Человек, который ведает воду.

Воняло в старом коллекторе так, будто здесь смешали все сточные воды города, гниль и какую‑то химическую дрянь. Сырость, ржавчина и многолетняя затхлость въелись в бетонные стены так глубоко, что, наверное, даже черви бы отказались тут жить. А в это время при скудном свете переноски происходило настоящее таинство.

Лёха Петряев, сантехник-практикант, с лицом человека, который только что понял, что высшее образование — это не про него, подавал инструменты. Разводной, ещё разводной с синей изолентой на рукоятке. Михалыч работал.

Михалыч вообще работал как швейцарские часы, с точностью и расторопностью. Не торопился, но каждое движение было выверено, точным до миллиметра. Чугунная задвижка, которая должна была закиснуть намертво лет двадцать назад, поддавалась его рукам, как пластилин. Лёха только ртом воздух ловил и ключи подавал.

— Трубный, — коротко бросил Михалыч, не глядя.

Лёха сунул ему ключ. Михалыч накинул его на вентиль, надавил плечом, крякнул — и задвижка с душераздирающим скрежетом провернулась. Вода в трубах загудела, успокаиваясь, и стихла.

— Готово, — сказал Михалыч и, кряхтя, выпрямился.

Лёха выдохнул. Полчаса ада, но вроде справились. Он начал собирать разбросанные ключи в потрёпанный ящик, как вдруг замер.

Михалыч стоял на коленях перед открытым сливным люком, откуда вытекал остаточный ручеёк. Он зачерпнул его ладонью, поднёс к лицу и что-то прошептал. Вода в его руке запульсировала. Лёха готов был поклясться, что она светилась слабым зелёным светом. Михалыч слушал её, как слушают старого друга, который жалуется на жизнь.

У Лёхи отвисла челюсть. Он хотел моргнуть, протереть глаза, но боялся, что если моргнёт, Михалыч превратится в жабу и ускачет. Глюк какой-то.

Водяной. Михалыча так и звали — Водяной. Раньше Лёха думал, что это за странности и нелюдимость. А теперь понял: Михалыч не просто так предсказывал прорывы за день до того, как они случались. Не просто так его побаивались те, кто пытался его подставить или скандалили. Потому что после этого у обидчика дома затапливало унитаз ровно в три часа ночи. Три раза подряд. Доказать ничего нельзя, а факт остаётся.

Михалыч закончил шептать, аккуратно слил воду обратно в люк и поднялся. Обернулся, увидел выпученные глаза Лёхи, усмехнулся в прокуренные усы.

— Пошли перекусим, — сказал он так, будто ничего необычного не случилось.

Они выбрались наружу через железную скоб-трапу. Солнце ударило по глазам, сырой подвальный холод сменился июньским теплом. Лёха щурился и молчал. Михалыч достал из поношенной тряпчаной сумки помятый термос и пару бутербродов с салом. Уселся прямо на траву у обочины, рядом с люком.

Лёха пристроился рядом, жевал бутерброд, но вкуса не чувствовал. В голове крутилось одно: «Это чё такое, что это было?».

Михалыч неторопливо отхлебнул чай, посмотрел на Лёху долгим, изучающим взглядом. Лёха под этим взглядом поёжился. А потом понял: Михалыч смотрит не на него. Он смотрит сквозь него. Или на что-то за его спиной.

— Интересно? — спросил Михалыч.

Лёха сглотнул.

— Ну... да. А что это было?

Михалыч вздохнул, открутил крышку термоса, налил ещё чаю. Помолчал. Лёха уже решил, что ответа не последует, как вдруг старый мастер заговорил:

— Ну слушай. Это было, наверное, лет тридцать назад. Я тогда таким же был, как ты... таким же молодым и таким же... — он усмехнулся, — ...не от мира сего.

Лёха навострил уши.

— Сидел я точно в таком же коллекторе. Только один. И воды той было по... самое не хочу.

Михалыч замолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь дома и деревья, сквозь время.

— Ладно, — сказал он, докуривая. — Слушай. Только потом пивом не заливайся, а то решу, что ты с катушек съехал, и не возьму больше на объекты. Договорились?

Лёха энергично закивал.

Михалыч затянулся, и дым поплыл в безветренном воздухе, медленный и густой, как вода в стояке. — Тридцать лет назад я был точно таким же лохом, как ты. Ну, может, чуть лоховатее.

Лёха обиженно надулся, но промолчал. Михалыч усмехнулся и продолжил:

— Послали меня тогда на старый коллектор в районе кожевенного завода. Слышал про такой? Нет? Ну и ладно. Его потом закрыли, потому что там черти что творилось. Но в те времена он работал на полную катушку. И всё, что от него оставалось, текло в трубы, которые помнили ещё царя Гороха.

Михалыч затушил бычок о подошву и щелчком отправил в недалеко стоявшую урну.

— Мне двадцать лет было. Только из ПТУ, и сразу на участок. Наставника дали — дядь Петю. Хороший мужик, золотые руки, но с прибабахом. Как напьётся, начинает лекции читать про то, что вода живая. Мы тогда ржали, конечно. «Петрович, — говорим, — ты бы меньше с водкой разговаривал, а больше с женой». А он только рукой махал.

Так вот. Приехали мы на объект. Коллектор — мама не горюй. Там такие тоннели, что поезд метро пройдёт. Темно, сыро, по стенам слизь, и пахнет так, будто крысы решили устроить химическую атаку. Дядь Петя глянул, почесал затылок и говорит: «Я ща, Ваня. Ты пока разбери инструмент, а я до магазина сгоняю, водички куплю. Горло пересохло». Ну я и повёлся.

Михалыч хмыкнул, покрутил в пальцах пустой стаканчик из-под термоса.

— Дурак был. Наивный. Час проходит, два. Третий пошёл. Я уж и трубы осмотрел, и задвижки проверил, и даже нашёл, где течь небольшая, — перекрыл, чтоб не скучно было. А дяди Пети нет. Я по скобам наверх выбрался, гляжу — а там уже вечереет. Сменщики наши мимо идут: «Ты чё, Ваня, один? А где Петрович?» — «Да в магазин пошёл». Они ржут: «Ваня, Петрович уже в вытрезвителе, наверное. Он когда за водой идёт, это минимум на сутки. Бывай».

И ушли.

Михалыч замолчал, глядя куда-то в сторону. Лёха не выдержал:

— И чё? Вы один там остались?

— Ага. Один. В коллекторе. Спускаться обратно — страшно. Не спускаться — завтра начальство спросит, почему работу не сделали. А я молодой, зелёный, патриот, своих не сдаём. Ну, думаю, была не была. Спустился.

Михалыч закурил новую.

— И вот сижу я там, в полутьме, слушаю, как вода гудит. А гул этот... он странный был. Не такой, как обычно. Будто кто-то разговаривает внутри труб, только голосов не разобрать. Я тогда ещё подумал: «Наслушался Петровича, теперь мерещится всякое». Взял ключ, полез задвижку крутить.

Он затянулся, выпустил дым колечком.

— Ну и докрутился. Рвануло так, что я в стену влетел и отрубился. Очнулся — лежу в воде, голова гудит, перед глазами всё плывёт. И тут я понял, что это не просто в глазах плывёт. Вода в луже передо мной... она реально плыла. Сама по себе. Собиралась в какие-то фигуры и снова растекалась. Сначала шар, потом какая-то хрень со щупальцами.

Лёха сглотнул.

— И что это было?

— А ты слушай, не перебивай. — Михалыч прищурился. — Собралась эта вода в человеческую фигуру. То есть почти человеческую. Форма вроде моя, лицо вроде моё, но всё течёт, всё пульсирует, и светится изнутри слабо-зелёным. Как гнилушка в лесу, только красивее. Сидит это чудо напротив меня и булькает. А я сижу, мокрый, злой, и думаю: «Или я умер, или у меня глюки. И то и другое хреново».

Тут эта фигура поднимает руку, показывает на меня пальцем... и палец отваливается. Просто плюхается в лужу и растекается. Я смотрю на этот действо, потом на фигуру, и у меня, сам не знаю почему, истерика начинается. Я ржу как конь, аж в груди захлёбывается. А фигура сидит, смотрит на свою руку, где пальца нет, потом на меня, и вдруг начинает булькать. Я тогда не понял, но сейчас знаю: это она смеялась.

Лёха не выдержал и заулыбался:

— И чё, вы так и ржали вдвоём?

— Ага, — Михалыч усмехнулся. — Пока у меня истерика не прошла. А как прошла, я спрашиваю: «Ты чё за хрень?». А оно мне отвечает... ну, не словами, а так, прямо в голове: «Я не хрень. Я Агуна». Я говорю: «Агуна? Ты грузин что ли?». Сам не знаю зачем ляпнул. А оно молчит, думает. Потом отвечает: «Нет. Я вода. А грузин — это кто?». И тут я понял: это не глюк. Это реально что-то живое и, судя по всему, совсем недавно появившееся.

Михалыч отхлебнул остывший чай.

— Короче, разговорились. Оно мне рассказало, что есть у них, у духов воды, своя иерархия. Кто главный, кто подчинённый. Кто в банных комплексах служит, кто в бассейнах, кто на очистных. А кто, как он, молодой и зелёный, на побегушках у старших. И старшие эти у него — два духа, Шуг и Зем — решили над ним пошутить. Послали его проверить напор в опасном месте. Место это называлось... ну, по-ихнему мудрёно, а по-нашему — стык техногенных потоков. Там, понимаешь, вода из труб сходится, энергетика бешеная. Духу там делать нечего, если он не подготовленный. А Агуна не знал. Сказали: «Проверь напор, Агуна. Ты же у нас активный, есть шанс проявить себя, получить поощрение или даже повышение».

А самое подлое — Шуг специально усилил один из потоков, чтобы подставить парня. По глупости, ради смеха. А когда понял, что натворил, решил свалить всё на Агуну. Мол, сам дурак, нарушил технику безопасности. И теперь Агуне светило суровое наказание.  У них там есть штука под названием «карст забвенья». Типа тюрьмы, только хуже. Ссылают в глубокие подземные воды, где темно, холодно и только примитивные инфузории. На триста лет. Представляешь? Триста лет общаться с бактериями.

— Злые какие, — Лёха поёжился. Триста лет с бактериями — это даже хуже, чем быть в рабстве.

— Злые, — согласился Михалыч. — Но я тогда про это не думал. Я думал: «Ни фига себе, у меня теперь свой собственный знакомый дух воды есть. Может, он мне поможет?». А Агуна, вижу, тоже не знает, что делать. Его свои кинули, назад дороги нет, если не выслужится. И тут меня осенило. Я говорю: «Слушай, друг. Давай так: ты мне помогаешь с водой, ну там, где прорвёт, где подтянуть надо. А я тебе помогаю... ну, не знаю, доказать твоим, что ты крутой. Починим мы эту задвижку так, что всё спишут на... ну, не знаю... на процессы земной стихии. У вас же там конкуренция с духами земли?

— О, да, — оживился Капля. — Терпеть их не можем. Вечно лезут со своими тектоническими сдвигами, наши трубы рвут. А потом мы виноваты, что вода взбесилась.

— Отлично! — обрадовался я. — Скажем, что это земляные виноваты. Они и так вечно косячат. А ты, наоборот, героически воду спас и город от потопа уберёг.

Капля тогда задумался. Внутри у него что-то активно бурлило —  у духов так происходит мыслительный процесс.

— А ведь может сработать, — сказал он наконец. — Если Верховный поверит.

— А если нет? — спросил я.

— Тогда нам обоим каюк. Меня — в лучшем случае в пар, а затем в осадок, ну а в худшем, сам знаешь. Тебе — ну, не знаю, у вас же нет карста?

— У нас увольнение, — мрачно сказал я тогда. — И характеристика испорченная. Тоже не сахар».

Михалыч посмотрел на Лёху долгим взглядом.

— И он согласился. Вот так, Лёха, началась моя настоящая работа сантехником. И дружба, которой не должно было быть.

Лёха сидел с открытым ртом.

— А дальше? — выдохнул он.

— А дальше, — Михалыч поднялся, отряхнул штаны, — будет завтра. Рабочий день кончился. Идём домой.

— Михалыч! — взмолился Лёха. — Ну Михалыч! Нельзя же так!

— Можно, — усмехнулся старый мастер. — Я тридцать лет эту историю в себе носил. Ещё одну ночь потерпишь. А завтра расскажу, как мы с Каплей... ну, с Агуной то есть... как мы с ним первую совместную операцию провели. Такое было, скажу я тебе...

Он подхватил потрепанную сумку и зашагал к остановке. Лёха, чертыхаясь, побежал следом.

Михалыч шёл к остановке, Лёха семенил рядом, как нашкодивший, но жутко любопытный щенок.

— Михалыч, ну хоть немного? Ну пожалуйста! — заныл Лёха. — Я ж теперь всю ночь не усну!

— И правильно, — отрезал Михалыч, не сбавляя шага. — Меньше спать будешь — больше толку выйдет. Вон я в твоём возрасте вообще сутками пахал.

— Так вы ж с духом воды дружили, а я один! — Лёха попытался зайти с другой стороны. — Мне без вашего рассказа никакого опыта не набраться!

Михалыч остановился так резко, что Лёха чуть не врезался ему в спину. Старый мастер обернулся, посмотрел на практиканта долгим взглядом. Лёха под этим взглятом почувствовал себя голым и мокрым, как та труба, которую они только что чинили.

— Ладно, — неожиданно сказал Михалыч. — Пошли ко мне. Чайку попьём, заодно расскажу, раз такой нетерпеливый. Но учти: если кому ляпнешь — уволю к чертям собачьим. И унитаз тебе заколдую так, что век не прочистишь.

Лёха истово перекрестился и потрусил за Михалычем, как верный пёс за хозяином.