Черный камень и Белые косы

Три дня назад

Наивность — прерогатива глупости. Столь щедрого подарка, как глупость, судьба мне не сделала. Глупым быть проще: не вникаешь, не понимаешь и не задумываешься. Я же вникала, понимала и задумывалась.

Аглая Третьякова не дожила бы до своих двадцати пяти лет, если бы постоянно не отстаивала свои права. Родителей — нет. Жилья — нет. Вот и приходилось после выпуска из детдома в восемнадцать лет крутиться. Проходила обучение на учителя младших классов (я не думала, что когда-нибудь стану школьным учителем, но куда были бюджетные места, туда и пошла), а по вечерам работала официанткой в небольшой кафешке. Затем доросла до администратора этой самой кафешки и… да нет, в принципе всё было неплохо. Закончила учёбу, имела работу, снимала квартиру. Денег немного, но на жизнь хватало.

Однако я всегда мечтала о чём-то большем. О чём? Может быть, принце? Нет, точно нет. Но хотелось своего дела, карьерного развития, а не унылой забегаловки на окраине.

Впрочем, Аглая… А чего это я о себе в третьем лице? Аглая — это ведь я.

Мне было двадцать пять лет, когда я возвращалась домой из кафешки. Переходила дорогу в положенном, прошу заметить, месте, но какой-то мажор за рулём сбил меня — и… всё.

Почему мажор? Я видела, как с пассажирского сиденья в открытое окошко машины высунулась рука с маникюренными ногтями. Девушка распевала песни хриплым голосом, а водитель левой рукой держал бутылку — кажется, с виски, — а правой вёл машину. Позже я всё время думала: как я успела так подробно их рассмотреть? Но это уже не имело никакого, абсолютно никакого значения. Звук торможения, крик — кажется мой — и всё.

И дальше не было никакого света в конце туннеля. Только тьма.

Однако судьба, видимо, решила посмеяться надо мной, потому что я очнулась. И очнулась не в больнице, а в кровати. И это было странно еще и потому, что чувствовала я себя превосходно. Я потянулась, зевнула и села. А потом зажмурилась и снова открыла глаза.

Я лежала в огромной кровати под тёплым пуховым одеялом. В моей съёмной квартире о такой кровати и речи быть не могло. Я встала и с удивлением осмотрела этот предмет искусства.

Кровать была широкой, с высоким деревянным изголовьем, украшенным грубой резьбой. Дерево тёмное, отполированное руками, а не лаком. Матрас — не безупречно ровный, но мягкий, пружинистый, набитый пером или сушёной травой.

Справа от кровати — небольшое окно. Не стеклопакет, а одностворчатое, с толстыми рамами и мелкими неровностями в стекле, сквозь которые утренний свет ломался мягко и чуть мутно. Подоконник широкий, деревянный, заставленный глиняными горшками. Цветов было много — герань с алыми шапками, мелкие белые соцветия, вьющиеся стебли, спускающиеся почти до пола. В комнате пахло влажной землёй, зеленью и чем-то сладким.

У стены стоял большой шкаф — массивный, с тяжёлыми дверцами и коваными петлями. Никаких зеркальных фасадов, только тёмное дерево и простой железный замок. Рядом — тумба, тоже деревянная, с круглой ручкой из потемневшей бронзы. На ней — керамический кувшин и миска для умывания.

Чуть дальше — стол. Не письменный в привычном смысле, а крепкий деревенский стол с плотной столешницей, на которой видны следы ножа и времени. На нём — сложенная ткань, моток ниток, подсвечник с оплавленным воском.

Пол — деревянный, широкие доски, кое-где поскрипывающие. Никаких розеток, ни единого провода, ни намёка на электричество. Вместо батареи — в углу белела побеленная печь с чугунной заслонкой.

Комната была ухоженной, тёплой, обжитой — не бедной, но простой. Такой могла бы быть спальня в зажиточном деревенском доме… только точно не в двадцать первом веке.

Сказать, что я испугалась… я не могла. Я сразу поняла: я не дома. В голове закружились мысли: если вчера меня сбила машина, а сейчас я здесь, то это… другой мир? Тот, что после смерти? Я пыталась понять, честно пыталась выудить из своей души страх, но вместо этого там была… тишина. И вот это уже пугало. Это не нормальная реакция человека, который понимает, что он не в XXI веке и проснулся не у себя дома после того, как его сбила машина.

Но я будто надеялась всю жизнь, что мне повезёт. Что со мной случится что-то хорошее. Будто я заслужила, выстрадала это. Я потрясла головой, ещё не до конца осознав произошедшее, и решила разведать обстановку. Для начала.

Прежде чем выйти из комнаты, я осмотрелась ещё раз и заметила высокое напольное зеркало в углу. В первый раз я не обратила на него внимания, а сейчас оно было как раз кстати. Я подошла к зеркалу и… впала в ступор. Обернулась: за спиной никого нет. Затем я ткнула в зеркало пальцем: отражение сделало то же самое.

— Подождите, это что, я?! — крикнула я вслух. Да, я люблю разговаривать сама с собой. Я с ужасом смотрела в зеркало и… грохнулась в обморок. Справедливости ради, стоит сказать, что это был первый раз за все мои 25 лет. Не знаю, как быстро я очнулась, но вскоре увидела в зеркале валяющуюся девушку — пардоньте, уже себя — и наконец полностью осознала… что ничего не понимаю! Я подползла к зеркалу, села на колени и стала придирчиво себя рассматривать.

Девчонка — а иначе я не могла назвать отражение — лет 18–19, с белыми волосами ниже… эм… попы, челкой на весь лоб и красивыми изумрудными глазами. Редкие веснушки украшали теперь уже моё лицо, а аккуратный носик… просто был. Странно, если бы его не было, — усмехнулась я про себя. Я подергала себя за волосы — какой чистый белый цвет! У меня-то настоящие волосы были чёрные, и я часто думала о блонде, но риск выпадения растительности после осветления меня пугал, и я не ввязывалась в сомнительную авантюру по изменению цвета. Также у меня настоящие волосы были до плеч, а тут — ниже попы! Это привело меня в детский восторг: всегда мечтала о длинных волосах.

Одежда же осталась моей: чёрное платье по щиколотки с аккуратным воротничком и рукавами на пуговицах. Я искренне обожала это платье: во-первых, оно позволяло мне чувствовать себя в безопасности от сальных взглядов мужчин, а во-вторых, платье досталось мне от бабушки. Как и кулон в форме полумесяца, что висел на моей шее. Сотрудница детдома, Лариса Фёдоровна, отдала эти вещи, когда мне исполнилось 18, и я очень рада, что она не присвоила их себе. Хотя зачем ей они… Но так или иначе вещи были отданы, а Лариса Фёдоровна сказала, что скорее всего платье и кулон принадлежали моей бабушке, которая принесла меня в детдом, а затем ушла уже без меня. В сердце больно кольнуло, и я отмахнулась от грустных мыслей.

Итак, получается, девушка в зеркале — это я? Только теперь меня окатил ужас: неизвестный мир, неизвестные правила! Выдадут замуж насильно или в рабство, или… что это вообще за мир? Как это возможно? Отрицание, гнев, торг — я прошла все стадии за три дня. Были и слёзы, и вопрошание в потолок «за что?», и мысли, что я сплю, что я в коме, но в итоге пришлось смириться.

Сейчас

Я сидела на крыльце дома и с невероятным удовольствием курила самокрутку. Да, тяжело, сильнее обычных сигарет, но в этом была своя прелесть. Итак, подытожим, что мы имеем.

Дом за моей спиной был не деревенской избой, а чем-то иным — сложенный из чёрного камня, почти угольного, с холодным матовым блеском. Два этажа, высокие окна, тёмная крыша. Он стоял поодаль от остальных домов, будто намеренно отгородился от деревни и людей. Ни забора вплотную, ни соседских голосов — только расстояние и тишина. Это меня радовало: я не люблю людей, от них всегда жди какой-нибудь пакости.

Перед домом простиралось широкое открытое пространство. Справа и слева колыхалась рожь — густая, высокая, золотистая, она шумела под ветром мягко, словно шёпот. Между двумя морями колосьев шла широкая утоптанная дорожка, ведущая к крепким воротам из тёмного дерева, укреплённым железными полосами. Ворота казались тяжёлыми, основательными — такими не выбьешь с разбега.

Справа от дома раскинулся небольшой сад. Яблони с налитыми красными боками, вишни с тёмными, почти чёрными ягодами и — совсем уж неожиданно — апельсиновое дерево. Его плоды горели тёплым оранжевым светом среди густой зелени, словно кусочки солнца, случайно забытые среди северной земли.

Чуть дальше — аккуратные грядки. Огурцы стелились по земле, прячась под широкими листьями. Клубника алела в траве, сочная и спелая. А рядом росла ягода, какой я никогда прежде не видела.

Невысокие кустики с серебристо-зелёными листьями несли гроздья нежно-голубых плодов. Цвет не яркий, а прозрачный, словно в каждой ягоде застыло утреннее небо. Кожица казалась тонкой, будто стеклянной, и на солнце плоды светились мягким внутренним сиянием. Красота у них была почти нереальная — слишком правильная, слишком чистая для обычного сада.

Слева от дома — совсем иная картина. Там располагались грядки с травами. Не просто укроп и петрушка, а растения с узкими тёмными листьями, серебристыми прожилками, фиолетовыми соцветиями, пахнущие терпко и горько. Стебли некоторых были перевязаны красными нитями, на других висели засушенные пучки. Воздух над этой частью двора казался гуще, насыщеннее — будто сама земля здесь знала больше, чем положено знать.

На территории стоял колодец с высоким журавлём и ведром на цепи. Чуть поодаль — коровник, крепкий, чистый, но пустой. Ни мычания, ни запаха скота. Курятник — аккуратный, с маленькими окошками — тоже без единой курицы. И стойло для лошадей, с прочными перегородками и свежей соломой, словно кто-то ждал возвращения животных… или их появления.

Всё выглядело ухоженным, подготовленным к жизни. Но жизни — не было.

И от этого тишина казалась особенно плотной.

За эти три дня я успела не только предаться ужасу, панике и состраданию, но и обследовать дом. На первый этаж я спустилась только к вечеру первого дня своего попаданчества. Он встретил меня прохладой каменных стен и запахом древесного дыма, трав и чего-то сладковато-пряного, въевшегося в сам воздух. Да, запах у этого дома был потрясающий, и он мне очень нравился.

Итак, первый этаж…

Пространство было широким, без тесных перегородок — кухня и жилая часть перетекали одна в другую. Главенствовала здесь печь. Огромная, белёная, с округлыми боками и чугунной заслонкой, она занимала почти четверть комнаты. Каменная кладка в основании, гладкая побелка выше, тёплая даже на вид. На выступе лежали связки сушёных трав, а рядом — ухват и кочерга. Эта печь была не просто для готовки — она грела дом, сушила травы, хранила тепло долгими ночами.

В центре стоял большой дубовый стол. Массивный, тяжёлый, с толстой столешницей, потемневшей от времени. На поверхности — следы ножа, круги от горячих котлов, мелкие трещинки в древесине. Он выглядел так, будто за ним замешивали тесто, резали мясо, перебирали травы и писали письма. Вокруг — простые крепкие лавки.

Повсюду стояли горшки с растениями: на подоконниках, на полках, на полу у стен. Одни — в глиняных сосудах с грубой росписью, другие — в простых деревянных кадках. Листья свисали вниз, цеплялись за балки под потолком. В комнате пахло мятой, полынью, лавандой и ещё чем-то незнакомым — терпким, чуть металлическим.

Вдоль стены тянулись открытые полки с керамической посудой, стеклянными бутылочками, мешочками, перевязанными бечёвкой. Ни намёка на современную технику — ни плиты, ни крана с водой. Вместо него — тяжёлое ведро и медный таз.

И почти незаметно, сбоку от печи, скрывалась маленькая низкая дверца. Сначала её можно было принять за кладовку. Деревянная, без украшений, с простой железной ручкой. За ней — узкая лестница вниз.

Подвал оказался неожиданно не сырым хранилищем картошки, а крошечной комнатой. Потолок низкий, стены из чёрного камня, как и весь дом. Здесь стоял небольшой стол — уже не кухонный, а рабочий. На нём — ступка с пестиком, ножи разной длины, стеклянные колбы, реторты, металлические щипцы. По стенам — полки с пузырьками, внутри которых мерцали жидкости всех оттенков: янтарные, тёмно-зелёные, густо-фиолетовые.

В углу тихо тлела небольшая печурка — не для тепла, а для варки. Над ней висел котелок.

Это была не просто кладовая.

Это был кабинет. Место, где ведьма могла работать в тишине, скрытая от чужих глаз. Где шептались травы, где в темноте мягко светились зелья, и где воздух был пропитан тайной.

Я была абсолютно городским человеком, но даже я понимала, что апельсиновые деревья не растут в огороде, а дом был настолько богатым, настолько полным всего… Я понимала, что здесь что-то нечисто. Вряд ли все в деревне жили так, и я, конечно, радовалась, что не попала в тело крестьянки, которой пришлось бы ой как нелегко, но эта реальность была слишком сладка… слишком приятна.

Однако долго гадать не пришлось. На кухонном столе я нашла письмо от прежней владелицы этого тела и, соответственно, дома.

Я перебрала строчки письма в голове и грустно вздохнула.

Приветствую вас, владелица моего нового тела.

Наверняка у вас много вопросов, но мне кажется, что вы не слишком огорчены тем, что оказались здесь. Я внимательно изучила вас, Аглая, прежде чем решиться на ритуал, и должна признаться — ваш характер пришёлся мне по душе. Пусть вы городская девица, привыкшая к иному миру, но сила вашей воли поистине поражает.

Что ж, по порядку.

Меня тоже зовут Аглая. Это не совпадение. Я намеренно искала новую душу среди тёзок, чтобы деревня не заметила подмены. Люди здесь наблюдательны, но ленивы в выводах: имя для них — половина личности. Однако одного совпадения было мало. Мне нужна была женщина с внутренним стержнем. Та, что не сломается под давлением. Та, что сможет сказать «нет» там, где я не смогла.

Теперь вы должны понять, в чьём доме оказались.

Мой дед был не просто травником, каким его считала деревня. Он был чародеем старой школы — тем, к кому шли, когда обычные лекари разводили руками. Он снимал проклятия, вёл переговоры с тем, что живёт по ту сторону завесы, варил зелья, способные спасти от лихорадки… или остановить сердце. Его боялись больше, чем уважали.

За помощь ему платили щедро. Но дед никогда не принимал землю, скот или долговые расписки. Он брал только золото. Никакой зависимости от местных старост или лордов. Никаких обязательств, кроме тех, что сам выбирал.

Дом из чёрного камня он построил на свои средства. Камень не горит и плохо поддаётся разрушению. В стены вплетены защитные чары, в фундаменте — печати. Он создавал не просто жилище, а убежище. Дом для выживания.

И вы должны знать ещё одно: дом — не просто строение. В его основе древняя связующая печать. Он чувствует хозяйку. Слышит шаги, различает дыхание, помнит кровь рода. Если вам покажется, что доски скрипят не случайно или огонь в печи разгорается сам по себе — не пугайтесь. С ним нужно не бороться, а договориться. Если дом примет вас, он станет вашим самым верным защитником.

Когда дед умер, мне досталось всё его наследство: дом, книги, мастерская, травы, оборудование для зельеварения — и ровно две тысячи золотых. Ни больше, ни меньше. Остальное состояние он потратил при жизни — на редкие ингредиенты, древние тексты и… один договор.

О нём я узнала уже после похорон.

Много лет назад дед заключил соглашение с северным родом драконов. Тогда это спасло ему жизнь — или дало доступ к знаниям, о которых он мне не поведал. Я точно не знаю и теперь уже не узнать. Условия договора вступили в силу после его смерти. А расплачиваться должна была я.

Мне предстояло замужество.

Не по любви и даже не по расчёту. По обязательству.

Мой жених — дракон из древнего северного клана. Их земли лежат за горами, там, где лето коротко, а ветер режет кожу, словно нож. Каменные плато, ледяные реки, небо цвета стали. Туда увозят жён — и оттуда они уже не возвращаются.

Став его супругой, я должна буду покинуть этот дом. Всё, что создал дед, перешло бы под контроль клана. Дом с его защитами, книги, лаборатория — стали бы их собственностью. Я же стала бы частью их рода. Полезной. Выгодной. Но не свободной.

Вы должны понять: я не боюсь смерти. Я боюсь утраты себя.

Драконы ценят силу — но только ту, что служит им. Я же знала, что меня сломают. Медленно, вежливо, с холодной учтивостью. И от прежней Аглаи не останется ничего.

Потому я решилась на ритуал переселения души.

Это не бегство. Это расчёт.

Мне нужна была та, кто сильнее меня. Та, кто сможет выдержать взгляд дракона и не опустить глаз. Кто либо сумеет изменить условия договора… либо найдёт в нём лазейку, которую я не осмелилась искать.

Если вы читаете это письмо — значит, ритуал удался.

Две тысячи золотых — всё, что принадлежит вам безусловно. Дом защищён, но его защита привязана к крови и имени. Теперь это ваши кровь и имя.

Драконы придут.

У вас есть немного времени. Используйте его мудро.

И, прошу вас, поладьте с домом. Если он признает вас хозяйкой, у вас появится союзник, какого не купить ни за какие две тысячи золотых.

Простите меня за то, что я выбрала вас.

И благодарю — за то, что вы, возможно, окажетесь храбрее меня.

Злилась я на хозяйку… прошлую хозяйку этого тела? Я не знала. Честно. Что меня ждало в моей жизни? Да, особо ничего нового и хорошего. Я ни к чему не стремилась: работа, дом, иногда посиделки с друзьями, но у многих уже были жёны, мужья и даже дети. А я даже хобби похвастать не могла.

При этом я всегда стремилась бороться, выживать, идти напролом, а иногда — действовать хитростью. Я чётко знала, что могу, а чего не могу.

Подвластно ли мне противостоять дракону? Да черт его знает. Но одно я знала точно: надо мыслить стратегически, изучить законы этого мира, посмотреть завещание и тот самый договор… Да, хороший дед, конечно, собственную внучку заложил.

И во всей этой суматохе я даже не знала: а ведьма ли я? Вдруг магические способности ушли с прежней душой этого тела. Было бы здорово, если бы не ушли — дополнительные силы мне точно не помешают.

Сейчас, сидя на крыльце уже без самокрутки, я думала о том, что мне нужно узнать об этом мире. Мне нужны книги. А значит… нет, нет, нет, начнём не с этого.

Дом живой, говоришь? Пойду-ка я пообщаюсь с ним.

***

— Нет, ну вы издеваетесь! — воскликнула я в полной тишине. Я сидела за кухонным столом и составляла список того, что мне нужно приобрести. Я бы очень хотела купить корову, но кто её будет доить?! А лошади? Как вообще за ними ухаживать? И куры тоже… Почему прошлая хозяйка не покупала скот, или её интересовало только ведьмовство?

Я вздохнула и подперла рукой щеку. Прикрыла глаза. Мда… всё гораздо хуже, чем я думала. А если этот дракон завтра явится? Понятное дело, я с ним не пойду и огрею сковородкой в случае чего. Но надо бы подключить и мозги. Надо найти завещание деда, найти договор и внимательно всё изучить. Я потрясла головой, избавляясь от ненужных мыслей, и решительно встала.

— Я пойду в магазин. Куплю молока, хлеба, да и так, по мелочи. Заодно разведку проведу, — высказала вслух свои мысли я. Я решила, что буду разговаривать с домом и наблюдать. Пока что жилище упорно молчало, признаков никаких не подавало, и я решила, что дом присматривается ко мне. Поэтому я озвучивала мысли вслух, и мне было приятно, что я могу делать это свободно.

— А тебе ничего не надо? — спросила я в пустоту. — Может, ковер там или занавески? — Подождала немного и махнула рукой. — На свой выбор возьму, буду умасливать тебя подарками, — хмыкнула я весело и, быстренько спустившись с крыльца, заперев дом большими тяжелыми ключами, отправилась на разведку.

Идти оказалось недолго. Уже минут через десять я зашла в обычный деревенский магазинчик с большой вывеской «Продукты».

— Здрасьте, — сказала я, входя в прохладное помещение. Полная женщина лет тридцати, а может и больше — не знаю, не разбираюсь в этом — подняла на меня взгляд от газеты, которую читала (ух ты, газеты!), недовольно осмотрела меня и кратко бросила:

— Чего тебе, Аглая? Опять сладкого?

Хм, похоже, прежняя владелица тела любила сладкое. Я его тоже люблю, но сейчас не до этого.

— Молоко, хлеб, кефир, сметана, творог, — начала перечислять я, осматривая прилавок. — Да, немного тут продуктов, но основное есть, и ладно. — Масло… А чего не собираем корзинку-то, а тёть? — хитро посмотрела я на неё, видя, что почему-то удивлённая женщина не спешит класть в пакет или корзину названные продукты.

— Сейчас, сейчас, — вдруг залебезила она. Чего это она? Прошлая Аглая за продуктами что ли не ходила? Или покупала только сладкое?

— Пирожков двадцать штук, этих и этих, — продолжала перечислять я, тыкая в продукты. — Печенье, мешочек… нет, два… Это что за мясо? — спросила я, показывая добротный отрезок мяса. По виду, килограмма три…

— Так свинина же, — снова удивилась продавщица.

— Вот его и давайте, чай, сахар… оооо, это табак?! — радостно воскликнула я, указав на большую странную пачку на полке, на которой было написано «Табак». Знаю, знаю: зачем спрашивать, если написано, но я так обрадовалась, что в этом мире есть табак, что просто не удержала эмоций.

— Аглая… а с тобой всё в порядке? — тихо спросила продавщица.

— А чего не так? — я оторвала взгляд от желанной пачки и с сомнением посмотрела на продавщицу.

— Ты ж никогда раньше даже за забор не выходила… — промолвила тётка.

— Прям никогда? — ехидно уточнила я.

— Ну за сладким только приходила раз в месяц же — пожала плечами продавщица и снова вперила в меня взгляд, горящий любопытством. Смешная тетка: говорит никогда, а получается хоть раз в месяц, так приходила все же. И что такого удивительного, что я сейчас пришла..

— Тёть, ты не отвлекайся, я не вижу корзинки в твоих руках, — быстро сменила тему я. Почему я должна отчитываться перед незнакомым человеком?

— Какая я тебе тёть?! — возмутилась женщина.

— Ну не дядь же, — отмахнулась я. — Давайте ускоримся, у меня дел ещё куча. — я решила, что на ты переходить некрасиво, лишнего хватанула тут я, да..

Женщина послушно стала складывать продукты в плетёную корзину.

— Табак, — напомнила я.

— Да зачем тебе табак?! Да даже дед твой…

— Женщина, — повысила я голос, — не забывайтесь, положите мне перечисленные продукты! — Может, и не стоило особо отсвечивать, но меня бесят люди, которые почему-то думают, что могут влезать в мою жизнь и совать свой любопытный нос куда не следует.

Продавщица фыркнула и сложила табак в корзину.

— Что-то ещё? — процедила она.

— Вот ту пачку печенья ещё, — поразмыслила я.

Когда корзинка была собрана, я рассчиталась (всего три серебряные монеты за всё это богатство? Дааа, цены в деревне радуют! Или есть подвох?), взяла тяжеленную корзину и вышла на улицу, сопровождаемая то ли удивлённым, то ли недовольным взглядом продавщицы. Мне было плевать.

Я стояла и искала глазами пацана в ветхой одежде, который здесь мелькал, когда я шла в магазин. Беспризорника узнаю сразу — по взгляду, по плавности движений: они готовы сорваться, убежать в любую минуту. Сама из детдома часто сбегала… О, а вот и он! Я громко свистнула.

— Пацан, заработать хочешь? — крикнула я парню, выглядывающему из-за дерева. Да, одежда плохонькая, взгляд испуганный, грязный весь и такой чумазый. Даже ботинок нет. Плохо дело, эх. Паренёк, однако, идти не спешил. Сплюнув на землю, я пошла сама, таща тяжёлую корзину в левой руке.

А вечер переставал быть томным…

Я уверенно шла к пареньку с тяжёлой корзинкой наперевес, но мальчик, увидев, что я направляюсь к нему, испуганно ойкнул и быстрой ланью рванул от меня в противоположном направлении так, что только пятки засверкали. И отнюдь не от чистоты, а от скорости. Грустно вздохнув, я лишь покачала головой. Придётся самой тащить корзинку, а хотела напрячь мужскую силу, заодно и пареньку дать возможность заработать. Парень-то наверняка сильный: привык к тяжёлому труду. Но нет так нет, и я, развернувшись, неспешно направилась домой. Ела по дороге пирожок и размышляла о тяжёлой судьбинушке.

— Блин, надо было газету купить, — озарило меня посреди дороги, но возвращаться я не стала, лишь сделала себе заметку вернуться завтра в магазин за газетой. Дорога обратно казалась тяжелее и дольше: да, это тело совсем не привыкло к нагрузкам. Придётся включить ежедневные тренировки в мою жизнь, иначе постоять за себя я не сумею. Через минут 10 дороги я уже выдохлась, а ведь идти ещё примерно столько же. И это учитывая, что на дорогу в магазин я всего потратила 10 минут! Это никуда не годится! Я поставила корзинку на землю и, уперев руки в колени, стала тяжело дышать. Справедливости ради: корзинка и правда была тяжёлой.

Я видела, как соседские мужики возвращались домой, косились на меня, но помогать не спешили.

— Что за мужчины пошли, даже помощь не предлагают! — громко возмутилась я. Наверное, пора перестать разговаривать с собой вслух.

— Они просто вас боятся, — услышала я тихий голос справа.

Выпрямилась и посмотрела, откуда идёт источник звука. О, да это тот самый паренёк! А красивый… будет, если отмыть. Короткие взлохмаченные волосы и глаза яркого синего цвета, как самое чистое небо, которое только я могла представить. Чего сейчас не скажешь о небе над моей головой, которое заволокло тучами: собирался дождь.

— Ты ж вроде тоже испугался, — мрачно изрекла я и, подхватив корзинку, медленно пошла дальше.

— Это я сначала, а сейчас вижу, что бояться нечего, — хмыкнул мальчик, подошёл ко мне, отобрал корзинку и пошёл вперёд. Обернувшись и увидев, как я встала удивлённым памятником сама себе, он мрачно изрёк: — Госпожа, двигайте ногами или хотите под дождём стоять? Уверяю вас, он не целебный, — и пошёл дальше как ни в чём не бывало.

Я весело рассмеялась и нагнала мальчишку. Совсем не божий одуванчик, с характером, люблю таких людей.

Некоторое время мы шли молча, пока тишина не стала меня тяготить.

— Сколько тебе лет-то? — покосившись на хмурого дитятку, спросила я.
— 7, — коротко бросил он мне.
— А зовут как?
— Егорка.
— Егорка — это как-то неуважительно, представляйся всем Егором, — с умным видом изрекла я.
— Да за что меня уважать? — удивился мальчишка.
— Нуу, во-первых, за то, что ты единственный, кто не побоялся и помог мне.
— Госпожа, я всего лишь рассчитываю на то, что вы наградите меня пирожком, — пожал плечами ребёнок.
— Честность не всегда хорошая политика, — покачала я головой, — но пирожок будет.

Как только мы зашли в дом, хлынул сильнейший ливень, будто специально ждал, пока мы доберёмся до дома, и теперь дождь с облегчением вздохнул и дал себе свободу.

— Ну что, пирожок дадите? Да я пойду, — смутился мальчик, явно стесняющийся просить еду.
— Да куда пойдёшь, там такой ливень, — выглянула я в окно. — Иди помой руки, сейчас нам кашу сделаю, поедим. Каша — это не мясо, но тоже ничего.

— Вы уверены, госпожа? — мальчик аккуратно отступил к выходу.
— Боишься, что я тебя съем? — хмыкнула я, разгружая корзинку.
— Вы столько продуктов купили, зачем вам я? — уверенно подошёл обратно к столу мальчик.
— Молодец, соображаешь, — весело хмыкнула я, — редкое качество для людей, — и кивнула на тяжёлое ведро и медный таз. — Тщательно умой лицо и руки, грязным за стол не пущу.
— Экие у вас барские замашки, хотя, судя по вашему дому, барыня и есть, — хмуро известил меня мальчик, но умываться пошёл.

Я убрала продукты по шкафчикам, а творог, молоко и прочее — в подвал. Оказывается, он здесь тоже был. А то я уж думала, в кабинете ведьмовском придётся прятать.

Теперь надо было приготовить кашу, но я совершенно не умела пользоваться печкой.

— Егор, печкой пользоваться умеешь? — с хмурым выражением, рассматривая печку, спросила я.
— Конечно, — послышался удивлённый голос слева.
— Тогда займись, надо кашу сделать.
— Вы не умеете пользоваться печкой? А как вы тогда месяц здесь живёте? Колдуна-то месяц уж как нет, — снова удивлённо протянул мальчик. Да удивлять я умею, я такая.
— Как-то живу… Ничего, научусь, но сейчас слишком есть хочется, так что ускорь процесс.

Мальчик кивнул, а я занялась кашей. В том же подвале, который я обнаружила, оказались мешки с крупами. Я зачерпнула в горшок обычной перловки, вернулась в кухню, где мальчик уже вовсю занимался печкой. Теперь предстояло наладить отношения с этим приспособлением и мне.

Я поставила горшок на стол и на секунду зависла. Перловка — не манка. Её просто «залить и забыть» не выйдет.

Сначала перебрала крупу пальцами — мало ли что в мешке месяц пролежало. Камешки, шелуха. Перловка шуршала сухо, как песок. Потом высыпала в миску и залила холодной водой. Вода сразу помутнела — крахмал, пыль, складская жизнь. Слила. Налила снова. И ещё раз. Пока вода не стала почти прозрачной.

— Долго, — буркнул мальчик от печки.
— Лучше долго, чем зубы сломать, — огрызнулась я.

Перловку в идеале замачивают, но голод не располагает к идеалам. Я залила её холодной водой прямо в глиняном горшке — примерно в три раза больше воды, чем крупы. Посолила щепоткой. Достала кусочек масла — если уж жить в доме колдуна, то с приличиями.

Тем временем печь.

Мальчик уже открыл поддувало. Внутри потрескивали дрова. Чтобы печь готовила, а не сжигала, нужно не пламя до потолка, а ровный жар. Он подкинул поленья, подождал, пока они разгорятся, потом прикрыл заслонку — чтобы огонь не бесился, а перешёл в тление.

— Сейчас ставьте, — сказал он чуть позже, отодвигая кочергой угли.

В русской печи не «варят» на огне. Туда ставят, когда пламя уже схлынуло, а остался жар — красные угли, горячие кирпичи, тепло со всех сторон. Это всё, по ходу, рассказывал мне Егор, за что я была ему очень благодарна. Я-то до мозга костей городская.

Я взяла ухват — тяжёлый, непривычный, с металлическими рогами — зацепила горшок за горлышко. Руки дрогнули. Чуть не уронила.

— Не так. Глубже ставьте. Там жар ровнее, — последовали короткие инструкции.

Горшок ушёл в тёмное нутро печи. Снаружи стало тихо. Ни кипения, ни пузырей — только глухое тепло.

Перловка в печи не кипит, как на плите. Она томится. Медленно разбухает, впитывает воду, становится мягкой и плотной.

Я закрыла заслонку. Теперь главное — не лезть каждые пять минут. В печи всё держится на терпении. Это мне тоже Егор рассказал.

Через час я осторожно вытащила горшок. Пар ударил в лицо. Крупа раздалась, стала светлой, мягкой. Если воды осталось много — можно снова отправить в печь. Если суховато — плеснуть кипятка и вернуть обратно.

Я кинула в горячую кашу кусочек масла. Он медленно растаял, оставив золотое пятно.

— Ну что, — сказала я, пробуя, — жить можно.

Ели молча, в тишине. Каждый погряз в своих мыслях. Я думала о том, что хотела бы оставить мальчика себе. Дом большой, да и в деревенской жизни я ни бум-бум. Но я понимала, что взять на себя такую ответственность… не то чтобы не могу, но это как минимум опасно. Заявится дракон, заберёт меня — а ребёнка куда? Конечно, я никуда не собиралась с драконом и до последнего собиралась бороться, но исключать никакие варианты нельзя. Плюс я хотела, чтобы мальчик сам попросил, сам осознавал своё желание остаться со мной. Пока я решила, что никаких детей. Сама тут четвёртый день — какие дети.

Когда доели, закончился и дождь. Уже спускались сумерки. Я с тревогой выглянула в окно. Вот где он будет ночевать. Тревога за ребёнка заползла в сердце, но прежде чем я успела что-то сказать, мальчик коротко поблагодарил меня и почти бесшумно ушёл.

Я лишь покачала головой, видя в окно, как ребёнок отдаляется от моего дома.

— Ну что, будем корову покупать? Кур? Лошадей? — спросила я громко в пустоту.

Ответа от дома я особо не ожидала, но вдруг с крючка на кухне упал горшок, чуть не разбившись. Я вздрогнула, но не сильно испугалась.

— Это значит да или нет? — хмуро спросила я, вешая горшок обратно. — И можно ответ давать по-другому? А то ты мне так всю посуду перебьёшь.

Я приложила руку к печке. Через секунду почувствовала невероятное тепло, а в голове возникла картинка: двух коров, с десяток кур и даже высокого коня.

— Другое дело, — хмыкнула я весело.

Может, я себе всё и нафантазировала, но решила, что это дом мне ответил.

— С этим решено, займёмся на днях, — кивнула я. — А пока надо бы многострадальное платье постирать, а то я в нём и во двор, и спать — не дело.

Я покачала головой, думая, что одежда прошлой хозяйки мне совсем не подходит. Видела я эти шикарные платья, сорочки. Всё открывает больше, чем закрывает. Я категорически отказываюсь от этой одежды.

— Подождите-ка, я же неплохо шью! — воскликнула я громко и хлопнула себя по лбу в озарении.

Я помчалась в свою комнату, вспомнив, что там была какая-то синяя многослойная юбка. При желании можно перешить её на рубашку. В детдоме мы все сами подшивали себе одежду, зашивали дырки, а я ещё очень любила шить. И благодаря тому, что я шила девчонкам красивые платьица, меня не мутузили, как остальных, и даже защищали от старших парней. Не знаю, откуда во мне этот талант, но когда я его в себе обнаружила, жить в детдоме стало чуточку легче, и я даже стала реже сбегать.

Я распахнула сундук — тот самый, с тяжёлой крышкой и запахом старого дерева и сухих трав — и начала перебирать вещи.

Синяя юбка нашлась почти на дне.

Простая. Длинная. Старомодная настолько, что ещё шаг — и это уже не нафталин, а стиль. Три слоя ткани: нижний плотный, чтобы держал форму, средний — мягче, а верхний — лёгкий, с мелкой сборкой у пояса. Ткань — плотный хлопок с примесью шерсти или чего-то похожего: тёплая, бархатистая, приятно тяжёлая. Цвет — глубокий тёмно-синий, как чернила в стеклянной банке.

Рядом лежала блузка — в тон, чуть светлее. Закрытая, с длинным рукавом, аккуратными пуговицами под горло. Ничего лишнего. Никаких «посмотрите на меня». Идеально.

Я разложила всё это на столе в ведьмовском кабинете.

Кабинет встретил полумраком, запахом полыни и старых книг. Я оглядела стол — ни игл, ни ножниц.

— Дом, — произнесла я вслух, чуть неловко, — мне нужны швейные принадлежности.

Секунда тишины.

Потом воздух у стены дрогнул, словно кто-то распахнул невидимую дверцу. На стол мягко опустилась деревянная шкатулка. Рядом — ножницы с тёмными ручками, мотки ниток, напёрсток, мел, сантиметровая лента. Всё аккуратно. Всё как будто всегда здесь и лежало.

Я усмехнулась.

— Вот так бы всегда.

Ткань приятно ложилась под пальцами. Я решила: юбка пойдёт в расход. Из плотного нижнего слоя — брюки. Не широкие, но свободные, чтобы можно было и по двору пройтись, и в подвал спуститься, и на чердак залезть, если приспичит. Из верхнего — верх костюма.

Я распорола юбку, расправила полотна. Ткань держала форму, но не была жёсткой. Хорошо. Брюки получились с высокой посадкой, аккуратно подчёркивающей талию. Я сделала их чуть зауженными книзу, но не тесными — чтобы можно было шагать широко, а не семенить, как фарфоровая кукла.

Из оставшейся ткани выкроила верх — что-то вроде рабочего комбинезона, но раздельного. Нагрудная часть с мягкой линией выреза, без излишеств. Широкие лямки, перекрещенные на спине, крепились к поясу брюк на аккуратные пуговицы. Не джинсовый — ткань мягче, благороднее, но по духу — тот самый удобный, собранный брючный костюм, в котором можно жить, а не позировать.

Я надела напёрсток. Игла пошла быстро — пальцы помнили.

А потом я позволила себе магию. Мне хотелось проверить, есть ли она у меня вообще.

Положила ладонь на ткань, закрыла глаза. Что делать, я не знала, но решила следовать интуиции. Тепло потекло от пальцев в нити. Стежки выравнивались сами, швы становились плотнее и прочнее, ткань чуть подтягивалась там, где нужно, и мягко садилась по фигуре. Укрепила пояс. Добавила в подкладку крошечный защитный узор — чтобы ткань не рвалась от первого же рывка. Узор и заклинание сами пришли в голову, что очень меня радовало.

Затем пришло ощущение, будто дом одобрительно выдохнул.

Когда я закончила, на столе лежал аккуратный тёмно-синий брючный костюм. Практичный. Строгий. Удобный. Под него — ушитая блузка с аккуратными манжетами.

Я провела ладонью по ткани. Мягкая. Тёплая. Своя.

В детдоме шитьё было способом выжить. Здесь — способом стать хозяйкой.

— Ну вот, — тихо сказала я, — теперь хотя бы будет сменная одежда.

Шитьё нового костюма заняло часов 5, и я уже далеко за полночь вернулась в свою комнату, положила брючный костюм рядом с кроватью на тумбу и упала без сил.

Утро встретило меня… хорошо. Я выспалась, чувствовала себя отдохнувшей и бодрой. Встала и, взяв из многострадального сундука простое белое полотенце (удивительно, что когда я только очнулась, сундука не было, но затем он появился сам собой. Я решила подумать об этом позже), направилась вниз. Нужно натаскать воды, умыться и приниматься за дела. Во-первых, нужно было постирать моё платье, во-вторых — приготовить заранее обед и ужин, затем пойти в продуктовый и купить газету: пора выписать себе книги или как это здесь делается. Также надо было поспрашивать местных: может, кто продаёт кур, коров и лошадей. Или придётся в город для этого ехать… Ещё надо было как-то научиться доить коров… как — я себе не представляла.

Спустившись вниз, я вдруг услышала шум на улице. Тааак, а кто зашёл в мой двор? И как? Я же заперла ворота. Я поискала глазами, чем могу обороняться, и вдруг спина похолодела. А если это дракон? Как быть? Что делать? Если есть договор, он может меня забрать! Чёрт, почему я не изучила договор раньше, всё откладывала на потом! Так, спокойно! Я взяла кочергу и решительно отправилась на улицу, перекинув полотенце на плечо.

Дверь дома распахнулась, и я в сорочке (слава богу, она была плотной и скрывала всё, что нужно было скрывать), с кочергой в руке, взлохмаченная и злая, предстала на пороге.

— Здрасьте, долго спите, — хмуро ответили мне.

— А ты чего это тут? — склонила я удивлённо голову набок и посмотрела на Егорку, который таскал воду из колодца и ставил вёдра рядком у дома.

— Судя по тому, как вы любите мыться, я решил, что вы захотите умыться утром, — хмуро ответил мне Егорка. — А я заметил, что у вас даже посуду помыть нечем. И я видел, как вы вчера корзинку тащили. Вряд ли вы бы воду сами натаскали.

Парень был хмур и прятал глаза. Поняяятно. Решил отблагодарить, да и проникся тем, что я его вчера накормила, а демонстрировать, что хотел сделать приятное, он не хотел.

— А как прошёл во двор? Ворота ж закрыты.

— Так перелез, чего тут, сложно, что ли.

— Это что, каждый сможет перелезть? — с ужасом посмотрела я на ворота.

— Не каждый, не переживайте, — отмахнулся мальчишка, ставивший очередное ведро у дома. — Я-то привычный, ну к…

— К воровству, — кивнула я.

— Чего сразу к воровству-то! — возмутился паренёк.

— Да подожди, — я поставила кочергу у дома, — а ты где столько вёдер достал?

— Да у вас в сарае. И вот он, кстати, у вас не закрыт, а это уже плохо.

Я кивнула, почесала в задумчивости затылок и махнула приглашающе в дом.

— Пошли. Я видела под лестницей малюсенькую комнату, затащим лохань, нальём воды туда и помоемся. Только там света нет, поэтому я дверь оставлю открытой, и сначала ты помойся, а потом я уж.

— А мне тоже, что ли, мыться? — с сомнением посмотрел на меня мальчик.

— А чего, грязным нравится ходить?

— Не нравится, — согласно кивнуло дитятко, — но воду тратить на бездомыша…

— Ещё натаскаешь, — отмахнулась я. — Пошли.

Егор перелил воду в лохань, я чуть подогрела её магией — опять всё интуитивно, — а мальчишка с восхищением на всё это дело смотрел. Затем я ему выделила кусок хозяйственного мыла, мочалку (еле нашла всё это в шкафах) и полотенце и ушла на кухню составлять список дел. Я записывала, что мне надо сделать, что купить, и список получился внушительным.

Из комнатки вышел розовый и очень красивый ребёнок, и я не могла не отметить, что чистота ему идёт. Хотя кому она не шла, спрашивается?!

Егор вылил воду на улицу под яблоню, натаскал воды, и меня загрызла совесть, что я напрягаю ребёнка. Детский труд всё-таки…

— Всё натаскал вам, госпожа, — выдохнул мальчик.

— Спасибо. Я пойду мыться, а ты пока в печке огонь разведи. Сейчас помоюсь — и кашу сделаем. Если не лень, там в подвале манка есть. Ты как к манке?

— Положительно, — кивнул ребёнок.

— Хорошо. И ещё творог и молоко из подвала тоже принеси, позавтракаем нормально.

На том и порешали. Помылась я быстро, хотя с волосами и пришлось повозиться. Длина-то всё-таки внушительная. Затем я переоделась в костюм и спустилась на первый этаж. Я повторила вчерашние манипуляции, но уже с манкой, и мы сели завтракать.

Ели в тишине, но эта тишина не напрягала.

— Егор, корову доить умеешь? — спросила я без особой надежды.

— Да, а чего там уметь… — мальчик пожал плечами, но, увидев мой непонимающий взгляд, лишь вздохнул, как на неразумного ребёнка. — Бабушка научила, пока ещё жива была, — хмуро добавил он.

Я кивнула и отправила ложку каши в рот, подумала, подумала и неожиданно для себя изрекла:

— Оставайся.

Мальчик ложку каши до рта не донёс и удивлённо на меня посмотрел.

— Слугой хотите взять?

— Дурак, что ли? — я встала и убрала свою тарелку в таз с водой, начала мыть и задумчиво объяснять: — Понимаю, ты тут батрачишь на меня второй день, а я нагло этим пользуюсь…

— Отчего ж нагло… вы меня кормите, — послышалось сзади.

— Да подожди ты, — отмахнулась я, и мокрые капли от моих рук разлетелись по комнате. — Я к тому, что если бы ты даже ничего не умел, я б попросила тебя остаться. Парень ты хороший, помогаешь мне вон. Я так поняла, жить тебе негде… А за помощь благодарна тебе: научишь меня вон корову доить, печку топить, ну и всё это, — я обвела взглядом дом и вытерла руки полотенцем. — Какие мне документы надо оформить, чтоб ты это… ну, семьёй мне стал? — я задумчиво посмотрела на парня, который сидел как вкопанный.

— Семьёй?

— Семьёй, — кивнула я, со странной горестью думая, что это действительно моя слабость, всегда хотела крепкую, надёжную семью, которой можно доверять.

— Но вас же замуж с чужим ребёнком никто не возьмёт, вы чего? — вскочил взволнованный парень.

— Тоже мне потеря, — хмыкнула я. — Или ты сам не хочешь жить со мной?

— Хочу! Очень хочу! Вы классная! И ведьма! И классная! — затараторил мальчик, а я засмеялась.

— Классная ведьма, — подытожила я. — Так что, какие документы?

— Надо к старосте идти, он даст направление в город, в администрацию, а там внести 5 золотых — и всё быстро сделают. Можно и за 1 золотой, но тогда это растянется на месяц, а то и на два, и проверками замучают. Лучше на лапу дать в администрации, — смущённо потупил глаза мальчик.

— Надо так надо, да и мне в город всё равно нужно было ехать, — задумчиво протянула я. — Коровы нужны, кони, куры, а ещё бы собаку неплохо, сторожевую, — подумала я.

Пока перечисляла, я вдруг ощутила невероятное веселье и уют, но это были не мои ощущения, и я осознала, что дом радуется моему решению.

— О, я помогу выбрать и корову, и лошадь! — обрадовался Егор.

— Ещё ткани надо купить, сошью тебе вещи, не полагается… члену моей семьи ходить в обносках, — после паузы сказала я.

— Вы чего… вы серьёзно? Вы шить умеете? ШИТЬ? — мальчик носился по кухне, держась за голову, а я с отстранённым любопытством за ним наблюдала. Не выдержав его мельтешений, я вышла на крыльцо, села и закрутила самокрутку с купленным табаком.

Егор вскоре сел рядом, но про табак ничего не спросил, лишь с интересом за мной наблюдал.

— Успокоился?

— Да…

— А чего тебя так моё умение шить повергло в шок?

— Шить умеет мало кто. Нет, понятное дело, дырку зашить или заплатки, но вот одежду шить просто из ткани… Это ж можно вещи возить в город и продавать, и это очень неплохой приработок. В городе только три… ател… ател…

— Ателье, — подсказала я.

— Да, вот их. И они всем шьют одежду. Два дорогих — для знатных особ, одно — для всех.

— А деревенские где одежду покупают?

— Ну вы даёте… Закупают на рынках. Эту одежду, конечно, для деревенских шьют какие-то неизвестные швеи, но на таком много не заработаешь.

— А я смотрю, ты всё деньги считаешь? Жадность погубит, — покачала я головой.

— Вы правы, у вас и так много всего, а чужие деньги считать не моё дело, — выдохнул ребёнок.

Я же абсолютно не поняла, как это умение шить так высоко здесь ценится. Надо будет всё выяснить.

— Так, пошли к старосте, — я докурила и теперь резко встала. — Возьмём направление, купим газету и выясним, к кому можем присоединиться для поездки в город.