,  и  самого  благодетеля,  если  он  попытается  тебе  помешать?  Может,  и  меня,  своего  повелителя?
-  Нет-нет,  что  вы  такое  говорите!  Боже  праведный!
Камал  залился  слезами.  От  нервного  перенапряжения  у  него  пошла  носом  кровь.
-  Умоляю,  отпустите  меня,  государь!  -  всхлипнул  он,  задыхаясь  от  слёз.
-  Нет,  дружочек  мой.  Я  не  могу  тебя  отпустить.  Ты  не  умеешь  держать  себя  в  руках.  Быть  может,  ты  и  на  язык  столь  же  невоздержан.  Я  выпущу  тебя,  а  ты  сболтнёшь  кому-нибудь,  как  тебя  вынудили  отравить  внука  и  невестку  царя?
-  Я  буду  молчать,  государь!  Я  буду  молчать!
-  У  тебя  слишком  слабые  нервы,  мой  мальчик.
-  Я  убегу,  владыка!  Убегу  туда,  где  меня  никто  не  найдёт!
-  Куда,  глупыш?
-  В  Голконду,  к  моему  другу  Зигфару.  Он  зовёт  меня  на  свадьбу,  и  я  укроюсь  в  Голконде.  Вы  больше  никогда  обо  мне  не  услышите.
Аль-Шукрейн  на  секунду  задумался.  На  его  тонких  губах  возникла  коварная  усмешка.
-  Ты  подсказал  мне  гениальную  идею,  Камал,  как  заманить  моего  сына  в  Индию.  Благодарствую  за  неё,  мой  мальчик.
Он  подал  знак  своим  нукерам,  и  те  живо  извлекли  из  карманов  своих  шаровар  чёрные  шёлковые  шнурки.  Камал  понял,  что  сейчас  произойдёт  и  стал  увёртываться  с  обезьяньей  ловкостью,  одновременно  стараясь  сбросить  насевших  на  него  с  двух  сторон  палачей.
-  Государь!  Государь!  -  хрипел  он  перекошенным  в  смертельном  ужасе  ртом.  -  А  как  же  ваше  слово,  владыка?
Аль-Шукрейн  повернулся  к  нему  со  сладкой  улыбкой  на  лице.
-  Какое  слово,  малыш?  -  ласково  спросил  он.
-  Вы  обещали  отдать  мне  Марджин.
Царь  разразился  демоническим  смехом,  ударившим  по  натянутым  нервам  Камала.
-  И  ты  всерьёз  думал,  дурачок,  что  я  отдам  свою  дочь  за  убийцу?
-  Вы  клятвопреступник  и  подстрекатель,  -  прошипел  Камал,  оставив  бесполезную  попытку  вырваться  из  рук  палачей.  -  Я  проклинаю  вас  и  буду  ждать  в  преисподней...
Он  не  успел  договорить,  так  как  Хусаим,  который  был  сильнее  Хасана,  вспрыгнул  на  плечи  юноше  и  сломал  ему  шейные  позвонки.

-  Как  ты  чувствуешь  себя,  любимая?  -  с  тревогой  спросил  Сарнияр,  склонившись  над  постелью  жены.
Сервиназ  слабо  улыбнулась  и  протянула  ему  обе  руки.
-  Уже  лучше,  мой  лев,  гораздо  лучше.
Он  прижал  к  губам  её  тонкие  пальчики  и  нежно  поцеловал.
-  Скоро  Мансур  привезёт  какой-нибудь  чудо-бальзам  от  китайца,  и  ты  окончательно  поправишься.  Он  волшебник,  этот  Сун  Янг,  любимая!
-  Я  много  слышала  о  нём,  мой  лев.
-  Он  чуть  не  стал  мне  врагом,  но,  несмотря  на  это,  я  доверяю  ему  больше,  чем  всем  другим  докторам.
Сервиназ  сдвинула  брови,  и  Сарнияр  чмокнул  её  в  образовавшуюся  складку  между  ними.
-  Как  это  понимать,  мой  лев?  Ты  доверяешь  мою  жизнь  врагу?
-  Не  тревожься,  любимая.  Поверь,  этот  человек  не  меньше  моего  заинтересован  в  том,  чтобы  ты  оставалась  в  добром  здравии.
-  Сколько  же  у  тебя  тайн,  -  погрозила  ему  пальчиком  Сервиназ.  -  Но  мужчины  не  должны  быть  загадочными,  это  женская  особенность,  мой  лев.  Вы  и  без  того  всё  забрали  себе.
-  Оставив  вам,  женщинам,  одно  неоспоримое  преимущество  перед  нами,  -  отметил  Сарнияр.
-  Какое  же?
-  Талант  украшать  нашу  жизнь  своим  присутствием,  любимая.  Я  так  благодарен  судьбе  за  то,  что  она  подарила  мне  тебя,  Сервиназ.  Пусть  наше  знакомство  состоялось  в  совсем  не  романтической  обстановке,  это  не  помешало  мне  стать  счастливым  рядом  с  тобой  и  нашими  детьми.
-  Я  тоже  безмерно  счастлива  с  тобой,  мой  лев,  -  произнесла  Сервиназ,  склонив  прелестную  головку  ему  на  плечо.
Прикрыв  глаза,  Сарнияр  ласково,  но  настойчиво  отыскал  губами  тёплые  губы  жены.  Они  слились  в  поцелуе,  который  не  был  пылким,  так  как  это  не  соответствовало  бы  моменту,  зато  был  исключительно  трепетным  и  нежным.
Сарнияр  придерживал  голову  Сервиназ  рукой,  перебирая  пальцами  её  тонкие  золотистые  волосы.  Ей  было  так  хорошо  и  уютно  в  его  объятиях,  благоухающих  сандаловым  маслом,  что  она  чувствовала,  как  предродовая  слабость  отступает  перед  силой  их  обоюдной  любви.  Он  вытянул  руку  и  нежно  погладил  её  большой  живот,  ощутив,  как  тревожно  закопошилось  под  его  пальцами  крохотное  существо.
-  Наш  малыш  разбушевался,  -  улыбнулся  Сарнияр.  -  Наверняка  это  мальчик:  уж  очень  сильно  бьёт  ножками.  Возможно,  хочет  мне  показать,  что  он  такой  же  мужчина,  как  я.
-  А  может  быть,  он  ревнует,  мой  лев,  -  предположила  Сервиназ,  -  и  ему  не  по  вкусу,  когда  ты  ласкаешь  меня?  Наверное,  пока  он  у  меня  в  утробе,  ему  не  хочется  ни  с  кем  делить  мою  любовь.
-  Если  так,  придётся  ему  привыкать  уже  сейчас,  пока  он  у  тебя  в  утробе,  к  тому,  что  любовь  его  матери  принадлежит  не  только  ему,  но  также  и  его  отцу,  сестре  и  братьям.
Царевич  снова  потянулся  губами  к  её  губам,  но  Сервиназ  прижала  к  ним  пальчик,  и  поцелуй  пришёлся  на  него.
-  Всё  же  дай  этому  ревнивцу  успокоиться,  мой  лев,  не  то  он  и  мне  не  даст  покоя.
-  Так  и  быть,  мой  ангел,  уступим  ему  на  этот  раз,  -  согласился  Сарнияр,  и  оба  весело  рассмеялись.
Царевич  поднялся  с  постели  жены  и  выглянул  в  распахнутое  окно.
-  Пойду,  прогуляюсь  по  саду  с  нашими  малышами,  -  решил  он.  -  Сегодня  такая  чудесная  весенняя  погода,  солнышко  греет  умеренно,  и  с  моря  дует  свежий  ветерок.
-  Я  тоже  хочу  на  прогулку!  -  капризно  надула  губы  Сервиназ.
-  Нельзя,  моя  нежная  лилия,  -  возразил  царевич.  -  Врач  предписал  тебе  постельный  режим.
-  Но  я  не  буду  бродить  по  саду.  Мне  хочется  просто  посидеть  на  солнышке,  полюбоваться  на  наших  малышей.
-  Ну,  хорошо,  -  согласился  Сарнияр,  -  только,  чур,  недолго.
Он  бережно  завернул  жену  в  тонкое  одеяло,  легко  поднял  её  на  руки  и  вынес  в  сад.  Сервиназ  указала  ему  удобное  местечко  под  пальмой.
-  Хочу  посидеть  здесь,  мой  лев.  Сюда  не  проникают  прямые  лучи.
Сарнияр  усадил  её  под  раскидистым  деревом,  подложив  ей  под  спину  подушку,  которую  прихватил  с  собой  из  спальни.  Потом  вышел  на  аллею  и  громко  позвал:
-  Эй,  Икбал,  Наргиз,  Даниял!  Немедленно  выходите  на  прогулку.  Мы  с  матушкой  ждём  вас.
В  ответ  донёсся  радостный  детский  визг.  Тяжёлые  двойные  двери  дома  распахнулись  настежь.  Первым  во  двор  выскочил  шестилетний  Даниял,  упитанный  круглощёкий  малыш  с  такими  же,  как  у  матери  золотисто-русыми  волосами  и  янтарными  глазами.
Следом  за  ним  из  дома  чинно  вышли  Икбал  и  его  молочный  брат  Абдулла.  То,  что  они  были  неразлучны,  как  два  пальца  на  одной  руке,  казалось  для  всех  окружающих  непостижимой  загадкой,  ибо  они  были  несхожи,  словно  день  и  ночь,  мука  и  сажа,  вода  и  масло.  Светлый,  как  снятые  сливки  Икбал  и  чёрный,  как  эбеновое  дерево  Абдулла  любили  друг  дружку  крепче  и  нежнее,  чем  братья-близнецы.
Последними  на  прогулку  выбрались  четырёхлетняя  дочь  Сарнияра,  черноглазая,  смугленькая  Наргиз,  её  няня  Янфеда  и  няня  мальчишек  Зальфия.
-  О,  мамочка,  ты  здесь!  -  обрадовался  Даниял,  заметив  сидевшую  под  пальмой  Сервиназ,  и  со  всех  ног  устремился  в  её  приветливые  объятия.  -  Наконец-то  ты  вышла  из  своих  покоев!  Мне  так  тебя  не  хватало,  пока  ты  болела,  мамулечка!
Сервиназ  с  ласковой  улыбкой  привлекла  сына  к  своей  налившейся  материнским  соком  груди.
Наргиз  с  громким  визгом  метнулась  к  отцу  и  еле  охватила  крохотными  ручонками  его  ногу  в  высоком  кавалерийском  сапоге.  Он  наклонился  к  малышке  и,  подхватив  её  на  руки,  понёс  к  большой  клумбе  с  посаженными  ею  собственноручно  нарциссами,  чьё  имя  она  получила  за  тёплый  золотистый  оттенок  своей  кожи.  Оказавшись  у  клумбы,  она  тут  же  вооружилась  игрушечной  лейкой  и  принялась  поливать  из  неё  свои  любимые  цветочки,  а  Сарнияр  помогал  ей  набирать  воду  из  большой  деревянной  кадки.
Икбал  и  Абдулла  начали  перекидываться  парусиновым  мячом  с  таким  видом,  будто  они  уже  совсем  взрослые  и  вполне  могут  обойтись  без  родительского  внимания.
-  Ах!  -  умилилась  няня  девочки,  молоденькая  Янфеда,  следя  глазами  за  сценой,  происходившей  у  клумбы.  -  Ты  только  посмотри,  Зальфия,  до  чего  же  мило  они  смотрятся  вместе.  Сразу  видно,  что  это  отец  и  дочь.
-  И  что  в  этом  удивительного?  -  пожала  плечами  Зальфия.  -  Она  его  уменьшенная  копия.
-  Но  девочка  должна  быть  похожа  на  мать,  -  заявила  Янфеда.  -  А  бедняжечка  Наргиз  ничего  не  взяла  от  своей  матери-красавицы.  Боюсь,  что  она  останется  всего  лишь  миленькой,  не  более  того.
-  Что  не  помешает  ей  стать  счастливой,  вот  увидишь.
-  Зато  малыш  Даниял  весь  в  свою  матушку,  -  продолжала  Янфеда.  -  Зачем  мальчишке  красота?  Всё-таки  природа  порой  выкидывает  чудные  коленца!  Хи-хи-хи!  Папина  дочка  и  маменькин  сынок!
Зальфия  недовольно  нахмурилась.
-  Ты  бы  поменьше  рассуждала  о  том,  что  до  тебя  не  касается,  глупая  девчонка.  Господам  могут  прийтись  не  по  вкусу  такие  высказывания.
-  Кажется,  ты  не  вполне  понимаешь,  о  чём  я  толкую,  Зальфия.  Обрати  внимание,  как  Данияла  тянет  к  матери,  а  Наргиз  -  к  отцу.  Чем  ещё  это  объяснить,  если  не  ошибкой  природы?  Ведь  в  идеале  всё  должно  быть  наоборот.  И  как  нам  воспитать  в  девочке  женские  качества,  а  в  мальчишке  мужские,  если  они  берут  себе  в  пример  не  того,  кого  следует?  А  господа  смотрят  на  это  сквозь  пальцы,  а  если  говорить  откровенно  -  с  удовольствием,  хотя  должны  бы  призадуматься.
Зальфия  попыталась  посмотреть  на  эту  проблему  глазами  своей  товарки.
-  Может,  ты  где-то  и  права,  Янфеда,  -  признала  она,  -  но  нам  всё  же  не  следует  обсуждать,  а  тем  более,  осуждать  их  поведение.  Они  любят  в  равной  степени  своих  чад  и  лишь  отдают  предпочтение  тем,  в  ком  видят  своё  отражение.  У  тебя  ещё  нет  своих  детей,  ну  а  мне,  как  матери,  это  кажется  естественным  и  вполне  в  духе  родителей.
-  Зато  маленький  Икбал  выглядит  и  ведёт  себя,  будто  юный  джигит,  -  восхищённо  отметила  Янфеда,  и  сердце  её  товарки  переполнила  тайная  гордость.  -  А  ведь  он  всего  на  год  старше  Данияла.  Вот  уж  кто  с  честью  носил  бы  корону  Румайлы,  не  уродись  он  ублюдком.
Зальфия  побелела  как  полотно  и  судорожно  впилась  ногтями  в  руку  Янфеды.
-  Ты  что,  совсем  умом  тронулась,  дура  малахольная?!  -  взвизгнула  от  боли  девушка.
-  Нет,  это  ты  лишилась  ума,  если  повторяешь  чьи-то  глупые  сплетни!  Икбал  такой  же  сын  паши,  как  и  Даниял.
-  Ага,  как  бы  ни  так!  -  злобно  выпалила  Янфеда.  -  Уж  я-то  знаю!  Шила  в  мешке  не  утаишь!
-  И  что  ты  знаешь,  зловредная  пигалица?
-  Всё!  У  паши  была  любовница,  которая  выдала  своего  ублюдка  за  его  сына.  И  он  ей  поверил,  потому  и  взял  мальчишку  в  свой  дом.  Но  вскоре  распутницу  прибрал  Азраил.  Перед  смертью  она  созналась  паше  в  обмане.  Только  он  успел  привязаться  к  малышу  и  продолжал  его  воспитывать  как  собственного  сына.
-  Это  ложь!  -  с  болью  в  сердце  проговорила  Зальфия.  -  Всё,  от  первого  до  последнего  слова  -  враньё!  Всё  было  совсем  не  так!
-  Тебе-то  откуда  знать?  -  презрительно  фыркнула  Янфеда.
-  Кому  же  и  знать,  как  не  мне!  Ведь  Икбал...  мой  сын,  Янфеда!  И  он  рождён  в  законном  браке.  Слышишь,  ты,  сплетница?  Мой  сын  не  приблудный!  Не  приблудный!
-  Твой  сын?  -  От  безмерного  удивления  Янфеда  зацокала  языком,  как  цикада.  -  Но  как  это  возможно?  Он  же  ровесник  твоего  Абдуллы.  Ты  кормила  их  грудью  в  одно  и  то  же  время.  Выходит,  что  они  кровные,  а  не  молочные  братья?  Конечно,  природа  щедра  на  сюрпризы,  но  не  до  такой  же  степени.  Близнецы  не  могут  так  сильно  разниться:  один  белый,  другой  чёрный.  Ой,  только  не  говори  мне,  что  Икбал  пророс  из  семени  паши,  а  Абдулла  -  из  семечка  Бехрама.
-  Абдулла  мне  не  сын,  Янфеда,  -  призналась  Зальфия.  -  Я  люблю  его  как  сына,  но  родила  его  другая  женщина.
-  О  боже  праведный!  -  оторопела  девушка.  -  Что  на  свете  делается!  Погоди,  что-то  я  вконец  запуталась.  Ты  же  сказала,  что  Икбал  рождён  в  законном  браке,  но  ты  ведь  не  была  женой  паши.  Он  женился  на  госпоже,  едва  овдовев,  даже  положенного  траура  не  выдержал.  И,  при  всём  этом,  ты  утверждаешь,  что  Икбал  такой  же  сын  паши,  как  Даниял?
Зальфия  закрыла  лицо  руками  и  в  отчаянии  затрясла  головой.
-  Не  спрашивай  меня  больше  ни  о  чём,  Янфеда.  Я  дала  обет  молчания  и  никогда  бы  его  не  нарушила,  но  мне  так  горько  от  того,  что  моего  сына  считают  приблудным!
-  А  что  нам  остаётся  думать,  -  резонно  заметила  Янфеда,  -  если  он  старше  Данияла,  а  наследником  паши  слывёт  Даниял?
-  Это  справедливо,  если  паша  так  решил.
-  Но  и  порождает  молву  о  чужеродном  происхождении  Икбала.
-  Как  бы  там  ни  было,  а  я  не  в  силах  ничего  изменить  в  его  судьбе.  Забудь  обо  всём,  что  я  тебе  наговорила,  Янфеда.
-  Как?  -  возмутилась  девушка.  -  Ты  не  удовлетворишь  моего  любопытства,  Зальфия?
-  Любопытство  -  очень  опасный  порок,  Янфеда.  Борись  с  ним,  пока  не  нажила  себе  врагов.
-  Ты  что,  мне  угрожаешь?  -  завопила  Янфеда.
Ничего  не  ответив,  Зальфия  направилась  к  мальчишкам,  игравшим  в  мяч,  и  с  удовольствием  присоединилась  к  ним.  Янфеда  проводила  товарку  пристальным  взглядом  и  впервые  обратила  внимание,  с  какой  нежностью  она  обращается  к  Икбалу.  Раньше  ей  бы  и  в  голову  не  пришло,  что  эта  нежность  продиктована  материнскими  чувствами.
-  Ну  и  дела!  Подумать  только,  Зальфия  родная  мать  Икбала.  И  как  такое  могло  случиться?
Янфеда  напрягла  свои  извилины,  припоминая  всё,  о  чём  шептались  на  досуге  в  людской  старожилы  Алиф.  В  частности,  ей  вспомнилась  одна  старая  сплетня,  которой  никто  не  поверил,  поскольку  она  сильно  порочила  пашу.  Якобы  его  первая  жена  скончалась  от  разрыва  сердца,  узнав  о  ребёнке,  родившемся  от  его  любовной  связи  с  замужней  женщиной.
-  Вот  я  и  разгадала  твою  тайну,  Зальфия.  Как  цинично  с  твоей  стороны  -  считать  своего  сына  законным,  потому  что  на  момент  его  рождения  ты  состояла  в  браке  с  Бехрамом.  Впрочем,  как  женщина  я  могу  тебя  понять.  Конечно,  тебе  до  смерти  обидно,  что  Икбала  не  признают  наследником  паши  по  причине  того,  что  он  зачат  в  грехе.  По  крови-то  он  ему  такой  же  сын,  как  Даниял.  Ох,  чует  моё  сердце,  добром  это  не  кончится!
В  эту  самую  минуту  в  конце  дорожки,  ведущей  к  дому,  показался  долгожданный  Мансур  с  седельной  сумкой  за  плечом.
-  Мансур  приехал!  -  дружно  закричали  дети  и  шумной  гурьбой  ринулись  ему  навстречу.
Наргиз  отбросила  лейку,  из  которой  поливала  нарциссы  и  понеслась  вдогонку  за  братьями,  резво  перебирая  толстенькими  ножками.  Сарнияр  подошёл  к  жене  и  ободряюще  положил  руку  ей  на  плечо.
-  Ну  вот,  моя  радость,  наконец-то  Мансур  пожаловал.
Обвешанный  повисшими  на  нём  малышами,  скороход  приблизился  к  супружеской  чете  и  с  улыбкой  извинился:
-  Прошу  прощения,  паша,  за  то,  что  не  могу  приветствовать  вас  в  соответствии  с  этикетом  из-за  вашей  детворы.
Сарнияр  притворно  нахмурил  брови  и  строго  приказал:
-  Дети,  отвяжитесь  от  Мансура.  У  него  ничего  нет  для  вас.
-  Как  раз-таки  есть,  паша,  -  возразил  гонец,  доставая  из  своей  сумы  аккуратный  узелок,  -  жена  китайца  приготовила  для  маленького  Данияла  его  любимые  засахаренные  каштаны.
-  Машалла,  каштаны!  -  обрадовался  Даниял.  -  Только  я  вовсе  не  маленький,  дядя  Мансур.
-  Если  ты  большой  мальчик,  Даниял,  докажи  это  и  воздержись  от  сладостей,  которые  портят  тебе  фигуру,  -  предложил  Сарнияр.  -  Отдай  их  своей  сестре.
-  Ещё  чего!  Разве  вы  не  слышали,  отец?  Жена  китайца  приготовила  их  специально  для  меня.  Я  не  хочу  обидеть  эту  женщину.
-  Хорошо,  но  всё  равно  поделись  с  сестрой,  -  настаивал  Сарнияр.
-  Ладно,  -  нехотя  согласился  Даниял.  -  Няня  Зальфия,  раздели  моё  лакомство  на  две  порции.  Мне  побольше,  а  Наргиз  поменьше.
-  Э,  нет,  -  погрозил  ему  пальцем  отец.  -  Лучше  бы  наоборот.
-  Почему  наоборот?  -  сдвинул  золотистые  бровки  малыш.  -  Она  ведь  младше  меня.  И  тоже  не  отличается  стройностью.  
-  Ну,  хорошо,  хорошо,  -  предотвращая  ссору,  сдался  Сарнияр.  -  Зальфия,  раздели  каштаны  поровну.
-  Только  после  завтрака,  паша,  -  наставническим  тоном  заявила  Зальфия.  -  Ничто  так  не  портит  аппетита,  как  сладости,  съеденные  на  голодный  желудок.
-  Ладно,  -  снова  согласился  Даниял.  -  Тогда  накрой  нам  завтрак  в  мраморной  беседке.  Прямо  сейчас.
-  Слушаю  и  повинуюсь,  мой  принц.
Зальфия  отправилась  на  кухню,  прихватив  с  собой  миску  с  каштанами.
-  Эй,  Зальфия,  -  крикнула  ей  вдогонку  Янфеда,  -  оставь  узелок,  я  за  ним  пригляжу.
Зальфия,  не  оборачиваясь,  помахала  ей  рукой.
-  Всё  ещё  дуется,  -  пробурчала  Янфеда.  -  Пойдёмте,  маленькая  госпожа.
Она  взяла  Наргиз  за  руку  и  повела  её  в  беседку.  Икбал  и  Абдулла  тронулись  за  ними,  подхватив  под  руки  коротышку  Данияла.
-  Какая  идиллия,  паша!  -  умилился  гонец,  провожая  их  глазами.
-  У  нас  очень  дружная  семья,  Мансур,  -  улыбнулся  Сарнияр.  -  Даниял  немного  ревнует  меня  к  сестричке.  Ему  кажется,  что  я  уделяю  ей  больше  внимания.  Думаю,  когда  он  подрастёт,  кто-нибудь  обязательно  скажет  ему,  что  я  поступаю  так,  потому  что  я  дамский  угодник.  Хочу,  чтобы  он  усвоил  трепетное  отношение  к  женщинам,  а  не  рос  избалованным  папенькиным  сынком.  Довольно  и  того,  что  он  маменькин.  Но  в  целом,  повторюсь,  мы  дружная  семья.
-  Да  не  разлучит  вас  Аллах,  господин!  -  Мансур  поцеловал  полу  его  отороченного  чёрным  мехом  халата,  на  золотой  парче  которого  выделялись  чёрные  бархатные  тюльпаны.  Затем  достал  из  своей  сумы  алебастровый  кувшинчик.  -  Вот  эликсир,  способный,  по  заверению  Сун  Янга,  поправить  здоровье  госпожи  без  ущерба  для  священного  плода.
Сервиназ  протянула  руку  к  кувшину,  но  Сарнияр  перехватил  его  у  жены.
-  В  каких  дозах  Сун  Янг  рекомендовал  принимать  это  снадобье?  -  осведомился  он.
-  По  половине  мерного  стаканчика,  но  непременно  натощак,  до  первого  приёма  пищи.
-  Я  ничего  ещё  не  ела  сегодня,  -  сказала  Сервиназ.  -  Может,  мне  опробовать  эликсир  прямо  сейчас,  мой  лев?
Но  у  Сарнияра  вдруг  болезненно  защемило  сердце.
-  Мне  кажется,  не  стоит  этого  делать,  дорогая.  Зачем  принимать  снадобье,  если  ты  чувствуешь  себя  хорошо?
-  Но  если  лекарство  безвредно,  оно  только  укрепит  моё  хорошее  самочувствие,  дорогой.  Дай  его  мне.
Она  опять  протянула  руку  к  кувшину.  Но  царевич,  предчувствуя  что-то  недоброе,  хотя  и  не  мог  объяснить,  что  именно  его  беспокоит,  спрятал  кувшинчик  за  спину.  В  это  время  Мансур,  придвинувшись  к  нему  на  непозволительно  близкое  расстояние,  сообщил  полушёпотом:
-  Я  забыл  сказать,  паша:  жена  китайца  просила  засвидетельствовать  вам  своё  высочайшее  почтение.
Сарнияр  притворился,  что  не  расслышал,  заметив  отразившееся  на  лице  Сервиназ  удивление.  В  тот  же  миг  он  почуял,  как  её  нежные  пальчики  разжимают  его  пальцы,  и  кувшин  переходит  из  его  рук  в  её  руки.
-  Так  вот  что  ты  имел  в  виду,  -  прошипела  она,  -  говоря,  что  он  не  меньше  твоего  заинтересован  в  моём  выздоровлении.
-  Дорогая,  -  растерянно  пробормотал  Сарнияр  и  примолк,  не  находя,  что  сказать  себе  в  оправдание.
В  этот  момент,  как  бы  нарочно  для  того,  чтобы  разрядить  накалявшуюся  атмосферу,  в  конце  дорожки  показался  Бехрам.
-  Паша,  к  вам  прибыл  скороход  из  крепости  Капуджа,  -  возвестил  он,  приблизившись.
-  Это  от  Рахима,  -  обрадовался  возможности  избежать  объяснений  с  женой  Сарнияр.  Он  потянулся  к  её  бледной  щёчке,  но  она  уклонилась,  слишком  сердитая  на  него,  чтобы  принять  его  ласку.  -  Я  ненадолго,  любимая.
-  Ступай,  мой  лев,  -  буркнула  Сервиназ.  -  Позже  поговорим.
После  его  ухода  она,  движимая  любопытством,  хотела  расспросить  гонца  о  той  женщине,  но  подавила  это  нескромное  желание.  Мансур,  чувствуя  себя  неловко  из-за  своей  оплошности,  которая  чуть  не  привела  к  семейной  ссоре,  ничего  так  не  желал  в  эту  минуту,  как  поскорее  совершить  омовение.
-  Если  вы  позволите,  госпожа,  я  пойду  в  баню.
-  Конечно,  ступай,  -  ответила  Сервиназ,  улыбаясь  одними  губами.  Она  была  так  расстроена,  что  снова  почувствовала  себя  плохо  и  решила,  не  дожидаясь  мужа,  вернуться  в  дом  и  принять  лекарство.
Проходя  мимо  мраморной  беседки,  Мансур  поневоле  остановился,  залюбовавшись  очаровательным  зрелищем.
Как  раз  в  это  время  с  кухни  вернулась  Зальфия,  принеся  поднос  с  молоком,  медовыми  лепёшками,  сладким  маслом  и  овечьим  сыром.  Дети  расселись  вокруг  стола,  а  няни  прислуживали  им.  Когда  с  едой  было  покончено,  Зальфия  поставила  на  стол  между  Даниялом  и  его  сестрой  миску  с  каштанами,  поделёнными  на  две  равные  порции.
Даниял  почти  разделался  со  своей  долей,  когда  его  золотисто-карие  глаза  встретились  с  чёрными  глазами  Абдуллы,  прикованными  к  нему.  Как  все  дети,  сынок  Бехрама  обожал  сладости  и  не  мог  понять,  почему  им  с  Икбалом  не  досталось  десерта.
-  Не  исходи  зря  слюной,  Абдулла,  -  пробурчал  Даниял.  -  Мне  и  так  пришлось  делиться  с  сестрёнкой  тем,  что  назначалось  мне  одному.
Наргиз  великодушно  отделила  половину  своей  порции  и  протянула  её  темнокожему  малышу.
-  Возьми,  Абдулла.  А  ты  хочешь,  Икбал?
Мальчуган  отрицательно  помотал  головой.
-  Спасибо,  Наргиз,  не  нужно.  Я  не  большой  любитель  сладкого.
Зальфия  ласково  склонилась  к  сыну,  проведя  ладонью  по  его  плечу.
-  Ты  хороший  мальчик,  Икбал,  но  всё-таки  невежливо  отказываться  от  угощения  маленькой  госпожи.
Икбал  приблизил   пухлые  губы  к  её  уху  и  прошептал:
-  Да,  но  если  я  не  откажусь,  ей  самой  ничего  не  останется,  няня.
Сердце  Зальфии  затопила  волна  нежности  к  нему.  Ей  пришлось  сделать  над  собой  невероятное  усилие,  чтобы  скрыть  свои  материнские  чувства.