Чёрная Верста

История знает много примеров мужества, отваги и доблести, но не каждый из них становится известным.

Шла холодная зима 42-го года, я с караула возвращался к позициям. Холодный ветер с острыми снежинками бил в лицо и яростно обжигал кожу, но я не обращал на него внимания. Я находился на фронте с самых первых дней и успел многое повидать: довелось и из «котлов» прорываться с боем, и в Крыму воевать, и Москву оборонять, и вот теперь Сталинград – самая жестокая битва из всех на моей памяти. Много наших там полегло, часто мы были на краю, но город так и не сдали. Сколько сил было приложено, чтобы устоять, не сдать город врагу! Теперь немцы окружены, зажаты в городе, им нет выхода, нет спасения. Они поплатятся за свои зверства, весь мир услышит про Сталинград!

На позициях тихо, ночь давно окутала их и взяла под своё крыло, лишь воронки на земле давали знать о недавних боях. Нас было немного – человек 200-300, мы обороняли маленькую неизвестную деревню, которую и на картах-то не сыщешь, но все мы знали: за деревней - Сталинград. Нужно было держать её любой ценой, не дать врагу прорвать котёл, иначе все усилия наших войск были бы напрасны. Изрядно устав после караула, я направился в небольшую избу на краю дороги, где уже несколько часов спали люди из моего взвода. У входа стоял человек пожилого возраста - Алексей Степанович, мы звали его Отцом за возраст. Он был уроженцем Сталинграда и всегда воевал с нами бок о бок, несмотря на свой возраст и проблемы со здоровьем; мы все глубоко уважали его и ценили. Зачастую он любил рассказывать истории из своей молодости и вспоминать дела давно ушедших дней, но то было только приятнее для бойца – в перерывах между боями всегда было интересно послушать неизвестные рассказы или посмеяться над его байками.

- Игорёк! Ты что ль? – окликнул он меня своим приятным старческим голосом.

- Вечер добрый, Отец, давно меня ждёшь? – с ухмылкой спросил я его и подошёл поближе.

- А кого мне ещё прикажешь ждать? Только ты у нас и ходишь по ночам, все уж спят давно.

-Знаешь ведь, меня на караул поставили, вот поэтому так поздно и возвращаюсь. Была бы моя воля…

- Была бы наша воля, не было б войны, – опустив глаза, перебил он и с долей досады в голосе продолжил, – устал небось? Проходи скорее, тебе уже давно спать пора.

- Спасибо, Отец, береги себя, – хлопнув его по плечу, сказал я и вошёл в избу.

Наутро нас всех срочно вызвали в штаб. Когда я вышел из избы, погода была прекрасная – светило зимнее солнце, белый снег походил на скатерть, а снежинки громко хрустели под ногами. Штаб располагался по ту сторону дороги, так что дойти до него не составило никакого труда. А вот сама новость была ужасна – недалеко от нас немцы прорвали оборону и теперь быстро двигались в нашу сторону.

- Товарищи! – начал командир, – К Сталинграду с юго-запада движется немецкая танковая колонна для прорыва кольца и соединения с окруженными войсками. Мы любой ценой должны их остановить и не дать войти в город, отступать нельзя. Мы обязаны драться до последней пули и последней капли крови. Мы умрём, но не дадим немцу пройти! Подкрепление уже в пути, но оно доберётся до нас только через день. Я не знаю, кто из нас выживет, но наша задача должна быть выполнена в любом случае. Мы долго воевали за наш родной город, так не дадим же его врагу!

После его речи всё пришло в движение – кто занимал оборонительные позиции, кто подтаскивал ящики с патронами, а кто окапывал пушку. Я был артиллеристом и быстро оказался рядом с пушкой вместе с боевыми друзьями. Справа от меня сидел Олег и курил сигару.

- Олег, - окликнул я его, – ещё сигара найдётся?

- Перед смертью не накуришься, – бросил он и протянул мне старую мятую немецкую сигару.

- Брось нести чушь, мы и не через такое проходили. Лучше скажи откуда сигару такую достал.

- Под Москвой у немецкого офицера, - сказал он, выдыхая дым – даже не верится, однако.

Некоторое время мы сидели молча в ожидании противника, но его всё не было.

- Скажи мне, - наконец не выдержал я, – у тебя есть семья? Жена? Дети?

Он посмотрел на меня тяжёлыми серыми газами, долго молчал, но потом тихо ответил.

- Были… И семья была, и жена была, и дети… - по его щеке скатилась слеза и быстро замёрзла на морозе – были… Как сейчас помню: думал, после Москвы возвращусь домой, хоть ненадолго. А как вернулся, – дыхание его было тяжёлым, как у человека, умирающего мучительной смертью, – дома-то и нет. Как потом узнал - бомба ровно на него упала, а то ночь была, все дома были… Вот и нет теперь никого.

Я сидел тихо, стараясь даже не шевелиться, в голове постоянно крутилась мысль: сволочи! Кто им дал право вершить человеческие судьбы? Кто позволил им убивать семьи? Как они могли посметь делать такое?

- Олег, попомни мои слова. Я обещаю, они поплатятся за это. Они за всё ответят. Ни один фашист сегодня не перейдёт у меня этот рубеж!

Через время на горизонте послышался одинокий гул мотора.

- Разведчик, - поглядывая на горизонт, доложил Костя, самый младший из нас, –должно быть, нашу оборону ищет.

- Пусть ищет сколько хочет, я эти пушки лично маскировал, – отвечал ему Иван, - а если хоть попробует… Во! – он поднял в небо пулемёт с явной угрозой в сторону далекого самолёта, - будет знать, гад, как над нами летать.

Самолёт снизился, несколько раз облетел нашу деревню и отправился восвояси.

- Если ещё раз прилетишь, я за себя не ручаюсь! - прокричал Иван вслед.

- Ты бы лучше все пушки ещё раз проверил, а не кричал самолётам.

- А то, гляди, нам всех фрицев распугает, – подхватил Костя.

Перед нами была белая верста снега с одинокими деревьями, из-за холма шла дорога и проходила прямо через нашу деревню. Вот эту версту нам и положено было держать. Время тянулось медленно: каждый из нас ждал врага, сидя в ледяных окопах под серым мёртвым небом. Казалось, даже сама природа застыла и не посмела сделать ни одного звука или шороха. Пальцы мои уже начали коченеть, когда смотровой закричал: «Танки!». Я взял бинокль и выглянул на дорогу: словно чума, ползла немецкая колонна лязгая и поднимая в воздух чёрный дым. Я судорожно начал считать: Один. Два. Три… Опустился я к орудию с болью в голове – било давление.

- Тридцать семь танков… - произнёс я и быстро привел себя в порядок, – Костя, Иван, скажите остальным стрелять по моему сигналу, далее огонь на усмотрение!

Олег, - без передышки обратился я к нему, – снаряд!

Лязгнул затвор, пушка была готова к выстрелу. Ещё раз пересчитал танки. Тридцать семь. Быстро опустился за орудие, навёл, прицелился.

- Все готовы к стрельбе, - за спиной послышался голос Кости, - ждём твоего сигнала.

- Хорошо, - не отрываясь от прицела говорил я ему, - пусть первый взвод бьёт по головным машинам, второй – по замыкающим.

- Есть!

«Ещё немного, должны ближе подойти,» - крутилось у меня в голове, когда танки подходили всё ближе и ближе. В момент, когда между нами оставалось ртиста метров, я скомандовал: «Огонь!». Десяток орудий открыли стрельбу, первые три и два замыкающих танка вспыхнули, воздух заполонил гром раскатов орудий, началась бойня.

- Снаряд! – скомандовал я, - Огонь на поражение!

Дальнейшие события сложно описывать: вся наша окрестность превратилась в сплошное поле боя, свистели пули, взрывы выкорчёвывали землю и разрывали укрепления, нас то и дело отбрасывало, засыпало землёй и оглушало, но мы снова и снова открывали огонь.

- На нас, гад, смотрит! – кричит мне в ухо Олег в то время, как башня танка медленно поворачивается в нашу сторону, – Стреляй!

Выстрел. Горячая гильза вылетает из орудия, танк прекращает движение.

- Подбили! Подбили! – радостно кричит Олег, - давай теперь по…

Его речь обрывается, прямо перед нами падает снаряд.

Чернота, невыносимый звон в ушах и вкус земли во рту. Пытаюсь встать, что-то мешает. Приходит осознание – меня засыпало по самую голову. Изо всех сил пытаюсь выбраться, задыхаюсь, вот наконец свет, небо. Серое безоблачное небо, мир вокруг перестаёт существовать, есть только я и небо. Бесконечная серость, где нет входа и нет выхода, оно так далеко и близко одновременно, тянусь к нему рукой… Кровь. Вижу кровь у себя на руке, прихожу в себя, в ушах ещё протяжный звон.

- Олег! – кричу я, выплёвывая землю с кровью, - Олег! Отзовись!

Мой взгляд падает на кучу земли справа от меня прямо рядом с нашим бывшим орудием, теперь это просто груда металлолома.

- Олег!

Быстро откапываю его, пытаюсь достать. Он лежит ничком, неподвижно. Переворачиваю его лицом… Мёртв.

Вокруг продолжается бой, обе стороны несут потери. «Я вас сейчас, гадов…» Мысль обрывается, а я уже бегу со всех ног к следующему орудию. Пушка, вокруг мёртвый расчёт, куча гильз и несколько снарядов. Без замедлений сажусь, целюсь и стреляю, а потом ещё раз, и ещё, пока над крестом на броне не вспыхивает пламя. Костя находит меня в безпамятстве, что-то кричит, тащит меня куда-то, а над головой всё то же серое бесконечное небо.

- Игорь, ты меня слышишь? Игорь?! – чей-то голос прямо надо мною, с усилием открываю глаза и вижу - Алексей Степанович.

- Батяня? – тихим голосом спрашиваю я его.

- Живой, - его лицо расплывается в улыбке, - тебя Костя нашёл. Воевать можешь?

В глазах пыль, в голове каша.

- Воды... Дай…

Пью как в последний раз, захлёбываясь, капли стекают с лица по шее на грязную от земли и крови шинель.

- Где Костя? – судорожно спрашиваю я, - куда он пошёл?

- Сказал, что вернётся к пушке, где тебя нашёл.

- К пушке? Там же снарядов нет! – как бешенный я вскакиваю и несусь к передовой. Вокруг воронки, трупы, обломки, взрывы и пули, чёрная земля.

Добегаю до пушки, верста перед нами уже не напоминает ничего, кроме смерти – чёрный дым, рыжее пламя, горящие танки и летящие снаряды, а немцы всё прут. Уже первую линию обороны смяли, ещё немного и до нас дойдут, уже видно пехоту.

На пушке лежит тело, подбегаю к нему.

- Костя! – кричу я и встряхиваю его

Его карие глаза глядят на меня, губы еле шевелятся, рука указывает в сторону: «У Ивана ещё есть снаряды, беги к… к нему. У меня… закончились…» - произносит он и его рука падает без сил, глаза мутнеют. Ивана я нахожу возле пушки ведущим бой, незамедлительно присоединяюсь к нему. Вспыхивает ещё несколько крестов, другие два останавливаются.

- Так скоро и снаряды кончатся, тьфу! – плюёт он, - чтоб их!

А верста становилась всё черней и черней, горела и тряслась под нами земля, но продолжали мы стрелять, не жалея ни себя, ни снаряды. За нами никого не было, мы были опорой и защитниками Сталинграда. Ни жалости, ни страха мы не ощущали. Мы обещали себе – умрём, но не пропустим врага.

Выстрел не произошёл, кончились снаряды.

- Гляди, - кричу я и показываю на левый фланг, - танк!

- Помирать - так с музыкой!

Иван сплюнул, взял зажигательную смесь и побежал к нему. На полпути в него попала шальная пуля, он ещё пробежал некоторое расстояние перед тем, как упасть. Немец мог подумать, что Иван мёртв, но последний ползком, теряя кровь и силы с каждой секундой, добрался до танка и швырнул гранату, тот загорелся. Танков оставалось все меньше, но они были всё ближе, уже слышался лязг их гусениц, их желание надавить, раздавить. Недалеко позади падает снаряд, слышится крик, бегу туда. На месте нахожу Алексея с ящиком.

- Отец! Как же…

- Вот снаряды, - он показывает на ящик рядом с собой, - всё, что смог.

После этих слов он падает замертво. Дальше всё как в тумане, ничего не помню. Очнулся уже когда бил по фашистской гадине, хорошо бил. Танки у них на славу горят, ярче новогодней ёлки. Долго я бил, к пушке уже было не прикоснуться – была горячей любой печи, но наконец их натиск угас.

- Я же говорил, что не пропущу, - сказал я про себя и слегка рассмеялся.

Я встал, пушка вышла из строя, пошёл к дороге. Пули уже не свистели, наступила долгожданная тишина. На разбитой дороге стоял сгоревший грузовик, я прислонился к нему в бессилии и сполз к земле. «Вот и всё,» - подумал я, осматривая местность: горели танки, лежали тела, недалеко догорала последняя целая изба. «Не пропустили, отстояли».

Неожиданно близко послышался шум мотора и лязг гусениц, на дорогу выполз танк: весь в попаданиях, грязи и снегу.

- Так вот ты где, 37-ой – я повернулся к нему сжимая гранату в руке, - не пройдёте, гады. Эта чёрная верста станет вашей могилой.

Когда пришло подкрепление, в живых не осталось никого: лежали сотни тел, догорали угли, бывшие когда-то домами, верста чернела остовами, а на дороге в самой середине деревни, словно символ, стоял сгоревший танк.

В тот день лучи солнца наконец пробили облака, и небо вновь стало ярко-голубым, а из леса, словно песня победителям, доносилось пение птиц.