Черти (том I)

Темнота февральской ночи прокралась в каждый уголок, растворяла в себе каждую живую душу, что отважилась выйти в могильную тишину, покидая теплоту родного гнезда. Только холодный ветер гулял без страха по просторам бескрайних полей, то шепча, то завывая, пугая маленького тепло одетого путника, разнося скрип снега под его ногами.

Малец боролся со страхом как мог, как умел: про себя повторял считалочки, держал руку на сердце, прижимая крестик к груди; постоянно оглядывался в надежде встретить такую же тень человека, как и он сам — настолько темно было вокруг. Но страх всё дальше проползал внутрь, заставляя прислушиваться к каждому шороху, каждому скрипу, заставлял вглядываться во мрак. В темноте постоянно мелькали едва различимые тени: то мышь-полёвка проскочит, то кошка торопливо перебирает лапками в поисках тепла, а то и вовсе непонятная живность пересечёт узенькую колею. Страшнее всего смотреть в сторону осинового леса — он был чернее самой ночи, казался абсолютной тьмой, откуда может наброситься что-то неведомое и опасное.

 Но вот ветер, что донимал несчастного ребёнка, донёс шарканье двери и скрип снега от детских шагов. На поселковой дороге обозначилось человекообразное пятно, тень с мешком за спиной, что приблизилась к нашему пареньку.

— Вот ты где, чего так долго, Брек? Я уже заждался и замёрз.

— Я не барчук, как смог так пришёл. Да и темно вокруг, не видно не зги.

— Это да. Может, кстати, лес обойдём? А то потеряемся ещё.

— Да лес-то не страшный, иди прямо и всё, а обходить долго, а ты и так замёрз. Пошли, не трусь. Кто здесь барин, я или ты?

— Ну, я.

— Вот и не боись.

— Мы точно не потеряемся? Тут темнее, чем на дороге. Хоть бы одна звёздочка зажглась… — Возглас был напрасен, небо не одарило их и крохой света. Как бы ни было страшно, нужно идти, нужно помочь, он один схрон не утащит. Чернеющая темнота леса смотрела прямо в глаза, страх укреплялся вместе с ветром, будто исходящим оттуда. Но войдя в гущу деревьев и потерявшись от чьего бы то ни было взора, дети скрылись и от донимавшей стихии. Вокруг них осталась лишь звенящая тишина и скрип снега от собственных шагов.

— Ты чего такой пугливый сегодня? Осина вокруг, это скверно, конечно, но нам она ничего не сделает, вот увидишь. Кстати, меня дед стругать свисток научил. На, смотри, дарю. Если завтра сбежишь и принесёшь ножик, покажу как такой же сделать. Опа, рябина, не съеденная, надо же. Давай нарвём. — Посреди кромешной тьмы красные ягоды будто светились, так и маня к себе. Барчуку деревце показалось странным: голодный год, конец зимы, а она ни поеденная никем, и птицами не клёваная, да и стоит как-то одиноко посреди пустой поляны в осиновом лесу. Паренёк оглядел её сверху вниз и у корней заметил небольшое пятно, почему-то пугающее до жути.

— Я бы туда не ходил.

— Чего так? Это ж рябина, она съедобная.

— Сюда смотри — барчонок перешёл на шёпот — Видишь? Чернота на снегу. Не к добру это.

— В тени и не такие чёртики покажутся. Проталина как проталина, чай весна скоро. А ты просто трусишь. Раз со мной не хочешь, я сам пойду.

— Обычная проталина не такая чёрная и не двигается… — барчонок сильнее прижал крестик к груди. Сжавшееся сердце трепыхалось всё быстрее и быстрее.

— Ты о чём? Где была там и есть. — Брек увлёкся рябиной. Черноте темнота как вода рыбе, а еда лишней не будет. По правде говоря, он больше собирал, чем ел. Мамка предупреждала, что холодного много есть нельзя, заболеешь так, что и знахарка не поможет. А так домой ещё больше еды можно принести.

Проталина же, как казалось, постепенно плыла в сторону. Вроде бы двигается, а вроде и нет. Чертовщина какая-то. Барчонок, всё ещё держа руку на сердце, обязательно левую, как положено, как мама учила, и повторял считалочку, чтобы успокоиться. Раз, два, три — всех чертей давно сожгли… Пырх! Сердце замерло, взор устремился в сторону шороха. Где-то слева, совсем рядом, улетело серое пятно размером с птичку, уронив снег с осиновой ветки.

Стоило лишь на мгновение отвлечься, как странная проталина неведомым образом куда-то исчезла. Насторожившись, ребёнок начал то и дело озираться по сторонам в надежде снова найти несчастное чёрное пятно на сереющем снегу. Но сколько бы он ни пытался, у него ничего не выходило, проталины не было ни на старом месте, ни на новом, нигде. Барчонок, чувствуя себя в западне, решил подобрать прямую осиновую палку, отдалённо напоминающую меч. Оружие, которым может быть получится отбиться от чего-нибудь, подарило крохи спокойствия. Осина, говорят, самое поганое дерево, гаже нету, а значит даже всякой нечисти от неё будет плохо. Брек же, ничего не замечая, продолжал обирать куст.

— Давай быстрее, тут страшно.

— Дай наберу. Это ты сытый, сынок барский, а я с утра только сухарик съел, а дедке и того не досталось. Мне каждая кроха нужна. — крестьянин жадно продолжал рвать ярко-красные ягоды как будто больше таких нигде нет и не будет никогда. Незаметно поднялся прохладный ветерок. Стоило крестьянскому сынку собрать последнюю кисть и посмотреть вдаль, как его глаза распахнулись от ужаса.

Настороженный барчук стоял спиной к своему другу, чтобы если вдруг что-то случится, защитить его тыл от неведомой напасти. Черти и крадуны, они, конечно, только в сказках, но мало ли что может быть ещё? Тут проталины убегают.

Сердце барчонка как будто обдало страхом. Обернувшись, он увидел воочию источник своего беспокойства. Перед другом чернела, выросшая словно из ниоткуда фигура, слегка похожая на очень тощего медведя. Непонятно, где пасть, а где шея, где лапа, а где тело. Глаза странноватого шатуна светились маленькими белыми звёздочками, выглядывавшими из глубины абсолютной темноты. Перебарывая страх, он попытался оттащить остолбеневшего друга, но споткнулся сам, упав вместе с ним в липкий серый снег. Могильный холод всё приближался вместе чёрным шатуном, окутывал душу, сердце замирало, Брек всё не оттаивал, свои руки начинали неметь. Что делать? Сейчас сожрёт! Бежать! Спастись хотя-бы самому! Поднявшись, барчонок попытался отвлечь черноту от друга, из последних сил бросив палку в неведомое и без оглядки кинулся бежать.

Густую тишину за спиной ничего не потревожило.

На краю поля сквозь ветхие доски сарая слышались звуки бурно кипевшей работы: треск досок – их посмертный крик перед перерождением в новую вещь; шуршания стамески, снимающей почерневший слой древесины, словно ведьма омолаживающей древесные волокна; постукивания молотка, забивающего невесть где нашедшийся, пускай кривоватый, но гвоздь. Целый гвоздь для новой вещи! Завершали это таинственное действо взлязгивания металлической пластины, возмущенной столь наглой деформацией её под подобие прямого угла. Чем это все должно было стать, знал один только мастер – десятилетний Вектор: черноволосый шустрый мальчишка, младший сын барина. Когда однажды, во время игры с братьями, посреди засеянных полей своего поместья он нашёл этот сарайчишко, и подумать не мог, что когда-то это было любимым местом его отца. Время не пощадило ни место, ни изначального хозяина его.

Сарай явно отжил своё. В землю были вбиты шесть деревянных подгнивших, но когда-то крепких столбов, к которым вдоль прибиты внахлёст сосновые доски, порядком расщепленные. Сквозь небольшие щели внутрь струится солнечный свет – яркий и тёплый. В дальнем углу, наиболее тёмном, лежали крестьянские плуги и серпы. На стенах — полки с разнообразными инструментами. Сейчас они больше напоминали разоренное гнездо — что-то лежит как попало, что-то отсутствует на привычном месте. О былом порядке на них напоминал лишь толстый слой пыли, образующий силуэты годами лежавших недвижимыми там инструментов. Вплотную к правой стене стоял не менее старый, но ещё крепкий верстак, над которым так же висели разоренные полки.

Приставив ящик к верстаку, чтобы дотянуться до всего, что только можно увидеть, стоял разоритель полок – гнезд, сам Вектор, целиком поглощённый таинством создания новой вещи. Тяжело дыша, с наслаждением, он доводил до идеала свою новую работу. Лицо его выражало предельную серьёзность и такое увлечение, что наверняка будь за стенами сарая конец света, то Вектор не перестал бы работать, пока вещь не будет доведена до идеала. Он счастлив за работой: счастлив от того, что придумал сам, от того, что получается, от самого процесса. От сердца к самым кончикам его пальцев, приятное тепло разливается по всему телу. И вот, наконец, работа окончена, сердце бьётся чаще, радости нет предела: вот оно, идеальное, то, что он хотел, наконец в его руках, сделанное им самим. Оставив разбросанными на верстаке потревоженные инструменты, он побежал домой во всю прыть, едва сдерживая желание выкрикнуть: «Ура! Получилось!».

Зачинающийся закат облил золотую пшеницу нежно-розовым светом. Поля казались бесконечным морем, вечным морем жизни, что по преданию, в стародавние времена, даровало первым людям жизнь, долгую и сытую.

Вектор прочитал все книги, что были в их доме. Так уж вышло, что сначала ему попалась книга про Море Жизни как великого духа и первых богов, языческая, а потом другая, с совершенно иной историей про единого бога всесоздателя. Что древние жрецы творили чудеса и владели магией куда лучше обычных людей, что стародавние святые. Хотя первая, более старая книжка, нравилась куда больше: там всякой разной нечисти расписано намного больше, там большие битвы всех со всеми, приключения богов и людей. Вторая книжка была куда скучнее, рассказывала назидательные притчи, герои в ней не творили великих свершений. Один из святых стал святым просто потому, что на камне стоял. Скукота. Но что одна, что другая книги рассказывали и расписывали то, чего Вектор никогда не видел, а когда взрослых спрашивал, чаще всего получал ответ, что это сказки, этого не существует, и пусть не донимает занятых делом своей выдумкой. Только мама очень боялась чертей, но отец сказал, что это только потому, что она сильно болела, что это от горячки. Вышло так, что верить барчонок разучился.

Около полугода назад, во время голода, умер один его приятель, Брек. Они познакомились на прошлой жатве. Вектор шёл в первый раз с желанием что-нибудь смастерить в недавно найденный сарай с кучей инструментов. Зайти туда он хотел украдкой, свое желание трудиться считал чем-то постыдным. Потому он опешил, увидев крестьянина, достающего оттуда пару серпов. Путь в сарай теперь закрыт. Вдруг его окликает один из крестьянских детей - «эй, что стоишь! Пшеница не ждёт!». Так Вектор нашёл и нового друга, и в первый и последний раз собирал снопы.

Ближе к зиме, когда крестьянские запасы стали подходить к концу, барчонок начал втайне таскать Бреку припасы. Пусть к схрону проходил через небольшой осиновый лесок, где той злополучной безлунной ночью они повстречали нечто странное. Брека тогда нашли утром, изодранного насмерть. Кто-то говорил, что это наверняка был шатун: медведь или дух лесной, но сам барчонок сомневался. Странная проталина не выходила из головы, да и шатун был довольно странный, чернее тени, и палка в него не попала, хотя вроде бы должна была. В любом случае, прошлого не воротишь и не посмотришь, что там и как было на деле. Только и осталось, что смотреть на прощальный подарок и оплакивать первого друга.

На похороны Вектору пойти не дал отец - «Вот дело тебе до крестьян! Они лишь инструмент для получения хлеба, как плуг и лошадь! Сломался один, ничего страшного, их ещё несколько сотен!». С тех пор Вектор потихоньку отдалялся от отца. С момента смерти матери отец переменился, ожесточился к себе, к окружающим, к детям, вот и в очередной раз по пьяному делу выругался и выпорол, но в тот раз особо больно. Мама была намного мягче, ласковее, не давала наказывать.

В лучах заката Вектор торопился домой. Он думал проскочить незаметно мимо главы семейства, пронеся украдкой в свою комнатку новую самодельную игрушку. Дом хозяина поместья был большой и старый, двухэтажный, каменный и мрачный снаружи, больше похожий на крепость, если бы не довольно большие слюдяные окна и отсутствие бойниц наверху; крытая деревом самая обыкновенная крыша с виду была совершенно чужда этому дому. Внутри комнаты обложены деревом ценной тёмной породы. Внизу, в зале, у дальней стены стояла печка, по двум другим висела длинная вереница фамильных портретов, Самые старые начинались у входа, самые новые были напротив стола, два древних узких ковра лежало вдоль них на полу. Одна картина была занавешена плотной старой, пыльной, но всё ещё крепкой тканью, которую вешали по традиции на три дня на портрет с усопшим. Правда эту занавеску так и не сняли. Парадный вход, чьи очертания виднелись за портретами, был очень давно заложен камнями и деревом, на первый этаж вело неказистое крыльцо, после него сени, откуда был проход в саму залу. Тут же, направо от входа, была лестница, ведущая на второй этаж. Прошмыгнуть незаметно не составляло труда. И это у Вектора почти получилось, если бы не брат Кир, спускавшийся с этой самой лестницы.

— Эй, отец, тут Вектор какой-то мусор приносит в дом! —с казал Кир, выхватывая поделку из рук Вектора и неся её отцу.

— А ну отдай, никакой это не мусор! — крикнул Вектор, догнав Кира и с силой вырывая её обратно, случайно сбив брата с ног. Он не мог позволить отправить в печь ещё и карету. До сих пор за свисток Брека простить его не мог. Ещё чуть-чуть, и началась бы драка.

— Перестать! Вектор! Кир! Смирно я сказал! — голос отца как раскат грома прокатился по комнате, словно пронизав детей насквозь, заставив их замереть на месте.

Грузная фигура отца поднялась со стула, медленным, но четким, военным шагом подошла к ним, не предвещавшая ничего хорошего. «Опять пороть будут» — пронеслось у братьев в головах, уже вжавшихся в плечи.

— Живо марш по своим углам! Сегодня вы оба останетесь без обеда! — сказал отец, забрав у мальчишек предмет раздора

— Но за что, отец? — спросил Вектор, огорчённый не сколько лишением обеда, сколько потерей результатов своего долгого труда

— Что я вам говорил о драках в доме?! Что стоите? Марш по комнатам, живо!

Дети, вздрогнув от крика, живо поднялись по лестнице на второй этаж. Довольно широкий коридор с четырьмя комнатами освещался двумя окнами в конце его. В помещении из открытого окна пахло нежным ароматом цветов, что окружали южную сторону дома. Молнией поднявшись в этот коридор, мальчишки уже спокойно, отдышавшись, пошли к своим дверям. Только Вектор коснулся ручки, не успев открыть её, как нему из-за спины обратился Кир, уже успевший отворить свою комнату:

— Ну ты и дурак, Вектор. Спасибо что нас пороть не стали, а ты «за что, да за что». Нас помиловали, деревянная твоя башка, а ты ещё спрашивать. Добавки захотел?

— Да если б не ты, нас бы вовсе не наказали!

— Нечего в дом всякий бедняцкий мусор носить. Благо папа пошел в сторону печки, наверняка он сожжёт эту дрянь. Тебе что, игрушек мало? Какой батрак тебе подарил эту грязь на колёсах? Опять с крестьянами шастаешь? — произнёс он брезгливо.

— Не мусор это! Это карета Бролье с местом для багажа, на которой мы катались по городу! И вообще, я её сам сделал!

— Сделал? Сам? — ехидно рассмеявшись передразнивал Кир, полностью повернувшись к брату — не дворянское это дело, своими руками мастерить. Дворянин должен сидеть в своём поместье и радоваться жизни. Или, если ты ученый, просто нарисовать что надо, а крестьяне или ремесленники сами всё сделают. На то они такими родились. Ладно нам воевать нужно, но за меня повоюет Игнас, ему как раз нравятся все эти тренировки и сидения в лесу без еды. Это не по мне. Я буду в своё удовольствие жить, военные без меня справятся. А ты что, позорник? Решил запятнать нашу дворянскую честь своими бедняцкими поделками! Сначала игрушки, потом плуг, а завтра что, по любви на крестьянке женишься? Радуйся, что судьба дала тебе родиться дворянином. Пользуйся этим, и не делай глупостей. Не к лицу дворянину заниматься трудом.

Каждое слово Кира бесило Вектора. «Он старше всего на два года, а уже смеет учить меня жизни! Меня, это самое ленивое существо нашего королевства, смеет учить что мне делать и как жить?! Да как он смеет приказывать мне?!» — к концу речи он едва сдерживал себя от очередной драки. Со злостью сжимая бронзовую ручку двери одной рукой и сжимая кулак другой, он с ненавистью посмотрел на брата из-за спины. Ему хотелось многое сказать Киру в ответ, тяжело выругаться на него, как во сне на кого-то ругается отец. Из всего града слов, что должен был обрушиться, Вектор выбрал лишь одно:

— Сам ты дурак. Старший за всех не отдуется.

После чего резко открыл дверь и столь же резко закрыл, исчезнув за ней. Кир же, усмехнувшись, спокойно зашёл в свою комнату.

Комнаты братьев были похожи. Лишь немногие вещи могли отличить одну от другой. Слева — кровать с пуховым одеялом, справа — небольшая печка, Прямо — высоко расположенное небольшое слюдяное окно, закрытое отодвигаемой шторой, под ним располагался стол для уроков и стул там же. Отец нанимал лучших учителей королевства по математике, географии, религии и военному делу. Последнее возводилось в ранг наиважнейшего не только для рода Планк, но и для всего дворянства. Чем искуснее ты воин или чем сильнее твои боевые заклинания, тем больше у тебя уважения в обществе.

Формально, Игнас, Кир и Вектор были детьми воинов, вот и учили их соответствующе: силовые тренировки каждое утро, гимнастика — метод из древности, который снова начал входить в моду, поднятие тяжестей, фехтование и прочее. Старший в этих занятиях проявлял особое рвение. В них он нашёл свою стезю, показывал свои таланты. В его комнате стояли деревянные макеты, мечи, рапиры, щиты разных размеров и качества. На стене висел гобелен, описывающий одну из великих древних битв. Стол был покрыт небольшим слоем пыли. Вот уже несколько дней он проходил последние этапы подготовки, включавшие в себя недельные тренировки в лесу с первым мастером. Скоро они должны были вернуться. Дальше была только академия на два года. Второй мастер оставался для тренировки младших братьев.

Кир, по признанию двух мастеров, хоть и имел таланты воина, проявлять их не желал. Он в принципе ничего не хотел. Жить в праздности и роскоши — вот его идеал. Потому комната его представляла собой скорее склад «ценностей»: новейшего образца бронзовые солдатики, отдельно стоящие волшебники, паладины и воины, которые вопреки назначению служили лишь красивыми статуэтками, золочёная пуговица, серебряный канделябр, картина на стене неизвестного художника в красивейшей раме. Особую гордость составляла стреляющая медными шариками миниатюрная пушка с хитрым механизмом, сделанная на заказ у какого-то мастера-торговца из ближайшего города. Стол был чист, за исключением огрызка в углу и небольшого винного пятна, которое очень старались стереть. Наслушавшись недавно на своём первом выходе в общество о том, что постоянное питие хорошего вина признак большого достатка и что у его отца как раз примерный винный погреб, в тот же вечер Кир решил попробовать тот самый напиток благородных. Он едва осилил первые глотки, после пошло легче. Неожиданно опьянев, он случайно опрокинул бокал с остатками вина, что впиталось тёмной лужицей в волокна дерева. «Но ничего, это напиток хорошего вкуса, он не должен вызывать отвращения, к нему лишь надо привыкнуть. Завтра попробую ещё.» — так думал Кир, пряча свою первую бутылку за штору. Отец же счёта не вёл, сам выпивал три – четыре за вечер.

Комната Вектора на первый взгляд, не менялась никогда, но так только кажется. Под столом за шторой, лежала искусно оплетённая книга по обработке дерева, которую удалось случайно найти среди многих в потайной нише книжного шкафа; возле неё в лунном свете предательски поблёскивали маленькие капельки воска с самодельных свечей; вон в той нише, за печкой, притаились резцы по дереву; а там, аккуратно спрятанная под отошедшей доской, первая поделка — свисток в виде полевой птицы, копия утраченного. К начавшимся для него три месяца назад тренировкам, Вектор относился холодно, хоть у него и неплохо выходило. Для него они были скучной, навязанной обязанностью, от которой не было никакой радости. Радость же была в книгах, в новом, в созидании.

***

Увлечение его было тайною до сегодняшнего дня. Вектор боялся завтра, боялся утра, нервничал, ворочался, в ожидании рассвета. Кир вечером во многом повторял многократно сказанное отцом: мастерить — не дворянское дело, с бедняками играть нельзя и всё прочее в духе высшего общества.  Этого самого общества Вектор в силу возраста ещё никогда не видел, а как то, что ты никогда не видел, да ещё и до конца не понятно, есть ли оно на деле, смеет что-то указывать тому, кто существует здесь и сейчас? Но была проблема — здесь и сейчас существовал ещё и отец.

«Наверное он очень зол на меня… Что будет завтра? Меня высекут? А может не просто высекут, а добавят ударов? Может я правда опозорил семью? Но как? Слышал от доктора, что от безделия люди сходят с ума. Хандра или как её… страшное говорят. Может меня отдадут мерзким тёткам на воспитание в город? Нет, нет, только не это, там совершенно негде прятать инструменты и вещи, и незаметно сделать тоже ничего не выйдет… А может…»

Мысли засыпающего Вектора прервал входящий в комнату отец, от которого порядочно веяло вином.

— Папа, твоя комната соседняя. Ты что, опять напился?

— Напился я или нет это не твоё дело, щенок. Раз не спишь, вставай, пошли вниз.

«Вот и конец мой пришёл. Сейчас точно сечь будут, да ещё ночью, чтобы никто не видел. Вырасту, никогда пить не буду» — подумал Вектор и пошёл за отцом. «Сколько дадут мне розг? Пять, десять? А может пятьдесят?» проносилось у него в голове. Дойдя в своих мыслях до ста тысяч ударов за всевозможные грехи, настоящие и придуманные, а больше числа юный Вектор и не знал, он с отцом спустился вниз и подошёл к обеденному столу. На нём, помимо горящих свечей на подсвечниках и пары опустошённых бутылок вина, стоял воткнутый в стол перочинный нож, похожий на тот, которым Вектор вырезал свисток, и, как ни в чём не бывало, стояла причина вечерней потасовки — деревянное подобие кареты Бролье. Небольшой деревянный брусочек, играющий роль кабины, прибитый сверху гвоздём к другому, более плоскому и длинному бруску, почти круглые оси с колёсами идеально вставали в полукруглые пазы, аккуратно выструганные в длинном бруске снизу; оси прижимались металлической пластиной, загнутой за кабиной из-за своей излишней длины, сама же пластина держалась на всё том же гвозде с загнутым концом, чтобы точно не отвалилась. Вот что представляла собой эта незатейливая игрушка, помещавшаяся в ладонь, за которую Вектор каждую секунду ожидал наказания.

—Твоя? — произнёс он строго.

— Д-да…

— Сам сделал? — сказал, нагнетая тон.

В ответ он получил уверенный кивок. На слова смелости уже не осталось.

— Так я и думал. Что ж, тогда смотри внимательно и вникай — ласковым басом сказал отец. Сын давно не видел его таким, от чего насторожился ещё сильнее, ожидая резкой перемены в любой момент. После смерти матери такой тон можно было услышать только во время его пьяных снов, который, в прочем, быстро сменялся на ругань и обратно. Пока же глава семейства бодрствовал, даже в пьяном виде такого услышать было невозможно.

Он взял перочинный нож, чуть коснулся им «кареты», и начал пристально смотреть на неё. Лицо его приняло серьёзное, сосредоточенное выражение. Наблюдая это, Вектор затаил дыхание: то самое чувство созидания, радости, внутреннего тепла вновь наполнили его. Отец, движения которого стали намного плавнее, чем обычно, приподнял руку, положил нож на стол и… игрушка зашелестела деревянными колёсами по столу, двигаясь вокруг подсвечника. Ничего не толкало её, кроме внутренней магии. Идеально подогнанные оси в точно выструганных пазах превосходно выполняли свою работу. Заворожённый ребёнок не мог оторваться от сего таинства: «Так же… Я хочу так же!» шепотом пронеслось по зале.

— Хочешь? Тогда твоя очередь — продолжал он всё ещё ласково.

Отец, поджидая, пока игрушка подъедет поближе, резко остановил её. Теперь, после второго касания, она была снова обычными кусками дерева и металла.

— Ну же, не бойся, подходи. Да, становись передо мной, да, правильно. Теперь возьми её в руки. — игрушка едва поместилась в маленькую детскую ладонь — Да, молодец. Теперь возьми этот нож. Это инструмент, которым чинятся новые перья для письма. Инструменты нужны тебе для направления магии. А теперь сконцентрируйся на том, что ты хочешь, чтобы делала игрушка. Представил? Теперь направь магию в неё, от сердца к рукам, через руки в инструмент, через него в вещь.

Отец положил свою широкую сухую ладонь на детскую руку сына, всё ещё немного трясущейся от остатков страха наказания. Вектор впервые пользовался магией, он одновременно и хотел, и боялся этого. Ему было приятно, впервые за несколько лет, снова увидеть доброго отца, но боялся скорого окончания этого благодушия. Желание научиться, создавать новое, всё же возобладало над страхом. Они вместе взяли перочинный нож. Отец уверенными движениями направил руку сына. Нож коснулся крыши «кареты». Усилие воли… раз… два… три… четыре… и вот оно — Вектор словно передал частицу своей души крохотной поделке. «Карета» начала бешено двигаться вперёд. Именно то, что он хотел.  Вдруг она упала со стола и двигалась дальше, пока не встретилась со стеной, упорно пытаясь продолжить движение.

— Ну всё, хватит играться. Время позднее. Неси её сюда. Да, молодец. Теперь возьми в руки нож. Сконцентрируйся, приложи. Забери магию. Молодец. Быстро учишься. Теперь забирай игрушку и бегом спать. Утром всем на тренировку — Говорил он, не сходя с ласковых нот

— Пап, а можно спросить?

— Что тебе ещё?

— А как ты узнал, что я её сам сделал?

— От тебя несло магией сильнее чем обычно. Ты мог искру вложить ещё при создании, от того и…

— То есть мы все владеем магией? — перебил его Вектор

— Нет. Игнас и Кир пошли в мать.  Славная была воительница… — Он прикрыл глаза, погружаясь в приятные воспоминания. Вдруг губы его дрогнули, лицо приняло мученическое выражение, словно он испытывал острую боль, начал часто дышать, дёргал головой вправо и влево, словно противился чему-то, резко дёрнулся, открыв свои карие, с красным отливом глаза, полные бессильной ненависти — чёрт бы тебя побрал, Вектор! — сказал он со злостью, едва сдерживаясь от сильной ругани — Запомни – сегодня ты ничего не видел, ясно?! Иди спать, живо! На тренировку опоздаешь — три шкуры сдеру! Прочь с глаз моих! — кричал отец с привычной грозностью.

Убегая счастливым от сцены с игрушкой в свою комнату, он услышал звук очередной откупорившейся бутылки, эхом пронёсшийся по зале.

***

— Что я вам говорил о драках в доме?! Что стоите? Марш по комнатам, живо! — выругался на них отец. Как только дети спешно поднялись, он пошёл в сторону печи, к обеденному столу, где его ждала первая на сегодня бутылка, впрочем, уже отпитая им наполовину.

— И из-за этой маленькой дребедени они подрались? Сжечь бы её, чтобы неповадно было. Что это вообще? Дрянь какая-то на колёсиках. Хм, а ведь неплохо сделано… Ну-ка. Зазубрины в пазе. И с другой стороны. И во втором пазе. По всей длине видимо. Знакомый дефект… Нашёл-таки сарай, чертёнок! Зря у меня рука не поднялась его снести. Воспоминания ветреной молодости не так просто отпустить. Всё-таки по моим стопам пошёл. Не дам ему совершить моих ошибок! Пусть будет кем угодно, но не мастеровым!

Думая об этом, Мизерат непреклонно двигался к печке, чтобы своими руками предать огню маленькое счастье своего сына. Взяв кочергу со стойки возле белой тюрьмы для необузданной природной стихии, медленно открыл ею скрипучую чугунную дверцу, словно разверзая врата во всесжигающий ад. Всё тело обдало жаром, лицо его ласкали лучи света, в глазах отражались языки пламени. Прислонив кочергу к стене, его руки уже тянулись сделать непоправимое, как дрожь прошлась по всему его телу, от внезапного громкого хлопка двери. Перед глазами за доли секунды пронеслись тяжёлые воспоминания. Вот черт! Чертежи! Здесь, сейчас, прямо здесь, в этой печи, горят его чертежи! Тут, сейчас, точь-в-точь как много лет назад, в жестоком пламени родительского камина. Мизерат оступился, выправка дала слабину, вино же добило его, заставив упасть, выронив на пол крошечную игрушку.

— Нет… Нет, нет. Чёрт… Забыть, забыть, как страшный сон! Вино, где моё вино? — Неуклюже поднявшись, словно подкошенный и раненый, заковылял он в сторону обеденного стола. Страх овладел старым военным: он до смерти боялся сойти с ума, в очередной раз прошлое спуталось с делами настоящими, но в этот раз так сильно, что одно от другого отличить было невозможно. Назойливые, неконтролируемые воспоминания продолжали лезть в голову. Казалось, по всей комнате раздавался роковой диалог:

— Нет, отец, что ты делаешь?! Прекрати! Прекрати!!! — он рыдал, он обессилен, опираясь плечом на косяк открытой двери, смотрел, как догорала его мечта, его жизнь, его счастье. Но уже было поздно, поделать ничего более нельзя. Опоздал лишь на жалкие секунды!

— Не для того я двадцать лет учился магии, чтобы мой сын стал новомодным инженеришкой или как их там. Ты будешь кем угодно, но не им. Ты понял меня, Мизерат?!

— Да, я тебя понял — голос стал враждебным, слёзы не переставали литься градом из его карих глаз, юное, минуту назад наполненное счастьем сердце, теперь переполнялось отчаянием и бессильной ненавистью — Раз кем угодно, тогда хрен тебе, а не сын-маг! — завершал диалог хлопок дверью, словно конечная, жирная точка, звук обиды за уничтожение года работы, за то, что не успел спасти несчастные чертежи; обиды, нанесённой в самое сердце, навсегда сломавшей душу.

  Тяжело дыша будто от изнуряющей работы, в слезах, Мизерат сегодняшний, обессиленный, последним рывком еле-еле взгромоздился на стул. В голове повторялись роковые слова: «Ты будешь кем угодно, но не инженером. Ты понял меня?!»

Вот и вино, спасительное вино… Заткнись! Заткнись! Заткнись, ничтожное воспоминание!

Бордовая жидкость водопадом заливалась внутрь. Пил он давно и много. Бокалы не позволяли напиться быстро, потому, вот уже несколько лет, они пылятся в шкафах, пока вино лилось напрямую из бутылки в самую душу. Погреб был наполнен только хорошим, самым крепким вином: иное уже не позволяло топить прошлое. Откупоренная бутылка пуста. Голоса замолкли, в голове расстилался приятный, расслабляющий туман, окутав собой все незажившие раны, что тяжелее многих физических. Обманчивая ласка, что на утро станет иссушающим ядом, заставив вспомнить всё снова. Пора откупоривать вторую, теперь можно и потихоньку отпивать глоток за глотком, разрушая самого себя, отрываясь от жизни, что терзает. Чёрт, уже стемнело. Где же заветная бутылка? По старой привычке, зажёг свечи магией вместо огнива, ещё раз напомнив себе о своём ненавистном прошлом.

Что ж, вот и бутылка. С привычным звуком вылетает пробка. Ох! Печь не закрыта. Взгляд невольно притянулся к лежащей на боку игрушке, отбросивший длинную тень от огня преисподней, что в каждом доме прячут за чугунной дверцей. Он не в силах оторвать взгляд от неё. Она — то же, что его чертежи. Символ юности и надежд, счастья от прохождения своего, никем не навязанного, свободного пути… Мизерата, потихоньку, глоток за глотком поглощавшего вино, мягко, но непреодолимо, тянет на размышления: «Я лишь хочу уберечь сына от своих ошибок. Но… что же есть моя ошибка? Когда началась полоса несчастий, длиною в мою жалкую жизнь? Чего я хотел? Когда я был полностью счастлив в последний раз?.. Мальчишка сиял от радости, как только заходил в дом…, сожгу игрушку — позабочусь о нём, но лишу счастья… Нужна ли ему такая забота, что лишает радости жизни? Может, ему подарили? Крестьянин какой-нибудь? Нет, исключено. Крестьяне мой инструмент не трогают. Да и от него снова веяло магией. Это уже третий или четвёртый раз, с каждым разом всё сильнее… Надо с ним серьёзно поговорить, но… не как мой отец. Попробую отговорить его. Вдруг он послушает?»

Кончилась вторая бутылка, решение принято. Едва стоя на ногах, Мизерат кое-как закрыл маленькие врата в ад кочергой, бросив её рядом, не сумев повесить на место, чуть не упав поднял игрушку с пола, положил на стол… Чёртова лестница, как же легко под хмелем споткнуться об ступеньку. Может он спит? Пожалуйста, спи в эту ночь, как каждую. Судьба помилуй меня хоть сейчас и отведи от тяжёлого разговора… Не спишь? Вставай, пошли вниз. За что ты со мной так, судьба?

—Твоя?

— Д-да

— Сам сделал?

Кивок, какой уверенный… Он готов биться… Нет, он боится меня, будто я с ним что-то сделаю. Нельзя показывать слабость, нельзя. Нет, нет… Как же он похож на меня, слишком похож… Нельзя, чтобы он повторил мои несчастья… Я должен сказать ему… Он возненавидит меня, я стану в глазах его тем чудовищем, от которого бежал, назло которому делал всё, лишив себя радости жизни… Н-нет, я не могу так поступить с ним, с собой... Может показать ему… Но я же решил… Я бессилен. Я схожу с ума… Имею ли я права лишать его радости жизни? Лишил себя, а теперь… Быть может, попробовать дать ему, чего ещё не давал? Чёрт, не могу… что же делать?.. Покажу ему, дальше будь что будет…

Гадёныш, по больному вдарил. Теперь надо третью… Какие счастливые были у него глаза. Он рад, он счастлив… Что я наделал... В жизнь рука теперь не подымется забрать это сияние из его взгляда…

Назад пути уже нет, будь что будет.

Так, надо послать письмо Зиберу или как его там. Надеюсь, согласится. Надо денег на дорогу, чтобы точно приехал… Совсем размяк… Пожалуй хватит вина на сегодня. Где там пробка? Вот она, залезай обратно, ну же... Опять лестница…

Третья бутылка осталась стоять нетронутой.

Наутро Вектор едва поднялся с первыми лучами солнца. Он привык вставать так рано, но тяжесть от недолгого сна тяготила его. Медленно сев, начал соображать, что же сейчас нужно делать. «Магия, да. Магия. Нужно изучить её. Первым делом. Нужно идти в мастерскую. Так, одеться, надо одеться. Где я оставил рубашку? Вот она, вижу. Нужно встать. Эх, если бы не эта тяжесть…». Внезапные грозные крики с улицы учителя по военному делу как бочка холодной воды стряхнули сонливость. Встав как ошпаренный, Вектор наспех оделся, неумело застегнув ремень, не заправив рубашку. «Нужно лишь пережить обязаловку, и тут же можно бежать в тайное логово, в сарай, в маленький рай с инструментами» — проносилось в голове.

На выходе из комнаты он остановился, задумался: «может мне взять с собой свисток? Попробую в него вложить искру. Могу ли я заставить его свистеть? А как куропатку смогу? Или даже как соловья?..» Крик учителя, уже обращавшийся именно к Вектору, оборвал ход мыслей. Без раздумий, смоляная голова метнулся к окну, достал свисток и положил его в карман своих холщовых штанов, вылетел из комнаты, оступился и кубарем покатился с лестницы. Встал, отряхнулся и стрелой выбежал на выход, чудом успев добежать до плаца перед третьим предупреждением.

На нём, такой же сонный, но весьма довольный и что-то жующий, уже стоял Кир. Как ему не быть довольным: вчера он осилил целый бокал вина! Для него это большое достижение, шаг, на пути к победе и к хорошему вкусу. Учитель, невысокого роста человек лет сорока на вид, ждал, пока почти опоздавший отдышится и встанет ровно. Всю свою жизнь, он с другом учил мастерству воина дворянских отпрысков, давно привыкший ко многим их распущенностям. Не прощал он лишь двух вещей — опоздания и неповиновения. Не важно, пьяны ли золотые дети, с похмелья или с гулянки, главное приди вовремя и сделай как можешь что приказано. Не делаешь — получаешь по хребтине прутом. Увернулся от трёх ударов — позволено отдохнуть. Не увернулся — жди после отдыха утроенной нормы. Странные правила были продиктованы странными, но как казалось обществу, передовыми воззрениями: не имеешь сил, имей ловкость. Не имеешь ни того, ни другого? Тогда готовься к худшему. Враги щадить не будут. Учителя разработали свой метод – всего по двадцать минут и пять минут перерыва. Сначала разминка и гимнастика. Затем фехтование. После этого поднятие тяжестей. Бег короткий и длинный, верховая езда, верховая езда с оружием. Теперь заслуженный длинный отдых.  И по второму кругу.

Кир выполнял всё медленно и лениво. Было видно, что он действительно может лучше, но то ли, как обычно, не старался, то ли не выветрившиеся до конца винные пары сдерживали его. Вектору же сегодня было очень тяжело: каждое упражнение, казалось, забирало остаток сил. Свисток в кармане стал непосильным грузом. Ещё и до боли знакомый, едва уловимый запах перегара, доносимый лёгким ветерком со стороны брата, как будто добивал уже изнутри. Время тренировок тянулось бесконечно медленно. Но каждый раз оно кончалось раньше, чем он готов был окончательно сдаться. Можно было выдохнуть, упасть, и не подниматься целых пять минут, что предательски проходили так скоро. Первый круг окончен. Теперь долгожданные полчаса перерыва! Ура!

Помнив первое наставление учителя, младший барчонок потихоньку пил прохладную ключевую воду, не налегая сразу, а поглощая её небольшими глотками с перерывами. Сон как рукой сняло. Вот бы кто снял так усталость в, казалось, ватных ногах. Но ничего. Теперь можно отдышаться, посидеть, и подумать. Думал он в такие минуты много о чём, но сегодня лишь одна мысль вертелась в голове: магия. Ни понимание, что Кир пьёт, наверняка своровав бутылку, ни скорое окончание отдыха не беспокоили его. Новый, неизведанный, приоткрывшийся мир манил юную душу, захватил все её мысли. Теперь столько возможностей впереди! Столько всего можно придумать! Сейчас, только кончится занятие, можно незаметно тут же убежать в потаённый уголок, к счастью, к мечте, вновь ощутить радость и внутреннее тепло!

Мастер нажал на кнопку серебряных карманных часов, на крышке которых поблёскивала гравировка вензелей, пронизанных мечом, нарисованным эмалью — подарок какого-то благодарного ученика из столицы — новейшая модель. Означал этот «клац» окончание раздумий, отдыха и начало нового круга ада.

— Встаньте, пан Вектор. Ваше занятие окончено. Пан Мизерат Планк приказал вам явиться в дом после первого круга. Ваш следующий урок пройдёт на первом этаже. На сегодня для вас упражнения окончены.

Снова готовый к пытке, от такого неожиданного подарка Вектор опешил, но, не желая упускать шанса, быстро по-военному попрощался и на радостях побежал в дом

— Эй, так не честно — завопил Кир — почему отпустили только его? Я тоже устал, я есть хочу!

— Так приказал ваш отец, и это не обсуждается. За неповиновение, панна Кира сейчас будет отрабатывать двойную норму упражнений, до выветривания винных паров!

Вектор бежал домой на радостях, глубоко дыша свежим утренним воздухом. Теперь время не тянулось бесконечно, пытка кончилась. Вернулись привычные секунды жизни. Как ему казалось, он за мгновение добежал до родного крыльца. О беспокойной ночи напоминала лишь тяжесть в ногах, смешанная с покалывающей болью от тренировок. Увидев через открытую дверь неизвестного мужчину, сидящего рядом с отцом, не обратив внимания на разноцветные ящики на столе, он решил спрятаться в сенях и подслушать их разговор.

— Столь неожиданно было получить от вас письмо с окончательным предложением и было весьма любезно с вашей стороны отрядить денег на экипаж. До сюда полтора часа езды! Довольно щедрый жест.

— Вы ещё и выехали с рассветом! Надеюсь, в делах будет такая же исполнительность. По правде говоря, я думал вы приедете через недельку-две. Пока соберётесь, завершите все дела. Но хвалю за расторопность.

— Как же иначе? Зачем терять драгоценное время? Кстати, спасибо за оплату печати, пан Планк. Достать уже готовые образцы не представлялось возможным, вы и сами это знаете. С началом появления практического метода как отдельного направления прошло много времени. Первые образцы давно устарели, они были изданы ещё в начале прошлого века, а новые исследования теперь отказываются печатать. Это просто невыгодно. Низшие слои свободного населения просто не могут позволить себе книг. А именно их достоянием стал этот перспективный метод. Считаю, что произошла жуткая несправедливость. Самоучки наполнили каждый уголок, каждую мастерскую. А ведь они, в большинстве своём, задумайтесь, даже элементарные знания мастерового в магии не до конца освоили! Этим тормозится прогресс...

— Моего сына главное не оставьте таким самоучкой. Отныне ваша обязанность научить Вектора всему, что знают лучшие умы королевства. Через два месяца здесь будет два комплекта четырёхтомников. Один из них будет дарован вам в знак моей благосклонности.

— Премного благодарен вам, пан Планк. Позвольте спросить? Мы так долго общались насчёт этого дела. Что сподвигло вас всё же принять окончательное решение?

— Сын. Переписку я с вами начал, как только от него первый раз повеяло знакомым душком магии. Когда я начинал, всё уже скатилось к тому, что практический метод стал достоянием низших свободных сословий, мастеровыми и инженерами стало быть не престижно. Они считаются слабейшими и бесполезными среди магов, особенно по сравнению с теоретиками. Так оно, собственно, и было. Потому, я с грехом пополам встал на военную службу, и сейчас ни о чем не жалею, кроме одного — что не пошёл сразу, куда нужно было. Именно с вами я списался как с человеком знающим, чтобы разузнать современное положение дел. Судя по всему, теперь от этого может выйти толк. Зачатки у парнишки есть. Попробуем рискнуть. Ежели не выйдет, место сменить всегда можно, а знания останутся… Так. Погодите. Вектор, я знаю, что ты здесь. Хватит прятаться!

Вектор вышел из-за угла, смущённый и застигнутый врасплох.

— Ну же, подойди сюда. Смелей. Знакомься. Это — твой новый учитель по ремеслу инженерного дела, Альфред Зибер. Твои утренние тренировки урезаны вдвое в счёт его урока. Математика и религия также остаются, но начнутся с сентября. Курс географии вы уже окончили.

— Здравствуйте, пан Вектор. Сначала мы пройдём самые основы. В сентябре, когда прибудут первые тома, возьмёмся более основательно. С сегодняшнего дня готовьтесь к серьёзному труду, знать нужно будет много и наизусть. Завтра начнём занятия.

— Спасибо, пан Зибер, вы можете быть свободны. До покоев вас проводят.

Зибер, худощавый бритый мужчина средних лет, известный учёный, источающий из себя строгость и благодушие, которое проявлялось буквально во всём — от его модного столичного фрака без излишеств, до движений, с четким началом, плавным продолжением и таким же чётким концом. Профессор довольно резко встал и плавно пошёл к выходу. Было видно, что он доволен то ли наконец разрешившимся делом, то ли первым за долгое время учеником. Отец медленно, с тяжёлым вздохом, поднялся со стула одновременно с ним, но остановился возле подошедшего Вектора. Как только Альфред покинул комнату, отец впервые за долгое время, слегка обнял сына и погладил его, поворошив волосы

— Будь тем, кем желаешь, Вектор. Не бери пример с отца, не жалей о том, кем являешься. Хоть ты с братьями не будешь пытаться забыть о своём прошлом.

Нежно опустив свою старческую руку сыну на плечо и также степенно сняв, он спокойно пошёл к выходу, провожать того, кем сам хотел стать когда-то. Отец был ласков и абсолютно трезв. Траурная занавеса с портрета в углу комнаты была снята. На ней стояло, застывшее в потрескавшихся от времени красках, семейство Планк: счастливый Мизерат с женой Марией и тремя маленькими детьми двух, четырёх и шести лет.

Оставшись наедине с самим собой в огромной зале, с широко распахнутыми глазами, Вектор долго пытался осознать произошедшее. «Что это? Чудо? Получается, теперь не нужно прятаться, не нужно стыдиться?.. Вот тебе, выкуси Кир! Завтра меня будут учить лучшему ремеслу мира!.. — чем дальше заходили мысли, тем больше радости в нём загоралось, восторженные детские глаза снова начинали сиять — что же, выходит, меня научат создавать самые невероятные вещи на свете?! Быть не может! Как отец вообще пошёл на это? — дыша всё чаще и чаще, он начал начинал задыхаться — теперь можно, теперь меня научат всему!».  Вектор восхищен, мысли его снова охвачены жаждой изучения по-новому открывающегося мира, его безграничных возможностей, которых теперь стало ещё больше, которыми надо лишь воспользоваться, созидая доселе невиданное и невероятное! 

«Скорее, бежать в свою комнату! Теперь можно начать творить! Но… что это на столе? — с лестничного пролёта был виден целый ряд ящиков, что занимали почти весь стол. Пока он пытался прийти в себя, совершенно их не заметил, и увидел только сейчас, случайно глянув на залу с лестницы — цветные деревянные ящики. Выглядят как новые. Эх, закрытые. Жаль, завтра посмотрим. Но ничего, вперед!»  — как же не терпится ему попробовать новые силы на своих поделках! Вихрем подлетел в свою комнату, по привычке закрыл дверь, резко отодвинул стул, штору, чтобы было больше света, сел и вытащил из кармана его первую собственноручно сделанную вещь — свисток. Взгрустнулось при его виде, но сейчас не время вспоминать.

 «Итак, нужен инструмент, вот он, тот самый перочинный нож, которым и была выстругана свисток-птичка. Нужно сконцентрироваться… Концентрироваться… Не получается! Слишком много роящихся мыслей. Что делать, что делать? Нет, нет, так не получится. Надо успокоиться» — подскочив со стула, Вектор нервно начал бродить туда-сюда, пытаясь соединить внутри себя необходимость концентрации с радостным нетерпением, перемешанные с кучей-другой сопутствующих рассуждений. Такое состояние начало надоедать ему самому.

Он резко остановился: «Так, хватит. Пора остепениться. Как там звали святого, который сдержанности учил? Не помню.». Усилие воли, что раньше сдерживало исключительно гнев, теперь училось сдерживать безмерную радость, нервозность и нетерпение. «Как там в писании говорилось? Когда я спокоен? Когда сплю. Что я делаю, когда сплю?» — юный изобретатель лёг на постель, закрыл глаза, заставил себя дышать реже и глубже, первый раз стараясь применить назидание из скучной притчи. Сердце постепенно перестало так бешено биться. «Получилось» — подумал он, перед тем как попытаться встать и продолжить начатое. Но сон опередил его. Усталость взяла верх.

***

Медленно поднявшись, Вектор с удовольствием потянулся. Немного гудела голова, но от тяжести теперь ни осталось и следа. На полу виднелся ярко-оранжевый узор от открытого слюдяного окна. «Заря. Интересно, утренняя или вечерняя?.. Как же хочется есть…». Несколько минут он сидел в забытии, смотря на узорчатый пол. Ни единой мысли не проносилось в голове. Абсолютное спокойствие без цели так же не способно творить, как и излишнее беспокойство.

За дверью слышались шаги Кира, входящего в свою комнату с чем-то очень вкусным. Не на тренировке, значит вечер. Пахло мясом с тушёными овощами. Самый сытый привередливый барин захлебнулся бы от собственной слюны, при одном только виде этого блюда. Отец, когда ещё был чутким к людям, нанял хорошего старого повара, чтобы тот обучил кухонную прислугу готовить на столичном уровне, и всё ради одного крестьянина, у которого был талант и рвение к готовке.

Неожиданно, возмущённый крик Кира молнией пронзил весь дом. Вкуснейший ужин на самом деле оказался лишь яблоком!

Спустя несколько минут, судя по более тяжёлым шагам, на второй этаж поднимался отец. Шаги четкие, ровные. Странно. Обычно он трезвым только спускался за очередной бутылкой. Снова запахло едой. Дверь в комнату Вектора со скрипом приоткрылась. Аромат ворвался внутрь, заполнив всё пространство. Вошёл Мизерат. Судя по всему, немного он всё же выпил.

— Не спишь? Поешь. С вечера голодный — уже настоящее рагу со столовыми приборами оказалось на ученическом столе

— Почему кричал Кир?

— Я решил проверить его на честность. После того как мы поели, с помощью одного заклинания дал обычному яблоку вид и запах твоего обеда и сказал ему принести это тебе. Как только послышался звук закрытой двери, просто отменил действие магии.

— Не прошёл — усмехнулся Вектор.

Отец уже собирался уходить, но ненадолго остановился у выхода, снова посмотрев на сына. Мизерата всё ещё переполняли ночные сомнения, но теперь выбор был сделан, всё уже решено, ничего не изменить. Или всё изначально было предрешено? Прошлое определяет настоящее, но настоящее, выбор здесь и сейчас, непредсказуемо меняет будущее, или всё определяет случайность? Наверное, всё сразу. Слишком тяжело об этом думать, когда просто хочешь забыть почти всё, что с тобой было.

— Учись хорошо, Вектор — за сухой фразой скрывались терзания тысяч мыслей, хотелось сказать ему: «покажи мне, что я в кое-то веке сделал всё правильно», но сдержался. Нельзя, чтобы дети видели слабость родителей. Отец закрыл за собой дверь после глубокого вздоха.

После того, как он ушёл, Вектор с пару минут сидел на своей кровати, не совсем понимая действия отца. «Назовём это благословением», подумалось ему. Но уже через мгновение, движимый голодом, быстро подбежал к своему столу для уничтожения обеда: «Еда, ура, наконец-то… Подумать только! Кир теперь и воровством обедов промышляет. Как увижу, обязательно врежу ему». Внутренняя пустота голода постепенно заполнилась вкуснейшим, ещё тёплым рагу с кусками нежного мяса.

Теперь можно и погулять. В сарай уже идти невозможно — не получится успеть добежать домой до темноты. Остаётся только походить вокруг двора, сорвать пару травинок возле дома, подышать прохладным воздухом, с привкусом сладости от цветов возле длинной стены. Когда-то они были в строгих красивых рамках фигурной клумбы, за которой после смерти матери никто не следил: отец запретил трогать всё, что связано с Марией. Вот цветы и разрослись, распустились с весны и начали лезть вверх по южной стене.

Пока мама была жива, всегда говорила, что не даст водить детей в общество, считала, что во многом распущенные отпрыски могут на них плохо влиять. Нужно было иметь недюжинную смелость, чтобы перечить традиции: в 12 лет ребёнок голубых кровей первый раз и с этого момента обязано ежегодно присутствовать с родителями на одном из трёх собраний, «светских встреч», как они это называли. За отсутствие светила слава затворников, а там, где такие «затворники», там и «грязные слухи». На этом санкции заканчивались, но многим было смерти подобно стать источником таких слухов. На дела же это практически не влияло. Деньгам чужда мораль, им всё равно на совесть и славу.

Шесть лет назад Мария, неожиданно для всех, заболела. Следующие три года она мучительно, постепенно угасала. Вектору тогда было всего ничего. Он смутно помнит все эти толпы докторов разных сословий, пахнущих неприятными порошками и наверняка отвратительными на вкус зельями. Все они пытались установить, что же эта за болезнь, постепенно высасывающая все соки из полной жизни воительницы одного из древнейших дворянских родов, рода Кригер. Установить так и не смогли, как и вылечить.

Поначалу всё было не так плохо: она продолжала заботиться о детях, ходила по дому, выполняла нетяжёлые дела, чтобы не было скучно. Но день ото дня ей становилось всё хуже. Через год она уже не выходила так часто, стала бледной и худощавой, уже не могла достаточно времени уделять всем детям. Когда-то густые чёрные волосы стали с проседью и совсем жидкие, алые глаза угасали. Обучение детей, что в этом доме должно было начинаться с восьми лет, оторвало от неё двух старших сыновей одного за другим. Только маленький Вектор всегда оставался при ней, ему она и отдавала всю себя, все свои оставшиеся дни, не зная, когда наступит последний. Учила его всему, чему могла: от уборки, до чтения. Через год она совсем не подымалась с постели. Волос на голове практически не осталось, над животом поднимался едва заметный нарост. Когда-то алые глаза стали совсем чёрные. На все уговоры отдать Вектора полностью на попечение нянечкам категорически отказывалась, словно он был её последней ниточкой жизни. Когда прислуга убиралась в комнате, она говорила: «Вектор, иди помоги тёте Энн стереть пыль», в другой раз «Рин, научите, пожалуйста, его орудовать метлой. Когда ни мамы, ни папы не будет, он сможет сам о себе позаботиться». Вот так, будучи младшим, с матерью он провёл времени много больше братьев.

Последней её просьбой было, чтобы он прочитал ей её любимую легенду о любви между свирепым и жестоким драконом и нежной девушкой-бардом, что принесли ему в жертву односельчане. Под слегка нескладное детское чтение, она спокойно заснула. Дыхание её было едва слышимым. Пришёл доктор на ежедневный осмотр. Мальчика каждый раз выгоняли, процесс требовал раздевания пациентки, что ему видеть было рано. Это посещение доктора продлилось дольше обычного и окончилось иначе. Вместо того чтобы, как всегда, впустить мальчугана обратно, дверь закрыли и позвали отца. Доктор и Мизерат вместе зашли и пробыли там ещё несколько минут. Отец вышел с красными от слёз глазами, что, впрочем, не помешало ему не дать мальчонке пробраться обратно к навсегда уже заснувшей матери. Комнату закрыли.

Этим же вечером сёстры отца из ближайшего города забрали детей на побывку, пока не окончатся все церемонии. Хоть братьям и было одиннадцать, девять, и семь лет, объяснять им ничего не стали. Отец, после отправки детей, сразу пошёл за бутылкой. Он только на людях хотел казаться сильным, на деле же был чувствительным и ранимым, что было не в почёте. Мария была одной из последних, кто это знал. Она помогала ему воспринимать чуткость не как слабость, а как святой дар, который стоит скрывать от грешных и злых сердец. Теперь же он остался совсем один в своём горе. Выпив лишь половину штофа не самого крепкого вина, вдовец мертвецким, пьяным сном уложился прямо на столе, смачивая его своими слезами.  Рядом, на полу, поблёскивали осколки бокала, с крапинками то ли крови, то ли вина на них.