Чертова кукла

К исходу зимы матушка слегла. Часто ловила Василиса на себе взгляд умирающей, и страшно ей становилось тогда. Словно хотела матушка в чем-то признаться, да не смела.

 От лекарств больная отказывалась – отстраняла решительно слабой рукой. Принимала лишь Муркино лечение.

Кошка Мурка старалась вовсю: лечила мурлыканьем да теплым лежанием, только не хватало, видать, кошачьих сил.

Отец, как водится, послал за попом, но тот, едва ступил на крыльцо, побагровел, зашатался, стал рвать на себе ворот – насилу его служка со ступенек стащил и увез домой, где он долго лежал с мокрой тряпкой на лбу в окружении перепуганных домочадцев, и все молил пустить ему кровь, хотя уж и без того выпустили ее изрядно.

Дни Василисы давно уже не отличались от ночей: окно в спальне занавесили черным, чтоб свет не тревожил больную.

Девочка клевала носом в кресельце возле постели – была ее очередь мать доглядывать – и вдруг очнулась от резкой боли в ноге. Это Мурка ее цапнула. Василиса взглянула на мать и поняла, что смерть подошла близко: может быть, тени слишком плотно столпились вокруг освещенной свечой постели, может быть, сквозь лицо матери проступил чуждый лик.

– Я тятеньку позову! – пискнула девочка и попятилась к двери, не спуская глаз с воскового, уже почти незнакомого, лица.

– Васенька, – проговорила мама через силу, перемежая речь тяжкими и неровным вдохами, точно просовывала слова наружу из-под наваленных на нее невидимых глыб, – там, за печкой, в щелке… Погляди…

Она умолкла. Василиса подумала, что мама бредит, но остановилась покорно.

Справившись с удушьем, мама сумела прошептать:

– … пуговицы… достань.

Это уж явно было бредом, но Василисе и в голову не пришло ослушаться. Она взяла свечу, уведя беспокойную толпу теней от постели и оставив маму в чистом милосердном мраке, глянула за печь. В дрожащем свете запечная стенка представилась ей диким пейзажем: лохмы пакли превратились в чащу, исчерченную тенями; табуном неслись по ней вспугнутые светом тараканы. Василиса на миг поплыла: ей показалось, что летит она над мертвой равниной. Один таракан шмыгнул в трещину – там что-то блеснуло. Василиса отщепила от бревна лучинку, провела вдоль щели, и на ладонь ей, в самом деле, выпала пуговка: грубо обколотый овал янтаря, с двумя дырками для пришивания. Свечной огонек отражался в янтаре, и девочке казалось, что камень глядит на нее, как горячий насмешливый глаз. Василиса поскорее зажала пуговицу в кулаке от греха подальше.

Мама из темноты силилась что-то выговорить. Девочка подумала: спрашивает, нашла ли. Показала ей медовую капельку, и добросовестно оглядела стену напоследок. В другой щелке блеснула свежая смола – так ей показалось. Откуда в их старом доме быть свежей смоле? Василиса колупнула щепкой и там, и еле успела подхватить вторую выпавшую пуговицу: тоже янтарную, но поменьше и круглую.

Вернулась к маме.

– Эти, маменька?

 Но та, оскалясь, смотрела в никуда. Большая тень, вернувшаяся вслед за свечой, нависала над ней. Черные волосы растеклись по подушке смоляным озером.

Неужели конец?!

Мама задышала хрипло, и Василиса на цыпочках, не в силах оторвать от несчастной взгляда, стала пятиться к двери – позвать тятеньку, как вдруг мама четко, незнакомым голосом, выговорила:

­– Разбей их.

 Не раздумывая, Василиса бросила пуговицы на железный лист у печки и ахнула по ним кочергой, но так неудачно, что те брызнули в разные стороны, целехонькие.

Мать заорала, закрывая глаза руками – откуда только силы взялись – словно Васена ее по лицу ударила.

Василиса не помнила, как распахнула дверь спальни:

– Тятя!

Но Петр Егорович уже и сам бежал на крик, в расстегнутом кафтане, путаясь в портянках – спал не раздеваясь.

- Кончается? – спросил он испуганно у Василисы, как у большой, и рухнул на колени у постели.

Вместе они приняли последний вздох жены и матери.

  "Сундук со сказками" хранит множество интересных историй. Познакомиться с ними можно

Похоронили Марью на высоком холме, обложили могилу дерном, поставили большой крест с голубцом. Пока ставили крест – завалили, и угол раскровянил лоб одному из могильщиков. Люди переглядывались, перешептывались. Но потом все сделали, как положено, и пошли поминать. По дороге крестились да шептались, но от богатого поминального угощения, ясное дело, никто не отказался. Да и не в угощении было дело: уважали в слободке Петра и Марью.

После застолья, в опустевшем доме, хмельной Петр прижал к груди пушистую дочкину головушку.

­– Одни мы с тобой, Васенька, на всем белом свете остались. Сколько же тебе лет, дочка?

– Четырнадцатый пошел, тятенька.

– Большая уже, через год сватов надо ждать. Детишки пойдут, снова жизнь в дом воротится! Эх, Маша, Маша!

Дочкины слезы впитывались в черное сукно нового отцовского кафтана, а отцовские слезы капали девочке на пробор и стекали на лоб, оттуда – на нос, а там с дочкиными смешивались и опять же на кафтан капали.

– Как ты к маменьке сватался, тятя? – спросила Василиса, только чтоб уйти от тяжелых дум. Невмоготу ей было.

– Не сватался я, в лесу ее нашел.

– Как так? – девочка изумилась, аж слезы высохли. Да и отцу хотелось сбежать от горя в воспоминания о счастливых днях.

­– Молодой я был, глупый...

– Не говори так, тятенька, ты ку меня лучше всех, – перебила Василиса, не желая слышать хулу на своего защитника и кормильца.

 Купец погладил дочку по волосам. 

– Да сама посуди, как не дурак: шел мне тогда осьмнадцатый год, я уж усишки пощипывал да подкручивал, чтоб быстрее росли. Захотел свое дело начать. Собрал кое-какой товаришко и пристал к каравану, что шел в большой город торговать. В те дни в одиночку на большую дорогу не совались: озоровал народишко. Да и сейчас так. Ну вот, осталась до города пара верст – только лес миновать, но тут бывалые купцы посудили-порядили и решили лагерем на ночь встать, чтоб с утра трогаться. А город-то – вот он! Будь деревья без листьев, кажись, увидал бы его! Все спать легли. А меня будто кто шилом тычет – верчусь, как голец на сковороде. Ах вы, думаю, тюфяки ленивые, толстопузые! Прокрутился так всю ночь, а едва рассвело, вовсе невмоготу стало. Пускай, думаю, старичье дрыхнет, а я засветло уж на базаре встану. Мухой через лес проскочу. Разбойники, чай, тоже не дураки в такую рань с кистенем бродить – храпят, небось. Оседлал Серка, тюки с товаром через седло кинул и айда! По холодку Серко весело бежит, дорога гладкая. Только недолго мы так скакали: вышли из кустов крепкие ребятки, заступили путь–лошадь отняли и барахло, а самого побили, в овраг кинули. Выполз я кое-как, плетусь-хромаю, юшку утираю: больно, а пуще обидно. Набрел на тропинку. Ну, похромал по ней дальше, значит. Глядь, что за чудо? Стоит большой дуб, под ним – серый камень, а на камне девица сидит. Птицы вокруг нее вьются, на пальцы садятся. Как глянула она на меня глазищами вполлица – я обомлел. Себя забыл, не то, что невзгоды. Лишь потом разглядел и волосы черного шелка, и кожу белее снега и руки прекрасные. А что одета та красавица в обноски и босиком, я и не заметил: при такой красоте можно хоть в мешке ходить. Все в груди моей перевернулось, понял я, зачем на этом свете живу. Встал на колени, говорю: выходи за меня, девица, не смотри, что беден я, и нос расквашен, и глаз подбит, мол, не всегда таким буду. Это сейчас беда со мной приключилось. Я снова дело начну, на ноги поднимусь. Будешь у меня как сыр в масле кататься, как луна в облаках нежиться! А она в ответ, так тихо: согласна, мол.  И с тех пор удача меня не покидала. А уж жили мы с Машенькой душа в душу…

И слезы мужа и дочери снова полились в четыре ручья, пуще прежнего.
Обратите внимание на замечательную книгу "". У нее одна обложка чего стоит!

Во всех моих бедах виноват Кощей!
Проклял страну, а меня обратил в лягушку. Кому нужна такая невеста? Никому! Вот Иван-царевич и разорвал помолвку.
Ненавижу обоих!
Дайте только клинок Мары, и я прерву жизнь Бессмертного!
Но когда оружие и вправду окажется в моих руках, смогу ли я нанести удар?
Приходите, читайте, удивляйтесь, наслаждайтесь!

Время шло, но жизнь в дом никак не возвращалась. Отец с дочкой прозябали, будто в тяжком сне, от которого нет сил проснуться.  Чужими постояльцами в родном доме сделались. Василиса тятеньку сторонилась: чудил тот.  Ходил в исподнем, нечесаный, все ковырял, щупал черные стены, под лавки заглядывал.

Заметив Василису, спрашивал растерянно что-то вроде:

– А обои-то куда делись? Штофные, с птицами? Ведь были тут, а?

Пуще всего уязвляло девочку беспомощное выражение отцовского лица.

Стали пропадать вещи. Долго не могла найти Василиса большую кастрюлю, чтоб сварить суп, да так и махнула рукой – не стала варить. Теперь ели они всухомятку: что рука из кладовки возьмет, то и в рот. Слуг в доме отродясь не водилось – мама сама с хозяйством справлялась.

 Первое время наведывались к отцу товарищи. Василиса забывала их сразу, как пустые сны. Вроде были, вроде – нет. А потом и ходить перестали.

– Может нанять кого? – набредя на дочь, спрашивал отец все с тем же ненавистным Василисе беспомощным выражением. – Маша-то все сама делала. Тяжко ей, верно, приходилось, а я не понимал.

И начинал он плакать немощно, старческими мутными слезками.

Василису бесила отцовская немощь. До сих пор жила она за ним как за каменной стеной, и вмиг эта стена рухнула – осталась девушка, как на холодном ветру.

Вопрос про слуг сам собой забылся, как забывалось теперь все.

А что вещи пропадали – ну и ладно, на что они.

Не стало половиков, занавесок, а Васёна и не заметила. Дом стоял угрюмый, черный, будто после пожара, и, казалось, все уменьшался. Изредка Мурка выскакивала из коридорной тьмы встрепанным призраком, смотрела дико и пропадала.

 Однажды пошла Василиса зачем-то на задний двор. Полдня выход искала – насилу нашла, да какой-то чудной, да на новом месте. Сумей она стряхнуть одурь – удивилась бы, а так – нет. Не стало светлицы и маминой спальни – будто и не бывало. А может, они были, просто Василиса заблудилась в родном доме. Все теперь в голове путалось, разве упомнишь, где, что и зачем.

В зыбкой одури одно лишь было постоянным – тяжкая обида на отца, что не спасает ее, свою дочку, Василису.

 Обратите внимание на просто потрясающую книгу " Та одна обложка чего стоит!

Забрела раз Василиса сама не поймет, куда. Видит – прялка с куделью. Села прясть.

Тут заскрипела, застонала жалобно дверь, и вошел отец.

«Ишь: исхудал, оброс, постарел», – подумала Василиса с неприязнью, и отвела глаза, не желая видеть такого тятеньку.

- Вася, – робко сказал отец, – ухожу я. Сперва думал, по торговым делам ехать, а теперь понял – нет, дай бог ноги унести, живым остаться. Какие уж тут дела. Невмоготу мне.

– Иди, – согласилась Василиса, как о пустом, не поднимая взгляда от кружащегося веретена.

– Я тебе деньги оставлю. Вот, – он вынул толстую растрепанную пачку ассигнаций, положил на край лавки, да так неловко, что они упали, рассыпались. Хотел было собрать, да махнул рукой. – Только не показывай никому, в дом чужих не води. Я, может, вернусь еще.

– Ладно, – легко согласилась Василиса, дожидаясь, пока докучный уйдет.

Отец все мялся в дверях.

– Картуз мой, может, видала где?

– Не-а.

– Ну, пойду я, что ли, а, дочка?

Он потоптался на пороге, словно пытался что-то вспомнить. Василиса пряла, не глядела. Ушел тятенька.

 А Василиса, как ни в чем не бывало, продолжила прясть. Пальцы сами делали знакомую работу, тянули нитку тонкую. Хоть что-то осталось от прежней жизни. Когда кудель кончилась, девушка легла, положила голову на донце прялки и заснула. После ухода отца ничего в ее жизни не поменялось – они и раньше-то врозь по дому слонялись, будто снились друг другу или отражались в зыбкой воде.

Не помнила Василиса, сколько прозябала она одна в черном мороке. Снаружи за окнами весна пришла, черемуха расцвела, песни хороводные на лугу зазвенели, но она окон не открывала.

И вот однажды проснулась бодрой, оттого, что Мурка лапкой ей нос трогала. Обняла Мурочку, чмокнула в шелковый лобик, дивясь, какой ей дурной сон приснился, и оторопела, вдруг ни с того ни с сего обнаружив себя в сумраке, у щелястой стены, на груде старой рухляди.

– Батюшки! Что ж это я, как пьянчужка, не пойми где валяюсь? 

Место при ближайшем рассмотрении оказалось задними сенями, только почему-то безобразно ободранными. Пошла она в комнаты, совсем ничего понять не может: что такое? Пожар был? Угорела? Вроде, ее дом, а вроде – вовсе чужой. Там, где тесаные бревна золотились – теперь все черное, гнилое: вместо изразцов печных – закопченные кирпичи, мебель изломана. Ковров да половиков в помине нет –  из щелей в полу холодом дует. Окна грязные, на подоконниках мухи дохлые толстым слоем валяются, да цветы в горшках засохли.

Смотрит Василиса на развалины родного дома, и глазам не верит.

«Это что ж, до сих пор страшный сон мне снится? Надо проснуться скорее, да тятеньке рассказать!». Только сон все не кончался и не кончался – зря Василиса себе весь бок исщипала. И тятенька куда-то пропал.

Чуть не наступила на кучу тряпья в коридоре. Остановилась, думая, как лучше обойти: наступить, перепрыгнуть иль ногой отпихнуть.

Но тут куча зашевелилась, подниматься стала. Выпростался из лохмотьев крючковатый нос, по бокам явились глазки-буравчики, а после и лицо, все в морщинах, как кора у старого дерева. Чужая старуха, верно, нищенка, в их дом забрела. Да и не мудрено, в такую-то развалину.

– Откуда вы здесь, бабушка?

– Ишь, воструха, не думала, не гадала, а верно попала! Бабка я тебе родная и есть! Ох, притомилась! Далече Машка забежала! Ну-ка, пособи встать, внученька!

И не успела Василиса ахнуть, как та цепко ухватилась птичьей лапкой за ладонь девушки, другой – за локоть; вскарабкалась, будто по дереву. Поднялась в полный рост, огляделась.

- Ишь, каких дел я наворотила! Гляди-ка, сильна еще, пусть и без куклы. Славно поработала! Ну, разносолов просить не буду, знаю, их нет у тебя, – старая засмеялась дробно, будто медяками забрякала. – Перестаралась лишку, как еще дом не развалила!

Позвольте представить вам увлекательнейшую книгу  по сказке 
"Двенадцать месяцев" -
Мачеха изводит меня грязной работой, а теперь захотела земляники. В октябре! На помощь пришли братья-чародеи, только вот забрали взамен самое дорогое... Не то, что вы подумали! Ещё бы понять, кто из них нравится мне больше😏
В книге будет:
— бойкая, но нежная героиня
— двенадцать красавцев-месяцев
— неожиданные повороты сюжета
— яркие эмоции, сложный выбор, любовь и страсть
— ХЭ гарантирован!

– Взгляну, что в кладовке есть. – Василиса ничего не поняла из старухиной болтовни, но вспомнила, что гостей положено потчевать, и, хотя опасалась, что едва ли в нынешней развалине найдется что-то  для угощения, собралась посмотреть.

– Стой, –  приказала старуха. – Куда? Я тебя не отпускала. Сядь!  Ишь ты, внученька моя своевольная, вся в мать.

Василиса села на табурет, сквозь черноту которого вдруг робко стала проступать прежняя позолота.

– Не рябая, не косая,– говорила старуха, буравя ее злыми глазками. – На Машку похожа. Сразу видать – такая же дура. А уж я-то хороша была в твои годы, эх! И буду еще! Ну, давай куклу-то!

Глаза жуткой гостьи, назвавшейся бабушкой, блеснули рысьей желтизной, а пальцы хищно скрючились.

– Какую куклу?

– А то не знаешь?

– Я давно в куклы не играю, – пробормотала Василиса, прикидывая, где могли валяться ее старые куклы: и в прежнем доме не враз найдешь, а в нынешнем, пропащем – и подавно. Может, их вообще выкинули.

– Будет ломаться! – прошипела старуха, наклонилась над столом и будто потекла к Василисе, но вдруг перевернулась, села на старое место, ручки–кренделем, губки – бантиком, и засюсюкала умильно, будто полный рот варенья набрала. – Ай, красавица, ай, умница! Ай, женихи только по тебе и сохнут, отдай бабулечке куколку! Ай, мамка тебя любила, кукленка подарила! Отдала ведь тебе, скажи? От меня не утаишь! Она ведь дочка мне, Машка-то, не чужая кровь. Только одна мне от дочечки памятка и осталась. Дай куколку бабушке! Дай куколку! Дай, кому говорят, тошно мне! Дай бабуленьке! А ну отдавай, паскуда!!!

Перепуганная Василиса не могла понять, чего от нее требуют. Переходы от ругани к сюсюканью и наоборот совсем запугали ее.

– Да о чем вы, бабушка? – бормотала бедняжка, невольно поднявшись и отступая подальше.

– Дай куклу, какую мать оставила!

– Да нет у меня куклы! Что же это такое! – в отчаянии выкрикнула Василиса, прижавшись к стенке, поскольку дальше пути не было.

 И тут бабкина рука вытянулась через всю комнату, схватила ее за шею и притянула к себе. Или это старуха приблизилась?

Желтые звериные глазки заглянули в Василисе в самую душу, потом еще глубже, выворачивая наизнанку. Пробуравились до таких глубин, о которых Васёна и знать не знала.

А рука давила и давила ей шею. Девушка поняла это, лишь когда задыхаться стала.

– Ай, больно!

Тогда когтистая хватка отпустила.

– И правда, не знаешь! Знала я, что Машка дура, да не такая же! Глаза отдай!

Василиса представила, как старухины когти выдирают ей глаза из глазниц, взвыла в ужасе и, закрыв лицо руками, согнувшись, бросилась вон из горницы!

Диво, как она не упала с лестницы и не разбилась. Куда бежала – со страху не видела. Какая-то перекладина остановила ее, стукнув по коленкам. Только тут Василиса огляделась.

Оказалась она в потерянной матушкиной спальне, которую не сразу признала. Черная ткань еще висела на окнах, но теперь чернота светилось звездной россыпью – видать, моль постаралась. Света хватало, чтоб разглядеть остатки мебели – собственно, Василиса наткнулась на раму кровати. В пыли на полу угольками горели две пуговицы. Как они оказались вместе, непонятно. Василиса вспомнила, как они порскнули в разные стороны от удара кочергой.

Казалось, пуговицы смотрят на нее, перемигиваются, что-то затевают – только что не хихикают. Василиса схватила их и спрятала в карман.

Повернулась к дверям, а там бабка стоит, тощими руками за косяки держится!

– Отдай глаза, внучечка!

Молчит Василиса, прикидывает: если пригнуться, да головой вперед ломануться – аккурат под бабкиным локтем проскочит.

– Отдашь, – пропела бабка вроде как даже ласково, и тут голос ее задрожал странно, по всей комнате будто рябь пошла, и сама Василиса как бы в собственное безвольное отражение превратилась. – Отдашь, девонька моя, как миленькая!

Рука Василисы, сама собой сунулась в кармашек, зачерпнула обе пуговицы, и послушно на ладошке ведьме поднесла. А пуговицы лежат смирно, только перемигиваются.

– Вот и умница!

Схватила старуха пуговицы, к глазам своим прижала – да как взвоет! Отшвырнула их, будто горячие угли. Стала яростно лицо тереть да причитать:

– Машка, стерва, заговорила! Против родной-то матери!

А пуговицы на пол упали, прямо к Василисиным ногам подкатились. Схватила их девушка – прохладные, гладкие, никакие не уголья – и бежать. Двери сами собой перед ней распахивались, переходы под ноги стелились, кратчайшим путем из дома выводили. Впервые за много дней Василиса оказалась на улице, вдохнула полной грудью чистый воздух.

 
Познакомьтесь с увлекательнейшей книгой  и"", написанную по мотивам сказки "Финист - ясный сокол"

Моя жизнь резко изменилась, когда отец из очередной экспедиции привёз мне в подарок браслет в виде перышка, оказавшийся древним артефактом. И вот я уже учусь управлять летающей тарелкой, общаюсь с Богами и пытаюсь найти того, кто запал в душу. Самоуверенный, наглый гад, но мой… Мой настолько, что готова идти за ним на край Вселенной. А может, и дальше. Главное, найти и спасти…
В книге есть:
— Настоящая любовь, про которую слагают легенды
— Космические пираты, искусственный интеллект и ещё многие, многие, многие…
— Забытые, но от этого не менее живые боги
— Приключения в космосе
— Героиня, готовая ради любимого перевернуть Вселенную
— Крутой, брутальный и просто красавчик герой
— Реальность, переходящая в сказку, и сказка, становящаяся реальностью
— ХЭ