Чернокнижник

В последнее время он много писал. Он спешил всё записать. В десятках тетрадей, заполняющих келью, были рецепты отваров, формулы алхимических реакций, способы изготовления амулетов из камней и прочее, что сам он давно не считал ни важным, ни интересным.

Его отвары излечивали и убивали, посредством алхимических превращений получались порошки, предохраняющие от заражения холерой или травящие крыс, амулеты придавали сил и уверенности. Всё работало и приносило монастырю пользу и деньги.

Но в эту тетрадь он писал то, что продать невозможно. Он описывал способы создать и попасть в другую реальность. Он разъяснял своим будущим ученикам, как меняется текущая реальность, если воздействовать на неё через другие миры. Рассказывал о многослойности мира, о потоках энергии, о воздействии человеческих эмоций на этот мир, об управлении чужими чувствами.

Ни с кем из своего окружения не мог он поделиться этими знаниями – его бы сожгли, как он жёг ведьм.

"Чувства – это чистая энергия, если их умело использовать, они становятся строительным материалом реальности. Ты забрасываешь в головы людей идею, например, о войне. Они мирно пашут и сеют, пьют и веселятся, они не хотят умирать и убивать. Но ты им говоришь: "Будет война", они смеются над тобой и не верят. Но идея уже в их головах. Чем пишется война? Кровью, ненавистью и страхом. Скажи: "Наши соседи собираются напасть на нас" - пусть люди боятся. Убей сам, но убей так, словно это сделали жители соседнего поселения. Кровь, страх и ненависть. Убей младенца - ненависть будет сильнее, а кровь чище..."

Амброзиус захлопнул тетрадь. Вспомнил, как десять лет назад король вызвал его к себе, потому что боялся лишиться трона. Он тогда предлагал несколько вариантов, но король выбрал самый жестокий. Вспомнил, как началась война с маленьким соседним государством, безобидным и плохо вооружённым, и как был осаждён красивый город на берегу моря, и как в окружении медленно умирали люди от ран, голода и болезней.

Он видел столб энергии, стоящий над городом – энергии боли, ненависти, страха и смерти. Столб переливался всеми оттенками красного, словно насыщаясь человеческой кровью. Король говорил, что эта война сделает его могущественным, а королевство процветающим – люди заживут свободнее и богаче.

Не вышло. Король удержал власть, но сгорел от болезни через три года, обе воюющие страны пришли в упадок, пережили голод, чуму и были окончательно разорены соседними государствами.

Энергия хаоса и разрушения не предназначена для созидания.

Он вздохнул. Он мог бы научить людей создавать прекрасные миры, в которых они были бы счастливы и любимы. Для этого надо было просто любить самим. Но почему-то люди хотели ненавидеть и побеждать. По большому счёту ему было всё равно – он любил играть с реальностями, а будет там созидание или разрушение его не сильно волновало. Разве, что прискучило однообразие.

Сейчас его волновало другое. Он очень стар. И у него нет подходящего ученика. Те, что есть, станут хорошими травниками, алхимиками, но самое важное им не передашь.

Худой старик в чёрной одежде прилёг на заправленную кровать и прикрыл глаза. Перед глазами заплясали цветные огоньки, слились в одно пятно, пятно выросло, стало объёмным. Старик шагнул внутрь пятна...

Амброзиус оказался в коридоре с массивными резными дверями. Открыл одну из них и вышел на берег реки. Он знал эту реку. Люди называют её Стикс, он называл её рекой памяти. По этой реке он частенько путешествовал сам, а иногда и отправлял в путешествие других людей. Бывал он и на другой стороне, куда обычным людям хода нет и откуда не возвращаются. Не возвращался и он, каждый раз оттуда приходил другой человек, не тот, что ушёл.

Обычно он оказывался здесь сам. Иногда приплывал лодочник Хаарон, но чаще лодка стояла пустая у берега. Сегодня на берегу был мальчик. Отчего-то при взгляде на него старику привиделись костры с горящими ведьмами. Мальчик смотрел на другой берег – тот, с которого не возвращаются. Там стояла девочка. Мальчик отчаянно хотел к девочке.

Повинуясь импульсу, старик взял на руки мальчика и понёс его в лодку. Ребёнок был обжигающе горячим, словно внутри него полыхал пожар.  Старик осторожно усадил ребёнка на скамейку, взял в руки весла и не спеша погрёб к противоположному берегу. Девочка и мальчик по-прежнему не сводили глаз с друг друга. Лодка причалила к берегу, мальчик вылез из лодки и подбежал к девочке. Старик смотрел на обнявшихся детей без радости, сочувствия или умиления. Он ясно понимал, что привёз живого ребёнка в царство мёртвых и этот ребёнок назад не вернётся. Он также видел, как утихает, ослабевает огонь внутри мальчика, когда его касается девочка.

Постояв немного, дети взялись за руки и пошли по направлению к пещере Анубисов. Собакоголовые стражи подземного царства спокойно пропустили детей внутрь пещеры. Те прошли через огромный зал к задней арке – выходу на высокий обрыв над огненной рекой Флегетон. Пока всё шло правильно. Старик вылез из лодки и пошёл вслед за детьми. Анубисы фыркнули при его приближении, но трогать не стали – он давно уже не был по-настоящему живым. Детей он увидел сразу – два силуэта на фоне огненного зарева стояли на краю обрыва. Девочка обнимала мальчика и что-то говорила ему. Старик прислушался.

– Я всегда буду ждать тебя. Я всегда буду с тобой. Я всегда буду рядом. Иди, не бойся.

Она попыталась освободиться из объятий, но у неё не вышло – мальчик не отпускал. Пора вмешаться. Старик подошёл, взял мальчика за руку и притянул к себе. Ребёнок раздвоился: один остался с девочкой, второй покорно шагнул к Амброзиусу.

Теперь старый маг видел двух обнявшихся детей, и держал за руку ещё одного ребёнка. Этот мальчик выглядел немного старше. Старик посмотрел на него "по-другому". Сквозь ребёнка словно просвечивало звёздное небо – глубокое серебристо-серое мерцание. Старик восхищённо замер – такое мерцание он видел только у своего Учителя. Означало это, что за человеком стоит огромная магическая сила, настолько большая, что уже не человек обладает магическим даром, а дар, сила обладает человеком, проявляясь через него.

Вот, вот он настоящий ученик!

От мерцания веяло космическим холодом и спокойствием, через мальчика на старика смотрела вечность. Но живой ребёнок находился в царстве мёртвых, а значит дела его на земле плохи.

Старик обратился к мальчику, руку которого по-прежнему сжимал в своей:

– Ты хочешь жить или умереть?

Он не приводил никаких аргументов, не уговаривал, не убеждал – ответ уже был, и никакие слова не могли повлиять на него. Мальчик заворожённо смотрел в сторону зарева и молчал, словно не услышал вопрос. Старик ждал.

– Жить, – голос был ровным, даже мягким, но и в нём старик уловил отблески невероятной силы.

Конечно, разве такая сила позволит умереть своему избраннику. Старик облегчённо выдохнул:

– Тогда ты должен проститься с прошлым. Мёртвое должно умереть окончательно, ты, связанный с мёртвым, тоже должен умереть.

Мальчик медленно повернул голову, посмотрел на старика и спросил:

– Я не понимаю. Что я должен сделать?

– Ты должен избавиться от прошлого, пока оно не утянуло тебя за собой, – Амброзиус указал рукой в сторону детей, – его надо отправить в реку забвения.

– Убить и забыть? – глаза ребёнка расширились от ужаса.

– Кто эта девочка? - ответил вопросом на вопрос старик.

– Моя сестра.

–  Я понимаю, что тебе очень больно. И понимаю, как тебе сложно её отпустить. Но она мертва. А это лишь образ, оставшийся в твоих воспоминаниях, твоя память, твоя боль и тоска, – в голосе старика послышалось сострадание. – А вот мальчик, обнимающий её сейчас – ты. Ты, который не может расстаться с сестрой, тот, который готов умереть лишь бы не отпускать её. И эта часть тебя действительно принадлежит твоей сестре, она связывает тебя и сестру. Этот ты должен умереть.

Мальчик качал головой из стороны в сторону:

– Нет. Я не смогу без неё.

– У тебя ещё есть выбор: жить или умереть. Ты не можешь вывести её отсюда, но ты можешь прыгнуть вслед за ней. Или выйти без неё.

Старик вдруг ясно, до озарения чётко, понял, что если не выведет ребёнка, то и сам, по сути, останется здесь. Он больше никогда не встретит такого ученика и не сможет передать свои знания. Его опыт умрёт вместе с ним. Его судьба, его жизнь сейчас зависели от ребёнка.

Старик говорил медленно и отчётливо:

– Ты выбрал жить. А с ней ты умрёшь.

– Нет, – голос мальчика стал неожиданно твёрдым.

Он вытащил руку из ладони старика, сделал несколько шагов по направлению к обрыву, подошёл к детям и прижался к девочке со спины. Девочка не реагировала. По щекам мальчика текли слёзы – он беззвучно плакал и обнимал сестру. Огненная река освещала троих детей во все оттенки красного и оранжевого. Казалось, сама боль ребёнка всполохами отражается от стен подземной пещеры, смешиваясь с огненными водами и их гулом.

Старику стало по-настоящему страшно: "Я ошибся? Это конец? Неужели сила позволит ему умереть?". Старый маг, выходивший живым из жутких передряг, сейчас растерялся и ощущал полную беспомощность перед этой всепоглощающей любовью детей, стоящих над огненной бездной. Он уповал лишь на дар, стоящий за этим ребёнком.

Мальчик прошептал: "Я люблю тебя, я всегда буду тебя любить", разжал руки, отступил на шаг назад и толкнул девочку в спину. Дети, не выпуская друг друга из объятий, рухнули вниз.

Старик обратился к застывшему ребёнку:

– Смотри внимательно, и ты увидишь то важное и ценное, что между вами было.

Мальчик молчал. Старик настроился на его ощущения и стал смотреть его глазами.

Дети долетели до поверхности лавы, вспыхнули и рассыпались на искры. Жгучая волна боли накрыла мальчика, словно он тоже горел там, в огненной лаве. Искры над рекой мерцали и переливались, складываясь в узоры. Часть искр поднялась вверх и в грязно-жёлтом тумане подземного мира ненадолго загорелось созвездие - контур девушки с кувшином. Старик чувствами ребёнка ощутил, как из кувшина льётся прохладная, успокаивающая, растворяющая боль... любовь? Других слов для ощущения у старика не нашлось. Горячая боль начала затихать, постепенно уступая место холодному серебристо-серому мерцанию.

Остальные искры продолжали свой танец. Они закручивались в спираль, поднимались вверх и падали оттуда золотисто-оранжевым дождём, танцевали смерчем и, наконец, собрались в небольшой оранжевый шар, который завис за левым плечом мальчика. От шара шло мягкое, невероятно нежное, согревающее сияние. По щекам ребёнка покатились слёзы. Мальчик плакал, старик ждал.

Когда мальчик успокоился, старик взял его руку в свою и повёл через пещеру к реке. Шарик продолжал висеть за левым плечом ребёнка. Сев лодку, они поплыли к другому берегу и проснулись – каждый в своей постели.

                                                                                       ***

Толя проснулся на рассвете. В комнате было ещё сумрачно, но через окно, смотрящее на восток проникал золотисто-розовый свет. Он приподнялся на кровати и попытался рассмотреть встающее солнце. Не вышло - солнце ещё недостаточно встало и он не мог с кровати увидеть его.

Желание посмотреть на солнце не отпустило его, и Толик попытался встать. Голова закружилась и он опустился на подушку.  Чувствовалась слабость, хотелось пить, есть и увидеть солнце. Толик приподнялся, посидел на кровати, пережидая головокружение и осторожно спустил ноги на пол. Окончательно встать помог стул - Толя взялся одной рукой за его спинку и постепенно перенёс вес тела на ноги. Покачнулся. Опять закружилась голова. Но из этого положения уже был виден рассвет. Солнце едва показалось из-за горизонта и было мягко-оранжевым, тёплым, даже нежным. Что-то отозвалось теплом за левым плечом, но сил разбираться не было. Мальчик покачнулся и ухватился за стул обеими руками, потом сполз на пол и закрыл глаза.

Яркими картинками пошли воспоминания. Последний день, проведённый с сестрой Аней: солнечный день, яркая зелень, синее небо, птичий гомон, ярко-голубые лужи, в которых плывут облака. Они прошли через больничный парк в старый, ещё царской постройки корпус, привычно поднялись к Анечке в палату. Последние три месяца Аню домой не отпускали, и он каждый день, то с мамой, то с папой, иногда с бабушкой приходил сюда. Рассказывал новости из жизни класса, двора, предавал приветы от её подружек. Если сестра чувствовала себя лучше, они выходили гулять в парк. Они болтали, по-прежнему много спорили и смеялись, но и в том, как он таскал ей вкусняшки, и в том, сколько времени проводил с ней, забросив друзей, футбол и даже радиокружок, и в той красивой брошке-бабочке с камнями в крыльях, за которую он отдал всю коллекцию марок, во всей этой трогательной заботе проглядывал страх скорой потери близкого человека. Ему хотелось дать ей всё, что она не успеет взять от жизни.

Аня была его сестрой-близняшкой, не просто близким человеком, а его частью. Он не знал, как это - жить без неё. С детства у них была очень тесная, буквально телепатическая связь и сейчас он знал: "Сестра умирает". Несмотря на её улыбки и заверения в хорошем самочувствии, несмотря на слова врачей, что лейкемия часто излечима и, кажется, Анне помогает лечение, он знал страшную правду. В их последний день он также рассказывал ей истории из жизни общих друзей и знакомых, держал её за худую руку, передавал приветы и смотрел в огромные инопланетные глаза на очень белом лице. Он старался запомнить каждую её чёрточку, потому что знал - живой её он больше не увидит. Аня тоже знала, поэтому, когда они прощались она сказала:

– Я люблю тебя. Я всегда тебя буду любить.

Одними губами, практически без звука, он прошептал:

– Не уходи.

Но она услышала его:

– Я всегда буду с тобой. Иди.

И он ушёл. Ушёл с мокрыми от слёз щеками. Ночью он не спал, плакал, прислушивался к себе и ждал. А потом почувствовал, что сестра рядом, что ей больше не больно и не страшно и, когда минут через десять, зазвонил телефон, он уже знал, что услышит отец.

Он отчётливо помнил мёртвую Аню в гробу. Смутно помнил плачущую маму и серьёзного бледного отца. Тогда он и осознал потерю. Больше не было связи с сестрой. Была пустота, а потом пустоту заполнила боль. Болело так, словно он был деревом, и у него сломалась большая ветка. Полствола. Потом ветка начала гореть. В груди поселился раскалённый шар.  Толя постепенно уходил в темноту, туда, где горел огонь, не дающий ему отпустить сестру. Но огненный шар сжигал его изнутри. Кажется, он был на похоронах, и это его закопали рядом с ней. Или не закопали, но лучше бы закопали.

Он не мог и не хотел выйти из темноты. Выйти из тьмы означало отойти от костра, горящего у него внутри, а это всё, что осталось у него от Ани.  Он хотел быть с Аней, он хотел умереть. Горе потери заполнило его, но это было чувство, живое чувство, соединяющее его с сестрой. Больше его ничего не интересовало. Горе стало единственным источником тепла. Тогда он узнал - горе от слова "гореть". Он сидел в темноте и смотрел на огонь. А его тело лежало на кровати, отказываясь вставать, есть и пить. Его болезнь спасла родителей, которым пришлось забыть о потери дочери и сосредоточиться на спасении сына.

И вот он сидит. Худой, слабый в комнате, залитой розовым светом рассвета, и прислушивается к себе. Огня нет. Прохладное серебристое мерцание заняло всё его внутреннее пространство. Он спокоен и холоден. И только ощущение золотистого невероятно нежного тепла в районе левого плеча согревает его. Ему приснился сон, в котором он столкнул себя и Аню в огонь. Он умер, сгорел. И кто он теперь? И что это за старик? Сил искать ответы не было.

Толик мысленно потянулся к тёплому шарику и также мысленно взял его в руки. Шарик был нежным-нежным, мягким, но упругим, как пух трёхдневного утёнка. В пальцах появилось лёгкое приятное покалывание, которое распространилось по всему телу, тело согрелось, перестала кружиться голова.

Толя встал, на этот раз было легче.

– Сейчас чай, тёплый, сладкий чай. Всё остальное потом. – решил он.

                                                                                          ***

Старик встал с кровати и посмотрел на часы. Механическую игрушку, дорогую настолько, что её не смог бы позволить себе даже настоятель, ему подарил старый король в те далёкие времена, когда ещё не боялся потерять трон, но уже вовсю прибегал к услугам Амброзиуса, которого сам же побаивался и называл Чернокнижником. Часы в виде черепа из полированного дерева своей единственной стрелкой указывали на девятку, значит спал он не более получаса. Старик Амброзиус налил в простую глиняную кружку холодный травяной отвар и задумался.

Он нашёл ученика. Амброзиус был в этом уверен. Интересно, какой он в своей реальности? Сколько ему лет? Из какого он времени, из прошлого, будущего? Лучше бы, конечно, современник, тогда его можно было бы отыскать в реальности, и, хорошо бы, действительно ребёнок – детей легче учить. Плохо, если он стар, как сам Амброзиус, а этого тоже нельзя исключать. В людях навсегда остаются все прожитые ими годы, вот ему Амброзиусу, одновременно и пять, и двадцать, и шестьдесят, и восемьдесят восемь. А от горя потери люди всегда пытаются спрятаться в детстве.

Будет видно.

Старик отставил чашку и вышел во двор монастыря, монахи уже разошлись по кельям и он, никем не замеченный, вышел за ворота. За воротами начинались поля, возделываемые послушниками и закреплёнными за монастырём крестьянами, за полями - лес. Сегодня подходящая ночь для сбора грибов. Крошечные, с полупрозрачной шляпкой, на ножке-ниточке росли они по кромке леса в траве, но обязательно под лиственными деревьями. Практически невидимые днём, ночью они излучали тусклое голубое свечение и отыскать их становилось много легче. Было сумеречно, но не темно - солнце село совсем недавно, и огромная оранжевая луна выходила на серо-синее, бледное, ещё не совсем ночное небо.

Старый монах вошёл в лес, у первого же дерева наклонился к земле, раздвинул траву и присмотрелся. Глаза постепенно привыкли к полумраку и различили несколько голубоватых пятен - грибы росли кучками по три-пять "светлячков" вместе. Амброзиус осторожно отщипывал грибочки двумя пальцами и бережно складывал их в чашку. Так, от дерева к дереву ходил он, пока не заполнил полностью большую глиняную кружку.

На обратном пути к монастырю круглая луна висела уже высоко и освещала тропинку не многим хуже, чем днём. Он подходил к воротам, когда две тени, крестясь и плюя через плечо, кинулись прочь. Амброзиусу представил себя со стороны: худая, высокая, сутулая фигура в чёрном одеянии, несущая перед собой мертвенно-голубой светильник. И лицо, подсвеченное голубым - худое, с глубокими морщинами, впавшими глазами.  Старик ухмыльнулся: "Охочих до монастырского урожая поубавилось".

В келье Амброзиус переложил хорошую жменю грибов в тарелку и смешал с едой, заранее взятой на монастырской кухне. Для ведьмы. Жить ей оставалось несколько часов, поэтому беречь её здоровье и готовить безопасный грибной настой смысла не имело.

Чернокнижник спустился в подвал под старой часовней, отпёр тяжёлую деревянную дверь, толкнул её и вошёл. В подземелье было темно – свечей и светильников на ведьму настоятель не выделил. Амброзиус поставил принесённые с собой свечу и еду на стол и сел на табурет. Каша с размешанными в ней грибами предательски светилась. Женщина медленно поднялась с досок, её тело дрожало — не от холода, от напряжения. Она провела рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и посмотрела на тарелку. Светящийся отвар казался живым, как будто звал.

— Ты решил меня отравить? — голос её был низким, с хрипотцой, в нём звучала злость и странное возбуждение. — Или хочешь, чтобы я сама себя убила?

Амброзиус не ответил сразу. Он смотрел на неё, как на редкий артефакт, найденный в земле: грязный, но сияющий. Его взгляд скользнул по её шее, по губам, по пальцам, сжимающим плечи. Он чувствовал, как в нём поднимается волна — и похоти, и желания не сломать, но проникнуть, взломать.

Женщина зло рассмеялась и повторила:

– Ты решил меня отравить? Передумал жечь? –  голосе смешивались страх, злость и... надежда.

Амброзиус спокойно ответил:

– Бригитта, ты умрёшь сегодня на рассвете. И только тебе решать – будут ли жечь только твоё тело, или ты в полном сознании взойдёшь на костёр.

Ведьма вздрогнула всем телом.  Она долго молчала прежде, чем спросила:

– А тебе что с того?

– Съев это, – старик кивнул на тарелку, – ты навсегда потеряешь разум. Твоё сознание останется в том мире, куда я его уведу.

Женщина молчала. Амброзиус продолжил:

– У твоего тела здесь, в этом мире останутся некоторые жизненные функции – оно сможет ходить, говорить простые слова, но не долго. Но долго и не надо, - Амброзиус улыбнулся. Улыбка получилась зловещей, даже хищной.

Женщину передёрнуло, она взяла себя за плечи руками и спросила:

– А там? Там, в другом мире, кем я буду? Что буду делать? Что со мной будет там?

– Будешь жить. По-другому, не так, как здесь, но жить будешь. В чём-то там лучше и проще, чем здесь. Не надо заботиться о пропитании и одежде, там нет болезней и старости.

– Что это за такой мир?

– Мир моего сна.

Она зло выдохнула:

– А ты? Ты будешь...

Он вновь оскалился:

– Ты всё верно поняла. Ты будешь жить в мире, который я создал. — Его голос стал мягким, почти ласковым, но взгляд оставался холодным и цепким. — Ты будешь жить. И я буду приходить. Не часто, но я буду навещать тебя. Не переживай, не в своём реальном обличье, так что тебе ещё понравится.  Но ты будешь знать, что это я.

В её лице вспыхнула ненависть, как пламя. Щёки её покраснели, глаза потемнели, брови нахмурились. Она хотела ударить его, закричать, но вместо этого спросила:

— Я буду помнить, как ты сделал меня ведьмой?

— Да. — Он не отводил взгляда. — И ты будешь помнить, как я дал тебе выбор. Как я предложил тебе вечность.

– Но я буду помнить, что это ты?

– Да, в этом-то и весь смысл.

– Я буду помнить, как ты заставил всю деревню поверить, что я ведьма: потравил кур, нескольких коров и, наконец, двух младенцев, подкинул в мой дом старую потрёпанную книгу на неизвестном мне языке, и сам же её нашёл на глазах у соседей и старосты деревни. Объяснил всем, что это книга заклинаний и "спас" меня от разъярённой толпы. Ты, ты!..

Её голос отзывался эхом от стен подземелья:

– Ты лгун и убийца!

"Хороша, - любовался Амброзиус, - гремучая смесь страсти и гнева. Жаль, если откажется."

– Младенцы родились раньше срока, мать их умерла от горячки, а бабка не сумела выходить. Я просто подкинул идею, что это тоже ведьминых рук дело. – Он не оправдывался. Но уговорить хотелось.

Он опять усмехнулся:

– Бригитта, ты не о том думаешь. Через пару часов состоится сожжение ведьмы. Ты хочешь сгореть заживо или жить практически идеальной жизнью, которую буду омрачать лишь я? И то не часто.

Женщина вскинула голову:

– Практически идеальной? И что ж смерти там тоже нет?

– Почему же? Смерть есть. – голос Амброзиуса стал тих и печален, – Смерть есть везде. Если ты мне надоешь, я разрушу этот мир, и ты умрёшь вместе с ним. Или, если умрёт моё сознание. Тогда некому будет поддерживать мир, и он исчезнет вместе с тобой.

– Я там буду одна?

– Нет, конечно, нет. В своих снах ведь ты не одна? Это такой же сон. Можно сказать, один сон на двоих. – Амброзиус придвинул к ней тарелку, – у нас мало времени. Ешь.

 Он не отводил взгляда. Он уже знал ответ.

Она послушно взяла ложку и попробовала еду:

–  Каша, как каша. Даже вкуснее, чем обычно.

Амброзиус наблюдал. Он видел волнистые рыжие спутавшиеся волосы, зелёные глаза, нахмуренный лоб, покрасневшие скулы и складочку над переносицей. Льняной сарафан сполз, обнажая порозовевшее от гнева плечо и у монаха на секунду перехватило дыхание.  Он насмешливо парировал:

– Так праздник же сегодня. Ведьму жгут.  – В его голосе звучала насмешка.

Её глаза сверкнули – яростно и бессильно. Он поднесла вторую ложку ко рту. Медленно, почти церемониально. Проглотила. И ещё. И ещё.

— Праздник, говоришь? — её голос был хриплым, в нём звучала обречённость. — Тогда пусть будет пир.

Она посмотрела ему в глаза – с укором и болью.

– Тебе нужно моё согласие?

Он не ответил. Только смотрел, как она ест. Как дрожат её пальцы, роняя светящиеся комочки на тарелку. Как полные яркие губы касаются ложки. Как в её изумрудных глазах рождается тьма.

Старый монах подождал пока тарелка опустеет. Такая доза "светлячков" должна подействовать почти мгновенно.

– Ложись и закрывай глаза. Просто смотри на то, что видишь с закрытыми глазами. Наблюдай за точками, за тем, как они складываются в узоры, а узоры в картины.

 Бригитта подчинилась.

Её голова уже коснулась дерева лавки, когда она едва слышно прошептала:

– Я согласна...

Её голос затих. Она спала. И в тот момент, когда её дыхание стало ровным, он затушил свечу. Тьма обняла их обоих. Чернокнижник поставил локти на стол и склонил голову на руки. Уснул. У них ещё оставалась пара часов на отдых.

                                                                                             ***

Они шли по высокой траве, держась за руки. Она – молодая с золотыми волосами и огромными синими глазами. Он светловолосый крепкий мужчина с голубыми глазами. Он вёл её в их новый дом, где она будет счастлива.

Если он захочет.

                                                                                              ***

Через два часа Амброзиус проснулся, привычно восстановил картину сна: она сама создала свой идеальный мир, в котором большой дом, грушевый сад, полное подворье скотины и нежный заботливый голубоглазый муж рядом. Трое здоровых детей и завидующие соседи.

Амброзиус вздохнул: "Чем её идеальный мир отличается, от того, который она покинула?"

Он ещё вернётся в эту "идеальную" деревню и уведёт ведьму в мир её же сокровенных и истинных желаний. И это будет совсем другой мир, он хорошо разбирался в женщинах.

Старик зажёг свечу, посмотрел на мирно спящую ведьму и вышел наружу. Начинало светать.

Совсем скоро церемония сожжения, старый монах ещё вчера проверил все приготовления и сегодня может просто наслаждаться процессом, сидя рядом со знатью в первых рядах.

Он успел найти ученика и сегодняшнее жертвоприношение наполнит его намерение необходимой энергией.

Обыватели полагают, что ритуальное убийство само по себе способно дать энергию. Но это не так. Несомненно, в момент смерти любое живое существо излучает огромную по силе энергию. Но энергия эта не направленная, использовать её умели только древние маги, сейчас таких уже нет. Сейчас используют энергию эмоций. Своих и зрителей. Чем больше зрителей, тем больше эмоций. Поэтому важно управлять эмоциями толпы. Сегодняшняя церемония – заказ молодого короля. Тайные службы выявили заговор. Заговорщики, все, как на подбор – люди честные, благочестивые, справедливые по отношению к крестьянам, щедрые на благотворительность, да и фамилии у них, едва ли не древнее царской. Наказать их, не настроив против себя двор и народ, невозможно. Король лично приезжал к Амброзиусу. Чернокнижник и глава тайной службы написали сценарий, по которому и действовала потом тайная служба. Сценарий нелепый и абсурдный, и оттого сработавший. Сначала от имени заговорщиков творились чёрные дела: обрядовые убийства, питие крови младенцев, похищение девственниц, в их замках проводили оргии и чёрные мессы. На их землях внезапно напал мор на скотину, высохла на корню рожь и пшеница. Тайная служба запустила слух, что все несчастья - результат чёрной магии. Это было несложно устроить – благо все участники заговора сидели за решёткой. Также их уличили в связи с евреями-ростовщиками, что отвернуло от них знать. Наконец, было организовано покушение на короля и, теперь он раненый не выходил из своих покоев. Пускали к нему только главу тайной службы, главного советника и Амброзиуса. Конечно же, в покушении обвинили заговорщиков.

Оставался последний штрих – казнь. Смерти заговорщиков по-прежнему никто не желал. Кроме, разумеется, короля. Для этого-то и понадобилась ведьма. Народ, наблюдающий казнь ведьмы, возжелает справедливого возмездия, и на этой "справедливой кровожадности" будет построена реальность под названием "Справедливый суд над посягнувшими на власть божию". Под "властью божьей", само собой, имеется в виду власть нынешнего, надо признать, довольно убогого, но хитрого и злобного монарха, которому бог, якобы собственноручно поручил управлять землями и народом.

"Говорите много, гневно и быстро, сыпьте обвинениями, будите эмоции. Заговор, покушение, евреи, кровь младенцев, плоть девственниц, чёрные мессы, оргии в храмах...Чем абсурднее обвинения, тем больше им веры.  Выступите сразу после казни ведьмы на фоне догорающего тела.  За спиной у Вас будет вставать солнце, подтверждая Вашу божественную власть – никто не посмеет усомниться в Ваших словах. Но главное, пока толпа возбуждена и тайно желает ещё убийств, пообещайте ей крови, много крови. Но спрячьте это обещание под слоем слов о справедливости, очищении, необходимости спасти страну.  Пообещайте толпе напоить её кровью, но сделайте это так, чтобы толпа поверила, что последнее, чего хотите Вы и она – это смерть и кровь. И только внутреннее благородство и необходимость очищения королевства от скверны заставляет вас идти против принципов и убивать. Разрешите обывателям стать соучастником очищения – пусть они сами решат судьбу заговорщиков. Толпа будет Вас обожать", – поучал Амброзиус короля. И почему-то старик был уверен, что король справится со своей ролью.

У него, Амброзиуса, иная задача.  Он успел найти ученика и сегодняшнее жертвоприношение наполнит необходимой энергией его намерение передать знания, навыки, опыт, всё то, что составляло его жизнь, его настоящее "я" другому человеку. Его дело будет жить. Он, Амброзиус, будет жить.  Для этого нужна энергия трёх огней – небесного, земного и отражённого. А энергия умирающей на костре ведьмы выступит, как посредник, связывающий все пламенеющие стихии воедино. Подходящий для ритуала день бывает примерно раз в пятьдесят лет, не более двух раз за человеческую жизнь. Ему, Амброзиусу, очень повезло дожить до второго такого дня в своей жизни.

От размышлений его отвлекли голоса – проснулись монахи, Сейчас начнут открывать ворота королю и его свите, затем запустят придворных, потом вельмож попроще, купцов, ремесленников и, наконец, крестьян. Старик поплёлся в свою келью умыться и переодеться.

Чернокнижник вернулся во двор к самому началу церемонии. Солнце уже слегка показалось из-за холмов, осветив розоватым светом монастырский двор. Знатные вельможи расположились под навесом, вельможи попроще и купцы побогаче сидели на простых длинных лавках, остальные толпились сзади, заполняя собой практически весь монастырский двор.

Уверенным шагом старик направился на своё место под навесом.

Вывели Бригитту. Толпа взвыла. Люди кричали, оскорбляли и проклинали ту, которую считали ведьмой. Пожилая полноватая женщина в белой сорочке покорно брела, направляемая двумя монахами. Также покорно она взошла на кучу хвороста и дров и дала себя привязать к столбу. Глаза её были закрыты, словно она спала, спутанные волосы морковного цвета падали на конопатое лицо с расплывшимися чертами. "Обыкновенная крестьянка", – подумал Амброзиус и улыбнулся, вспомнив троих детей и двор, полный живности. Но он-то знал, какая страсть скрывалась у неё внутри – он видел её сны.

Солнце полностью вышло из-за горизонта. Оно было за спиной у ведьмы и слепило зрителей. Амброзиус оглянулся – луна ещё не зашла, её круглый диск висел над самой землёй.

Огонь небесный в полную силу, огонь отражённый в полную силу, оставались огонь земной и дух исходящий, который соединит все огни вместе и откроет врата Вечности.

                                                                                              ***

Толя прошёл на кухню и поставил чайник в мойку, набрать воды. Мельком глянул в окно. Что-то его зацепило.  Ещё раз, но уже медленнее и специально. Нет, не показалось. В окне висел круглый бледный диск. Полная луна. Такое чувство, что солнце встаёт со всех сторон дома.

Интересно, какое сегодня число? На сколько я выпал из жизни? Он посмотрел на отрывной календарь. Мама обычно отрывала листик после ужина, значит дата на нём будет сегодняшняя - 22 июня,  1967 год, пятьдесят лет советской революции, среда, полнолуние,  1941 год - нападение фашисткой Германии...

Толика отвлёк звук переливающейся из чайника воды.  Он закрыл воду, накрыл чайник крышкой и поставил его на горелку. Включил газ, поднёс спичку, газ вспыхнул, комната закружилась и пропала.

                                                                                       ***

Амброзиус перевёл взгляд на ведьму. Монахи как раз подносили пылающие факелы к дровам. Вспыхнул хворост, занялись сухие дрова.  Толпа бесновалась. Не только чернь, но и знать, даже королевская свита улюлюкали, выкрикивали похабные слова, кидали в костёр камни и куски земли. Спокойными оставались только монахи и служба охраны. Тем временем огонь добрался до живой плоти, и женщина завыла от боли. Толпа взорвалась. Служба охраны с трудом справлялась с порядком на монастырском дворе.

Амброзиус прикрыл глаза и стал смотреть иным зрением. Он видел энергию возбуждённой толпы – чёрные тайные сладкие волны желаний, скрытых от самих носителей этой энергии, красные волны гнева и жажды крови, оранжевые волны возбуждения, желтоватые осколки хрупкой, но твёрдой оболочки морали и заповеди "не убий".  Он сложил из осколков слова "Справедливость", "Возмездие", "Очищение", "Безопасность". Слова уже были напитаны подходящей энергией, и он просто приставил их к воображаемой картинке казни заговорщиков. Оставил мыслеформу висеть в пространстве и занялся своими делами.

Перевёл взгляд на ведьму. Жива, и, что особенно радует толпу, до сих пор не потеряла сознания. "Ну да, терять-то ей нечего", – усмехнулся Амброзиус. Он видел её боль. Чистую животную боль – сильную, яркую, без примесей человеческих страхов, страданий, переживаний о заслуженности или справедливости наказания. Были лишь ощущения страдающего тела и борьба со смертью. Амброзиус видел, как ломается внутренняя спираль, составляющая основу телесной жизни, как она теряет свою структуру и расходится широкими огненно-красными волнами, уже золотящимися по краям. Ничего, кроме красной внутренней спирали в теле не наблюдалось – всё, связанное с эмоциями и сознанием Амброзиус удачно перенёс в другой мир.

Он смотрел, как потоки энергии солнца, луны, костра слились в один неуправляемый вихрь, и как посреди вихря возникла огненно-красная мерцающая спираль – жизненная энергия Бригитты всё ещё боролась за сохранность своей структуры, своего порядка, за свою жизнь.

Амброзиус видел, как все четыре энергии слились в один смерч, теперь закрученный по спирали.  Монах мысленно представил себя рядом с мальчиком и создал руну входа – вихрь услужливо принял сначала форму руны, напоминающей двухэтажную арку, затем крутанулся против часовой стрелки и образовал воронку.  Амброзиус шагнул в распахнутый зев и оказался в огненном тоннеле.  Тоннель поглотил его. Старик потерял ориентацию в пространстве, он не понимал, где низ, где верх, в какую сторону он движется – вихрь сам нёс его. Огненные стены гудели, дрожали и сыпали искрами. Жара Амброзиус не ощущал, но ощущал изменившуюся плотность пространства вокруг себя. Казалось, время, пространство и энергия спрессовались и образовали единый поток, влекущий теперь куда-то старого монаха.

                                                                                          ***

Толик очнулся на чем-то лохматом и мягком. Глаза смотрели на витраж в потолке. Сквозь цветное стекло пробивались лучи солнца и ложились яркими разноцветными пятнами на белые стены. Где я?

Он сел. Под ним была шкура, похоже медвежья. Огляделся. Ряды скамеек, алтарь, орган, несколько каменных фигур ангелов. На потолке, помимо витража, – роспись: вверху крылатые существа и улыбающиеся люди, ниже – рогатые сущности и огорчённые люди. В стенах – высокие узкие витражные окна. Красиво и, даже как-то уютно. Церковь. В церкви он был один раз, когда приезжал к прабабушке в деревню. Прабабушка была совсем старенькая и на какой-то праздник, кажется Спас, водила его в деревенскую церковь. Ему не понравилось: душно, много народа, заунывная речь священника. Они долго стояли, Толик устал и заскучал. Здесь же он был сам, были скамейки, не было икон по стенам. Церковь, вроде, и похожа, и не похожа, на ту единственную, где он бывал.

Но долго Толику размышлять не пришлось. Он услышал гул и обернулся – в районе алтаря (откуда-то он знал, что самое красивое место в церкви называется именно так) поднялась и закружилась пыль, задрожали подсвечники. На алтаре из полированного дерева закрутился смерч, подсвечиваемый цветными лучами. Толя залюбовался. Гул усилился и внезапно на месте разноцветного смерча занялся огонь, пылинки вспыхнули, задымился алтарь, Толик закашлялся и прикрыв глаза рукой, отвернулся от едкого дыма, а когда вновь обернулся на него смотрел старик в чёрной одежде. Старик из сна. Или не сна?

– Здравствуйте, – Толик сказал первое, что пришло на ум. – А вы кто?

– Здравствуй, – старик тоже закашлялся, – давай-ка выйдем на воздух.

Только сейчас мальчик заметил высокую резную дверь за рядами скамеек. Они вышли из церкви и попали в парк. Парк напоминал больничный – ровные аллеи, старые липы, небольшие, раскиданные то там, то здесь фонтаны. Но в отличие от больничного парка, в котором стояли небольшие статуи с пионерами, спортсменами, людьми разных профессий, а на центральной аллее памятник Ленину, в этом парке между деревьями были раскиданы разнообразные ангелы и ещё более разнообразные черти.

– Ну, что прогуляемся и заодно поговорим? – лицо старика лучилось добродушием.

– Да, – пожал плечами Толик. Вроде, у него есть выбор.

Они пошли по аллее.

– Давай знакомиться. Я Амброзиус. Монах, маг. Люди называют меня Чернокнижником. – старик замолк.

– А я Анатолий. Пионер, ученик четвёртого, нет уже пятого класса, занимаюсь в радиокружке, играю в футбол.

Старик молчал. И вид у него был какой-то растерянный.

– Анатоль, а из какого ты государства?

– Из Советского Союза. СССР.

Старик нахмурился и мотнул головой:

– Нет, не припоминаю.

Пришёл черёд удивляться Толику:

– Но это самая большая страна на планете!

– Ага. – согласился старик. – Разберёмся. Всё это немного неожиданно.

– И ты сказал, что ты уже чей-то ученик? – старик явно волновался. – Кто твой Учитель?

– Их много. По математике – Раиса Петровна, по русскому языку – Николай Савельевич, по музыке...

Амброзиус перебил:

– Тебя обучают грамоте, математике, музыке? То есть, ты благородных кровей?

– Я обычный советский школьник! И мама с папой у меня самые обычные. Почти... – громко и звонко ответил школьник. – У нас нет благородных и неблагородных. В СССР все равны!

– Бывает, – старый монах понимающе посмотрел на школьника. – Не часто, но случается.

Тем временем они дошли до центральной аллеи. На круглой площадке, к которой сходились все парковые дорожки, как и в больничном парке стояла скульптура. Только вместо Ленина на постаменте возвышался Демон. Именно так, с большой буквы. У Демона были огромные блестящие крылья, длинный шипастый хвост, когтистые лапы. В отличие от больничного Ленина, эта скульптура была настоящим произведением искусства – Толик это сразу понял. Аня ходила на рисование в школу искусств, и они вдвоём часами рассматривали альбомы с репродукциями, ходили в Третьяковку и на выставки. Каждое перо на крыльях, каждую чешуйку на плечах и бёдрах Демона тщательно вырезала искусная рука мастера. Демон взлетал: крылья полностью распахнуты, одна нога ещё крепко стоит на земле, вторая едва касается постамента, руки напряжены, опущены вниз и чуть вперёд, точно сущность отталкивается от воздуха, голова чуть откинута назад, подбородок приподнят, изогнутые длинные рога повторяют форму головы и заканчиваются в районе лопаток между крыльями. Но самым потрясающим было лицо. Выразительные продолговатые глаза смотрели вдаль с пронзительной печалью, словно ничего хорошего от земли и жизни в целом Демон уже не ждал. Чёткие сильные и в то же время аристократичные черты лица выражали решимость проститься с землёй и раствориться в небе.

Толик застыл с разинутым ртом.

Амброзиус изумлённо смотрел на ребёнка.

– Да, ты гений. И даже сильнее, чем я думал.

– Анатоль, – старик попытался вывеси мальчика из состояния ступора. – Это потрясающе. Но ты хоть осознаёшь, что весь этот мир создал ты?

– Я? – Толик перевёл взгляд на старика.

– Ты. Как ты здесь себя чувствуешь? Прислушайся к своим ощущениям.

– Спокойно, как... дома. Как будто, я здесь раньше был, а потом забыл.

– Всё верно. И, по сути, так и есть. Это твои тайные и явные желания и устремления создали этот мир. Этот мир полностью повторяет и разделяет твою скорбь по умершей сестре, тягу к одиночеству. Обрати внимание, мы не встретили здесь ни одной живой души. И тягу к тайным знаниям, потусторонним силам, желание быть особенным, выделяться, – старик кивнул в сторону Демона, – такое могла создать только глубоко чувствующая душа, проницательный ум и особая магическая сила, стоящая за тобой.

– Магическая сила? – переспросил Толик.

– Да, у тебя сильнейший магический дар. Но им надо научиться пользоваться.

– Как? – Толика охватило возбуждение, предвкушение какого-то тайного захватывающего приключения. И тут же острой иглой кольнуло понимание, что он больше никогда не разделит свои приключения с сестрой.

– Я повторюсь. Я маг. И я ищу ученика. Ты мне идеально подходишь.

– Вы будете учить меня колдовать? – ляпнул Толик от неожиданности.

– Да, – старик усмехнулся. – Буду учить. Сейчас нам надо договориться о месте занятий. Если тебя устраивает этот парк и эта церковь, будем встречаться в церкви.

– А как? Где мы, вообще, находимся? Я не помню, как я сюда попал.

– Церковь существует только в твоём воображении. Попадать сначала в неё будешь через сон, потом... Научу. Сейчас нам надо вернуться в церковь, чтобы найти и запомнить вход в этот мир.

– Хорошо, – у Толика начала кружиться голова и он вспомнил, что чай выпить так и не успел.

Он подошёл к ближайшему фонтану и набрал в ладони воды, льющейся из таких же сложенных ладошек маленького ангела с лицом Ани. Выпил, вода на вкус была сладковатая, как из серебряного источника за городом, к которому они несколько раз ездили с папой. Аня тогда ещё была здорова...

Из воспоминаний его выдернул скрипучий голос Амброзиуса.

– А как ты здесь оказался? Ты спал?

– Нет. Я проснулся на рассвете и захотел пить. Пошёл на кухню, поставил чайник на печку, включил газ, поднёс спичку и всё...

– Газ? Спичка? – старик непонимающе мотнул головой.

"Откуда он такой странный? Может, из прошлого, он же маг", – Толик любил фантастику, поэтому легко принял возможность появления старика из другого времени.

– Газ... Он в конфорке, когда его поджигаешь, он горит. Спичка, то, чем поджигают газ, – Толик попробовал понятно объяснить. Получилось, будто он разговаривает с первоклашкой.

– То есть, ты зажёг огонь? – кажется, старик понял.

– Да, – кивнул Толик.

– А какой у вас сейчас лунный день?

Вопрос Толика удивил, но он вспомнил круглый тусклый диск за окном кухни и надпись на календаре.

– Полнолуние.

Старик заметно нервничал:

– А солнечный?

– Не знаю. – Толик растерялся.

– А дату знаешь?

– 22 июня.

– Середина лета, – пробормотал старик, а Толик подумал: "Да, нет. Лето только началось. А Аня его уже не увидит..."

– Ты соединил три огня – полную Луну, Солнце в самой силе и огонь, который зажёг сам. Поэтому тебя вынесло сюда. Я бы тебя в любом случае нашёл, но нам пришлось бы создавать отдельный мир для встреч. А так, с созданием мира ты справился сам, – старик восхищённо улыбался.

Между тем, они подошли к церкви.

Старый монах критически осмотрел дверь.

– Мне кажется, подойдёт. Иди сюда.

Толик подошёл.

– Запоминай. Чем точнее запомнишь, тем быстрее сможешь её представить.

Толя посмотрел на дверь. Она были красивая, таких не было даже на папиной работе, а папа, как никак, работал при Министерстве здравоохранения, хотя был физиком, а не медиком. И здание, в котором работал папа, было старым и очень красивым. Но таких дверей там не было.

Двустворчатая, высокая, из красноватого дерева, блестящая, с бронзовой ручкой в виде шипящей кобры. Поверхность двери покрывал сложный резной узор из растений, драконов, сфинксов, пирамид, грифонов... Рассматривая и запоминая орнамент, Толик почувствовал, как начинает кружиться голова и тело опускается на пол.

– Не спеши, – старик подхватил падающего мальчика, толкнул дверь, втянул его в церковь и усадил на скамью.

– Что запомнил, то запомнил. Когда будешь засыпать, попытайся вспомнить дверь во всех подробностях. Представляй, как открываешь её, как заходишь в церковь. Этого достаточно. Во сне увидишь знакомую дверь, откроешь и попадёшь сюда. Если нет, я сам тебя разыщу. И будь осторожнее с огнём, не смотри на него подолгу – он легко выведет тебя в чужие миры, из которых можно не выйти.

Толик устало кивнул.

– А теперь домой. И поставь здесь следующий раз камин, книжные полки, стол и пару табуреток. Будет удобнее заниматься. – Старик потирал руки от предвкушения.

– Ты же согласен быть моим учеником? – спохватился Амброзиус.

Толику стало отчего-то смешно. Старый маг, распланировавший уже процесс обучения, но забывший спросить согласие самого ученика. Толик не сдержался и прыснул:

– Да. Согласен!

– Вы несерьёзны, молодой человек, – деланно обиженно проговорил старый монах. – Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Perfecta! Прекрасный возраст. –  воскликнул старик. – Но, пора.

– Смотри сюда. –  маг поднял руку на уровень Толиного лица и раскрыл ладонь. На ладони вспыхнуло бирюзовое пламя и Толик почувствовал, как из-под ног ушла земля, закружилась голова и он полетел вниз...

                                                                                         ***

"Совсем слаб", – покачал головой Амброзиус, – "Ему бы отдохнуть и набраться сил. Но некогда".

Он сел на скамью, откинул голову, закрыл глаза и представил монастырский двор.

                                                                                          ***

Когда Амброзиус открыл глаза, король уже заканчивал свою речь. Старик, всё ещё находясь в особом состоянии, проверил оставленную мыслеформу будущей массовой казни. Та напиталась энергией, приобрела объём и яркие краски. Она казалась едва ли не реальнее, чем происходящее во дворе. Над толпой висело облако всё тех же эмоций, но теперь из облака к мыслеформе тянулись пульсирующие тяжи, подпитывая её и делая всё реальнее.

Король ораторствовал. Проникшийся собственной речью, монарх сиял праведным гневом и страстью очищения страны от скверны. Над ним висел образ, созданный его же эмоциями, сотканный из возмущения, страха, обиды, гнева и желания отомстить. Он был ярким, в разы больше самого короля, и казался величественным. К нему, этому образу, тянулись щупальца желаний толпы. Желания подчиниться сильному, желания вершить суд, жажды отомстить хоть кому-то за все пережитые в жизни страхи и унижения, желания почувствовать власть над чужой судьбой.

Ведьма умерла, и на месте казни ползала чёрная неудовлетворённая кровожадность.  Она не наелась и тянула щупальца к мыслеформе и Светлейшему оратору. Этой было всё равно, кого жрать.

Старик устало прикрыл веки. Настроился на обычное восприятие. Король смолк. Монах открыл глаза. Толпа восхищённо орала и требовала справедливого возмездия. Костёр догорал, труп дымился, воняло палёными волосами и мясом. Луна зашла, солнце поднялось довольно высоко и начало припекать.

Амброзиус мечтал о сумраке и тишине своей кельи, хотелось встать и уйти, но впереди был длинный день с королём, главой тайной службы и застолье у настоятеля. Маг тяжело вздохнул и остался сидеть.