Что-то между нами

– Папочка, родненький, помоги! Я, кажется, человека убила.

Голос дочери в трубке звучит истерично и загнанно. Половина слов тонет в задушенных влажных всхлипах. И на какую-то долю секунды я даже позволяю себе поверить в то, что мне это все послышалось.

– Еще раз, Мил, внятно. Что случилось?

Наплевав на толпу ожидающих моего решения подчиненных, тяжело поднимаюсь из кресла.

– Я в аварию попала. Точней, человека сбила, – ревет дочь. – Кажется, это девушка.

Да плевать мне, кто! Вот только…

– Что значит «кажется»? Ты же не скрылась с места аварии? – в затылке леденеет не просто так. Мозгов у Милки, как у колибри. В кого только, спрашивается? Я вроде не дурак. Да и мать ее там, где надо, умная. А вот мелкая…

– Нет, я тут сижу-у-у-у, – заходится воем Милана, а я с облегчением выдыхаю. В панике ей могло прийти в голову все что угодно. Если бы свалила – добавила бы мне проблем. Тут и так пока не очень понятно, как все разруливать буду. Ну да ладно. На месте разберемся.

– Вот и сиди. Геолокацию Степану моему скинь. Я сейчас подъеду. Ты сама-то как?

– Нормально, – шмыгает носом дочь, и на том мы с ней прощаемся. По пути к дверям жестом выцепляю начальника юротдела.

– Поедешь со мной, Вить. Милка моя в аварию попала. Похоже, есть жертвы, – тихо ввожу юриста в курс дела. Сердце под дизайнерским пиджаком колотится как ненормальное, хотя, казалось бы, за столько лет отцовства мне уж пора было выработать иммунитет к Милкиным выходкам. Но нет. Дочь каждый раз находит способ, как достать меня до печенок.

– Я не по этой части, Роберт Константиныч, – теряется Мохов. – Это ж уголовка.

– Если сам не потянешь, потом кого-нибудь подключим, а пока лучше ты, чем никого. Есть на примете толковые спецы? Рябцев? Маликян? Гуров? – сам же и накидываю варианты.

– Сейчас Рябцева наберу. Если он в городе – возьмется. Маликян под завязку загружен, только вчера за обедом жаловался. А Гуров, если мне не изменяет память, укатил на Кипр.

Сухо киваю, только в лифте сообразив, что не потрудился распустить собравшихся в конференцзале, а это не меньше дюжины моих ключевых сотрудников, которым наверняка есть чем заняться, пока их босс разгребает дерьмо за своей великовозрастной дочуркой. Набираю зама:

– Леша, мне надо срочно отъехать. Заканчивайте без меня.

– Роб, ты что? Завтра же подписание! Китайцы…

– С китайцами мы все уже утрясли. На подписание я приеду. А в остальном – на кой я держу такой штат?!

На Лешку меня срывает не по делу, тут и ежу понятно. Но тот глотает. Знает, что под горячую руку мне лучше не попадать. Уже привык. Сбрасываю вызов. Ловлю на себе взгляд Мохова:

– Ну, вы хоть в общих чертах обрисуйте, как ее угораздило, – объясняет тот свой интерес.

– Вить, ты ж там со мной был. Она ревет – два слова связать не может. Подробностей я не знаю. Говорит только, что сбила женщину.

– А скорую догадалась вызвать?

– Твою мать! – растерянно провожу по голове. И снова достаю телефон. К счастью, Милка отвечает после первого же гудка.

– Да, пап. Ты скоро?

А голос такой, как в три года, когда она со всей дури шмякнулась с высокой горки, на которую ей строго-настрого запрещено было лезть. Я тогда чуть не поседел, а надо было себя беречь. Потому как это было только началом.

– Скоро. Мил, а ты скорую вызвала?

– Нет, – теряется она. – Там люди сразу звонить начали. Я и не стала.

– Люди? – шумно выдыхаю носом. – Да откуда ты знаешь, куда эти люди звонят, Мил? Может, журналистам! В скорую звони, я тебе говорю! Сейчас же. Это может быть расценено как смягчающее обстоятельство, ну? Сечешь?

– Смягчающее обстоятельство? – заходится в рыданиях пуще прежнего Милка. – Меня что, будут судить?! Папочка! Я не хочу. Миленький, сделай что-нибудь.

Если честно, в целях профилактики Милке бы не помешало хоть раз за свои поступки ответить. Но, блядь! Она – мой единственный ребенок. Кем я буду, если ее не вытащу? Связей в нужных местах у меня хватает. Денег тоже. А у Миланы впереди вся жизнь.

– Я сделаю, Мила. Конечно, сделаю. Ты, главное, в скорую позвони.

– И про освидетельствование ее предупреди, Роберт! – бесцеремонно вмешивается в наш разговор Мохов.

– Конкретизируй.

– Пусть ни на какие экспертизы не соглашается. А то мало ли.

Сжав челюсти, юркаю в заботливо приоткрытую водителем дверь. Могла ли Милка прыгнуть за руль бухой? Хочется думать, что ее колибри-мозг не усох окончательно. Если вдруг узнаю, что села вмазанная – ей хана. Никакого суда не надо. Сам душу вытрясу. Убиться же могла, дура! А с богом я бы уже не порешал.

На счастье или на беду, накуролесила Милана в центре. От моего офиса рукой подать. Если верить минутным стрелкам, прошло чуть больше четверти часа с тех пор, как дочь сообщила мне об аварии. А вот что действительно странно – то, как долго не едет скорая. Иду к Милкиной спортивной бэхе, вокруг которой собралась толпа, а взгляд какого-то черта соскальзывает на темноволосую фигуру, что сломанной куклой лежит поодаль. В затылке тянет. С намокших под дождем волос капает. А я даже не заметил, когда тот дождь начался. Как назло, девчонку раскатало у самой ливневки. Мокрая вся. Пиздец. Резко сворачиваю и, разрезав плечом толпу, склоняюсь над Милкиной жертвой. Выглядит та… как жертва дорожного происшествия. Лучше и не скажешь. Кожа мертвецки белая, даже веснушки, коих у нее на лице миллион, поблекли.

Твою ж мать, доча, вот просто, твою же мать!

– Пульс есть, – с облегчением гляжу на Виктора.

– Отлично. Теперь бы еще неотложка поторопилась. Наша ситуация серьезно усложнится, если девчонка преставится, – шепчет он мне на ухо.

– А то я не знаю, – рычу в ответ и в который раз за этот бесконечный день прикладываю осточертевший телефон к уху. Есть у меня контакты… И зава лучшей в столице клиники. И самого министра здравоохранения. Девчонка должна выжить, во что бы то ни стало. К счастью, я даже не успеваю толком объяснить суть своей проблемы, как к месту аварии прибывает карета скорой, а следом за ней – менты. Подхожу ближе к Милкиной бэхе. Завидев меня, дочь вылетает из машины и с ревом бросается на грудь. Стресс у девочки – это сразу видно. Трясет, как под напряжением. Ужас. Но, может, хоть теперь что-то осознает!

– Ну, все-все, Мил. Сейчас я кое-кому позвоню, ага? Ты не бойся.

Заломив руки, Милана кивает. В этот момент к нам подходят менты. Разрешаю им поговорить с дочкой под присмотром Мохова – тот сможет проконтролировать, чтобы Милка не ляпнула лишнего, пока я буду поднимать нужные связи. Нравится ли мне ими пользоваться в настолько стремной ситуации? Нет. Просто я не могу иначе. Какая-никакая, Милана – моя дочь. Страдаю ли я от того, что мне приходится вот так по беспределу ее отмазывать? Черта с два. Я давно уже понял, что на некоторые вещи лучше просто закрыть глаза, и научился жить в парадигме «вижу цель – не вижу препятствий». То, что все перед законом равны – сказочка для идиотов. Я поднялся, во многом подхлестываемый этой несправедливостью.

Да и если кого тут и надо наказывать, то это меня с Тамарой. Это мы не справились с родительскими обязанностями. Я – потому что впахивал, как дурной. Томка… А черт его знает. Может, не с того она начала. Компенсируя Милке довольно скромное существование в первые годы жизни, она, как только я раскрутился, стала жутко баловать мелкую. Если костюмчик, то от Дольче Габбана, если отдых, то на лучших мировых курортах, если школа, то самая престижная, ну а ВУЗ – тем более. Естественно, что первую тачку мы подарили Милке, как только ей исполнилось восемнадцать. Я был против этой идеи. Потому как предполагал, что этим все и закончится. Но Тома настояла. Видите ли, у всех Милкиных подружек есть тачки. Чем дочь Воинова хуже?

Знакомый прокурор ловит все, что я ему рассказываю, на лету. Мелькает мысль, что я не первый, кто просит его замять подобное происшествие. Да и по хер. Мне до чужих проблем дела нет. Но в левой половине груди все равно противно тянет. Особенно когда взгляд соскальзывает на девчонку, которую уже погрузили на носилки. И то ли носилки такие короткие, то ли девчонка длинная – ее ступни в паленых конверсах свисают с края. А еще в память почему-то врезаются тонюсенькие белоснежные щиколотки в голубых реках вен, выглядывающие из-под коротких джинсов.

Морщусь. Слева ноет. Надо бы провериться. С такой собачьей жизнью немудрено и какой-нибудь болячкой взрослых дядей разжиться. Говорят, те сейчас сильно помолодели, ага. Юрка Кочетков – приятель мой, всего на три года старше, а в прошлом октябре схоронили. Инфаркт.

Менты работают быстро. Милку, естественно, отпускают. Как ее вину спишут, мне фиолетово. Важен сам факт.

– Па-а-а-апа, – ревет та, по-детски шмыгая носом.

– Ну, все, Мил. Ты матери не звонила?

– Не-е-ет.

Прижимая к себе малую, набираю жену.

– Том, привет. Дочь наша человека сбила, – начинаю без прелюдий. Хотела машину для Милки – должна была осознавать риск.

– Как сбила? – ахает женушка.

– Блядь, Том, вот так! Как людей на пешеходных переходах сбивают? В общем, я тут все вроде бы порешал, сейчас Милу домой отправлю. Ты давай, тоже двигай. Ей твоя поддержка нужна.

– Конечно. Сейчас. Только время выйдет. Я ж на обертывании, Роб.

– На каком, на хрен, обертывании? У тебя дочь в три ручья ревет!

– Ну что, там все так серьезно, Роберт? Ты же сразу толком не объяснил.

– Так объясняю. Давай, я Милку со Степаном отправлю.

Сворачиваю разговор. Мохов как раз закончил разгребаться с бумажками, что ему подсунули менты.

– Милке еще завтра надо будет подъехать.

– Подъедет, – зажимаю между пальцами переносицу. Дождь прекратился так же резко, как и начался. Кожу под отсыревшим пиджаком холодит кондиционированный воздух салона.

– Надо о девочке позаботиться.

– А?

– Девчонка. Узнать, выжила ли.

И не только. Я уже договорился, чтобы ею занялись.

– Съезжу. На сегодня свободен, Вить. Спасибо. Рябцев, кстати, что?

– Рябцев дело подхватит – не проблема.

– Типун тебе на язык. Никакого дела быть не должно.

– Да это я так. По привычке, – пожимает плечами Мохов и, пожав мне руку, выходит. Уже когда отъехал, доходит, что я не поинтересовался, как Витька доберется до дома. Примчался-то он со мной. Да и к черту. Не маленький. Дурацкая привычка думать обо всех и обо всем.

На территорию клиники въезд простым смертным запрещен, но меня пропускают. Видно, предупредили. Больница государственная, но оборудование здесь отличное. Не у всякой частной такие мощности. Так мне объяснили, когда я еще межевался, куда девчонку лучше везти. То, что с оборудованием все в порядке – даже не сомневаюсь. Сам кое-что покупал, когда свыше мягко намекнули поучаствовать.

– Роберт Константинович!

– Добрый день. Жива?

– Жива. Идет операция.

– И какие прогнозы?

– Об этом пока рано говорить. Хорошая новость в том, что позвоночник оказался не задет. Плохая – у девочки довольно серьезная черепно-мозговая.

Юлий Валентинович зачитывает унылый список полученных девушкой травм. А я то и дело дергаюсь. Наверняка ее дома потеряли. Волнуются. Я вот свою спасать примчался, а эту даже под реанимацией никто не ждет. Не могу отделаться от суеверной мысли, что это важно. Важно, чтобы её ждали.

Менты же наверняка должны были выяснить данные потерпевшей. Или нет?

– А имя девушки выяснили?

– Да. Эмилия Юмина. Девятнадцать лет. При ней были документы. И сумка с вещами.

Приезжая, что ли? Прикладываю телефон к уху:

– Вить, опять я. Надо нашу пострадавшую пробить. Говорят, при ней паспорт был. Гляньте хоть прописку, что ли. Почему ее никто не ищет? Узнай. Заодно с родными переговори, если найдутся. Надо их обработать, чтобы не вздумали сунуть нос в следствие. Сильно баблом не свети, сам понимаешь, какие аппетиты появятся. Пообещай, что девчонку поднимем, компенсируем моральный ущерб, в общем, не мне тебе рассказывать.

– Ну, наконец-то. Мы тут с ума сходим.

Учитывая, что в гостиной Тома одна, непонятно, кто эти «мы». Уж не ее ли шавка? Скидываю лохматое недоразумение с кресла и сам в него опускаюсь, попутно содрав с шеи галстук. Псина заходится звонким лаем, заставляя меня поморщиться. Сука. Я хотя бы в собственном доме могу побыть в тишине?

– Убери!

– Роб, ты уже не в офисе, – заводится жена, – меняй тон, ладно? Сделаю скидку на то, что ты еще не переключился.

– Шавку, говорю, убери. Тишины хочется.

– Пойдем, Матильда. Наш папочка сегодня не в настроении.

Так устал, что даже не огрызаюсь на это дебильное «папочка». Закрываю глаза. Кресло удобное и мягкое – не зря аж три месяца из самой Италии ждали. Уснешь – не заметишь, но не на пустой желудок. Прямо сейчас уснуть не дают мечты о хорошо прожаренном стейке. И виски, немного, всего на два пальца. Которое срубит враз. Как же я устал… Давно уже устал, просто сегодня это как никогда остро ощущается.

– Ну и во сколько обошлась эта авария? – проникает в сознание голос Томы. Я задерживаю в легких воздух, выдыхаю и только тогда открываю глаза. Ловлю лицо жены в фокус и зависаю, глядя на ту как будто по-новому. Интересно все же, когда мы стали настолько равнодушными ко всему, кроме собственного комфорта? В какой момент?

– Мне? Или девочке, которая, до сих пор непонятно, выживет ли?

Нет. Все же Томка не безнадежна. Или делает вид. Вон как старательно взгляд отводит, будто и впрямь смутилась. Впрочем, я уже завелся, так что это меня не остановит:

– Деньги – все, что тебя волнует, а, Том?

– Роб, ну ты чего все перекручиваешь? Я за дочь в первую очередь переживаю, разве это не естественно? О случившемся говорили даже в новостях. Можешь представить, каково нам?

– Явно лучше, чем девочке с черепно-мозговой.

– Уверена, ты уже оплатил ей самое лучшее лечение. А значит, что? Значит, с ней все будет в порядке.

– На это вся надежда.

– Ну а с ментами ты порешал? – опять принимается за свое Тома. Заглядываю в ее глаза, а вижу себя. Что толку обвинять жену в черствости, когда я и сам не лучше?

– Можно сказать и так. Милка спит?

– Угу. Я врача вызвала. Сделали ей укол. Она так сильно нервничает, Роб. Я переживаю.

– Ты бы этим не злоупотребляла, Том. Нам только не хватало, чтобы она подсела на какие-нибудь антидепрессанты.

– Ты опять сгущаешь краски, Роберт. У нас все под контролем.

– А сегодня я, очевидно, имел шанс в этом убедиться? – иронизирую, вставая.

Тому срывает. Обычная реакция, когда тебе нечем крыть.

– Знаешь что? Пойду-ка я лучше к себе. Вижу, ты настроен поругаться, но я не предоставлю тебе этой возможности.

А заодно, видимо, и ужин тебе накрывать не стану. Хмыкнув, бреду в кухню. Достаю какие-то кастрюльки из холодильника. Хорошо хоть домработница следит за тем, чтобы я не оголодал. Насыпаю и того, и другого, и третьего на тарелку. Маринованные огурчики плебейским образом поглощаю прямо из банки. Может, и хорошо, что Томки нет. Не то бы не прошел этот номер. Она мнит нас элитой, которой из банки жрать не положено. Откуда только такой гонор у девочки из Мухосранска? Помню, теща рассказывала, что в голодные девяностые их только огород и спасал. Не думаю, что собственноручно выращенную картошку они со столового серебра ели.

Отравляю в рот кусок баранины, а сам на телефон смотрю. Нет ли пропущенных из больницы? Нет. Еще бы знать, хорошо это или плохо. Плохо то, что девчонка не приходит в себя. Ну а хорошо то, что все еще держится.

И Мохов какого-то черта не отзвонился. Решил начать поиски родни этой Эмилии завтра? Имя-то какое. Эмилия.

Ладно. Утро вечера мудреней. Поднимаюсь в спальню, укладываюсь в постель. Томка то ли спит, то ли притворяется. Как будто и впрямь думает, что я на нее позарюсь. Посмеиваюсь про себя. Это она мне, конечно, льстит. Я сейчас вообще ни на что не гожусь. Сорок два всего, а ни желания нет, ни интереса. Это нормально? Даже на стороне – не помню, когда в последний раз трахался. На свежую кровь не тянет. Шлюх не хочу, а во что-то другое надо хоть по минимуму душою вкладываться. Мне же лень. Все лень. Вообще ни на что не стоит. Всем пресытился.

Засыпаю быстро, но сплю плохо. Кручусь-верчусь. Что-то снится.

– Господи, Воинов, ну ты мне дашь поспать? У меня завтра четыре лекции и заседание кафедры.

Спускаю ноги на пол.

– В кабинете лягу.

– Подушку хоть возьми.

Утро вползает в комнату невнятным, сизым каким-то светом. Поднимаюсь. Открываю нараспашку окно. Дом находится в низине. Туман стелется, виснет клоками на розовых кустах, льнет к недавно постриженному газону. Седьмой час. Ну и какого черта вскочил?

Возвращаюсь к столу. Дергаю на себя ящик. Даже вчера сдержался, а сегодня нет никаких сил. Выбиваю из пачки сигарету. Кто-то наоборот, бросая, дома не держит курева, я же тренирую силу воли, оставляя искушение под рукой.

Набираю полные легкие дыма. Яркие бутоны роз в дымке, как капли крови. Успокоился, блядь. Подышал! Перед глазами поломанная девчонка. И волосы, спускающиеся змеями к решетке водостока.

– Накурил!

Оборачиваюсь к жене.

– Кофе свари, Том.

– Не успеваю, мне к первой паре. Попросишь Наталью Ивановну, ага?

С шипением бычкую сигарету.

– К Милке хоть зайди.

– Заходила! За кого ты меня принимаешь?

– Ой, все, Том. Не начинай.

Закатив глаза, Тамара ретируется. Кандидат наук она у меня. Преподает студентам в одном из столичных вузов. И страшно собой гордится по этому поводу. Удивительная незамутненность сознания, учитывая тот факт, что диссертацию я ей купил, как и теплое местечко на кафедре.

Плетусь в кухню. Включаю кофемашину. Просить домработницу нажать на пару кнопок – совсем уж какой-то зашквар. В два глотка выпиваю свой эспрессо. И набираю Виктора.

– Узнал что-нибудь про родственников потерпевшей?

Зачем-то называю девчонку так, хотя и запомнил ее имя. Уж очень оно редкое. И гораздо более подходящее чопорной старой деве, а не девятнадцатилетней девчонке в кедах и подстреленных джинсах.

– И даже съездил.

– Ну и?

– Давайте в офисе, Роберт Константиныч. В двух словах такое не расскажешь.

– Тогда подгребай пораньше, – кошусь на часы.

Из-за тумана на трассе сразу несколько аварий, поэтому дорога до офиса занимает гораздо больше времени, чем обычно. Ничего. Я уже давно привык к этому сумасшедшему трафику. Поэтому и с водителем езжу. Пока стоим в заторах – успеваю переделать кучу дел. Неосуществимый фокус для тех, кто водит сам.

В офисе полно работы. Шутка ли – наконец, с китайцами подписываем договор. Меня ожидаемо затягивает привычная кутерьма, и про девчонку я вспоминаю, лишь когда вижу Мохова. Но, блин, подписание же! А после – обязательная развлекательная программа. Не отметить такое дело нельзя. Неуважительно. Так что до Витьки добираюсь уже под занавес вечера в ресторане:

– Так че, Вить, ты как съездил? Нагнал таинственности.

Перебрал я, что ли? В теле такая легкость. И настроение на подъеме.

– Там семья алкашей, Роб. У девицы только мать, как я понимаю. Живет с отчимом. Я пришел – у них дым коромыслом. Бухие в жопу. До дочки им явно дела нет. И деньги давать им – нет смысла. Пропьют, а девочке ни черта не достанется. Ты лучше ей напрямую оплати лечение и уход. В семье о ней точно некому будет позаботиться.

– Дела, – хмурюсь.

– И мерзко так они о ней отзывались. Даже повторять не хочу. Я ей пытаюсь объяснить, что девочка в реанимации, а она мне – «ну и пусть, вот и добегалась, а я ей говорила, говорила…».

– Что говорила?

– Да хер его знает, Роб. Невменяемая же.

– Ну и что мне с этим делать? – чешу в затылке.

– А что ты сделаешь? Вычухается – отправь ее в какой-нибудь санаторий для поправки здоровья. А нет… По ней особенно никто убиваться не станет. И, кстати, искать правды тоже никто не будет, – это уже с намеком.

Ну, да. Я опасался, было дело, что родня может поднять шум. Но почему-то теперь, когда стало понятно, что мои опасения были напрасными, спокойней не становится. Скорее напротив. Черте что. И всякие глупости в башку лезут. Что она лежит совершенно одна в той реанимации, тогда как Милка моя на своих двоих скачет. Недолго дочуня моя, кстати, горевала. Уже в обед очухалась и помчала с подругами на йогу. Оставляя открытым вопрос, на хрена она туда ходит, если ее дзену позавидует любой тибетский монах.

Дерьмо. Кто бы мне объяснил, почему мне настолько не по себе? Позвонить, что ли, в больничку? Так и делаю. Но по единственному знакомому мне номеру трубку не берут, а звонить на ноль три, или куда там сейчас звонят – тупо. Хорошего настроения как не бывало. Велю шоферу подогнать тачку и, не прощаясь, ухожу. Я и так отбыл тут больше, чем планировал.

– Домой, Роберт Константинович?

– Ага.

Степан трогается. Я откидываюсь на подголовник.

– Погоди. Давай сначала в больницу заедем. В травму.

К ночи пробки рассосались, так что дорога не занимает много времени, хотя мы и делаем крюк. В реанимацию всяких темных личностей с улицы не пускают. Приходится поднимать главврача. Вопрос «на хрена» возникает потом, когда меня все-таки пропускают в палату. И я застываю, как придурок, в дверях, сам себе объяснить не в силах, какого черта в ней делаю. Чужой ведь человек. Жалко? Мне? Я не уверен, что вообще еще способен на это чувство. Да и пустое оно. Какой у жалости КPI? Нулевой, что-то мне подсказывает. В конце концов, если можешь помочь – вперед. А нет – что толку сотрясать воздух? Я помогаю. Насколько могу. А могу я без ложной скромности много. Меня заверили, что у девочки есть все. Есть все, а вот жизни в ней все еще нет.

Опускаюсь на металлический стул в изголовье. Подпираю подбородок сложенными в замок руками:

– Ну что, Эмилия, выходит, никто тебя не ждет? Может, ты поэтому и не торопишься возвращаться? Это ты зря, конечно. Какие твои годы? Все впереди еще.

Нет, я точно бухой. Пургу какую-то несу. Сижу здесь… Может, потому что меня тоже никто не ждет? Кошусь на телефон. Первый час, а последний звонок от жены – вчерашний. Я сам ее набрал, когда Милка попала в аварию. Вот и все. Ну и чем я отличаюсь от девки в койке?

– Ты давай, это, девочка. Открывай глаза. Так просто сдаваться – стыдно. Где твой дух борьбы?

В неярком свете кажется, что ее ресницы дрогнули. Я подлетаю. Склоняюсь над ее лицом и вдруг понимаю, что Эмилия рыжая. Наверное, от воды волосы потемнели, когда она лежала там, на асфальте… Ну, не мог же я ошибиться палатой? На всякий случай пробегаюсь взглядом по ее прикрытому простынкой телу. Все сходится: длинная, тощая, все, как запомнилось. И веснушки опять же эти.

– Ладно, поздно уже. Пойду я. А ты, Эмилия, давай, просыпайся. Не дело это – валяться здесь. Там такое лето. Розы цветут. Туман утром стелется, пахнет…

Но она не просыпается. Ни сегодня, ни на следующий день, ни через три дня. Я звоню, интересуюсь ее состоянием, получаю ответ о том, что ничего не изменилось, но за каким-то чертом снова и снова приезжаю в больницу, чтобы своими глазами это увидеть. Идиотизм.

В воскресенье решаю в кои веки остаться дома. Семейный обед. Даже Милка выходит из своей комнаты.

– Па-а-ап.

Знакомый тон.

– Чего?

– Мне Степа сказал, что мою машину починили.

– Про машину ты узнала. Озаботилась. Молодец. Хвалю. А про девочку, что твоими стараниями в реанимации вот уже девятый день парится, ты спросить не забыла?

– Роберт! – взвивается Тома.

– Пап… Я спрашивала. У того юриста, который этим делом занимается.

– Твоим делом, ты имеешь в виду?

– Пап, ну ты чего на меня разорался? – поджимает дрожащие губы Милана. Стиснув в кулаках нож с вилкой, шумно выдыхаю. И правда. Чего. Поздно уже перевоспитывать. А орать – еще и глупо. – Я ведь просто спросить хотела, когда мне можно будет сесть за руль. Все же выкрутили так, что та девочка виновата. Теоретически я могу…

– Нет. Не можешь. – Отшвыриваю приборы. – За руль ты теперь сядешь только через мой труп.

– Но пап… Ты не станешь мне запрещать! В конце концов, я совершеннолетняя! Взрослая.

– Взрослые люди самостоятельно решают свои проблемы и отвечают за свои поступки. Если ты к этому готова – вэлкам. Я умываю руки, и выпутывайся из этой ситуации как хочешь.

– Пап, я же про другое вообще… – пугается Милка.

– А если я разгребаю за тобой все дерьмо, то…

Если я завелся, обычно хрен что может меня остановить. А тут смотрю – из больницы звонят. Прикладываю трубку к уху и вылетаю прочь из столовой, не договорив.

– Я поеду, Тамар.

– Роб, ты что? Куда? А десерт?

– Обойдусь. Ты же говорила, что я поправился.

Может, кстати, и так. Ведь для того, чтобы оставаться в форме, надо где-то силы брать на спортзал. А я – хорошо, если успеваю поколотить грушу. Все же очень верное решение – выпускать пар именно при помощи бокса. Не то у жены добавилось бы претензий к моей фигуре.

– Ты что, обиделся, Воинов? – Тома закатывает глаза.

– Да нет, похуй совсем. – Дергаю на себя дверь Прадика.

– Не выражайся. Что ты как быдло?

– А ты думаешь, дорогой костюм способен перекроить суть? Брось, Тома. Все. Возвращайся в дом, тут накрапывает.

Личный водитель – это, конечно, выход. Но иногда езда за рулем позволяет как следует проветрить голову. А мне ведь не помешает. Проветрить. Может, хоть по дороге пойму, какого лешего я сорвался из дома в единственный выходной. Ну, пришла в себя рыжая. И что? Мне бы порадоваться и поручить заботы о ней кому-нибудь из подчиненных. Тому же Витьке. Что он, ей оздоровление не организует? Еще как. И даже принесет извинения от лица нашей дружной семьи. Хотя нет. Тогда вся легенда посыплется. Какие извинения, если по документам Эмилия сама виновата в аварии?

Так и еду, гадая, как поступить. Ничего не решив, иду к лечащему.

– Девочка пришла в себя. Еще слаба, но все вспомнила. Никаких осложнений быть не должно, – отчитывается тот.

– Ясно. А прямо сейчас с ней что?

– А прямо сейчас ее перевели в обычную палату, и она спит.

– Палата хоть отдельная?

– Да-да, все, как просили. Уход тоже за девочкой королевский. Не переживайте, Роберт Константинович.

Я киваю, но с места не двигаюсь. Тогда доктор немного смущенно интересуется:

– Хотите зайти?

– Нет, зачем? – удивляюсь я.

А зачем ты к ней девять дней, как на работу, ездил? – интересуется тут же внутренний голос. – Пойди, хоть в глаза загляни. Или слабо?

Не слабо. Просто на хера это нужно? Мне? Да нет. Зачем сложности?

Даже встаю, чтобы уйти. Тянусь снять с плеч дурацкий халат, но в последний момент, злясь сам на себя, передумываю:

– А знаете, давайте все-таки. А то мало ли.

Понять, что там за фрукт лежит, не мешает. С этими соцсетями даже мелочь вроде Эмилии может из ни хера проблему раздуть. Не нужно нам привлекать внимание.

Отведенная девице палата находится в тупике коридора. Все свежее. Ремонт, мебель, но роскоши – никакой. Да и на кой она в больнице? Тихо пикают какие-то аппараты. В голубую вену воткнута капельница. Это все, что я вижу от двери. Подхожу ближе.

Хотел посмотреть, что за фрукт? Смотри. Поговорить-то со спящей не удастся, а будить девчонку, которая еще недавно валялась в коме, только потому, что я притащил сюда свою олигархическую задницу, совсем уж зашкварно.

Веду носом. Пахнет так, будто Эмилия недавно приняла душ. А вот роскошные рыжие волосы, оставаясь немытыми, висят сосульками. Еще и выбрили над виском. То ли врачи запретили мочить шов, то ли у нее не было сил помыть голову. Почему я об этом думаю? Наверное, потому что повязку, в которой девчонка выглядела как раненый Щорс, наконец, сняли. Наклоняюсь, чтобы рассмотреть, насколько все плохо. Кожа у Эмилии белая-белая, будто сахарная, но не факт, что тут виновата авария. У рыжих так зачастую. Попутно отмечаю острые скулы и нос. Губы не такие, как сейчас модно, обычной полноты, но из-за того, что имеют очень четкий контур, кажутся будто нарисованными. Надо же, даже губы у нее резкие. Сплошные линии и углы.

Заношу руку, чтобы отвести волосы, и застываю. Потому что Эмилия резко открывает глаза, вскакивает и в ужасе замирает, перехватив мое запястье. Зрачки такие широкие, что не поймешь, какого цвета ее глаза. Зато панику во взгляде ни с чем не спутаешь. Животный страх, исходящий от девчонки, настолько плотный, что он даже меня на какое-то время морозит. Отмираю от писка захлебывающегося в истерике аппарата. Растерянно смотрю то на него, то на девку, то на ее тонкие пальцы, сжимающие мою руку. К счастью, не только я понимаю, что что-то пошло не так. Палата тут же наводняется бригадой медиков. Меня очень ловко оттесняют в коридор и захлопывают перед носом дверь. Ну и что это было?

Гляжу на руку, в которую вцепилась рыжая. Рука как рука. Теперь вон полумесяцы от ее ногтей. Чего испугалась-то? Мозг услужливо накидывает варианты. Неблагополучная семья. Пьющая мать. Наверняка в доме ошиваются всякие мутные личности. Изнасиловали? Избили? Ловлю разгулявшуюся фантазию. Понесло меня, конечно, дай бог. А ведь происходящему можно найти и более адекватное объяснение. Девка больше недели находилась в отключке. Пришла в себя, а над ней какой-то незнакомый мужик. Понятно, что страшно.

А что если я ее до смерти напугал? И она сейчас опять свалится? Вот придурок я, а? Съездил, блядь. Помог. Благодетель херов.

Наконец, дверь в палату открывается.

– Что с ней?

– Уже все нормально. Вкололи успокоительное.

– Так, а было что?

– Классическая реакция на стресс, Роберт Константинович. Все под контролем.

– Ясно. Что ж… В другой раз зайду.

– Да, так будет лучше.

Прощаемся. Плетусь к машине.

Реакция на стресс. Нихеровая такая реакция. А стресс откуда? Я, конечно, не Брэд Питт, но и на Фредди Крюгера похож мало. Гляжу на себя, как какая-нибудь тупорылая телочка, в зеркало заднего вида. Обычный мужик. Немного взъерошенный и заросший. Глаза как глаза. Серые. Нос как нос. Ну, может, с горбинкой. Темной масти. Бабам вообще-то нравится.

Тьфу ты. Да какая разница, боже? Речь ведь не про это вообще!

Ну, какая из нее баба? Так, доходяга облезлая. Да и я не о мужском интересе совсем. Просто странно, что девка так среагировала.

Вот тебе и развлекся. Бросаю тачку. Плетусь в дом. Под ноги будто из ниоткуда выскакивает Томкина шавка. Чуть не спотыкаюсь. А следом за ней выплывает и хозяйка.

– Как съездил?

– Да никак. В душ хочу. Милка где?

– С друзьями уехала.

– Завтра же в универ?

– Они недолго, Роб, ну что ты все время к ней цепляешься? Как будто сам молодым не был.

– Да я и сейчас вроде не старый.

– О господи, ты же знаешь, о чем я, – закатывает Тома глаза. – Хочешь, потру тебе спинку? А потом выпьем на террасе вина. Давно не сидели вот так.

Подумав, пожимаю плечами:

– Да, можно. Организуй все. Я быстро.

От совместного душа отказываюсь неспроста. Знаю, что все равно там не кайфану. В моем понимании совместная помывка включает жаркий секс у стенки или качественный отсос, а Тома предпочитает классику. Кровать – наше все. Прелюдия, нужный настрой, ласки, миссионерская поза. Все то, что конкретно надоедает с годами. И на что практически никогда не находится времени.

Когда, освежившись, спускаюсь, Тамара уже ждет меня за накрытым к нашим посиделкам столом. Неизменное волосок к волоску каре, легкий макияж. Симпатичный шелковый костюмчик…

С тоской гляжу на бутылку Мерло:

– Может, я чего покрепче, Тамар?

– Роб, ну, ты чего? Потом этот перегар. Брр…

Ясно. Женушка настроилась на интим. Послушно тянусь за бокалом. Я гуляю, потому что у нас с Томой разные взгляды на секс. Она никак не вкурит (хотя и сама на стороне трахается), что качественная ебля не может быть такой, как в ее рафинированных мечтах. Это всегда запахи – перегара, пота, выделений, чего угодно; неприличные звуки, грязные разговоры, спонтанность и всякого рода эксперименты. Словом, все то, что Тома так ненавидит. Я не в претензии. Нашли выход, и ладно. Ванильная ваниль иногда тоже вставляет. Чего уж.

– Давай выпьем за нас, – предлагает Тома.

Это – всегда пожалуйста. Хотя тост заезжен до дыр. Чокаемся. Гляжу на часы.

– Опять о работе думаешь?

– Нет, о том, что «недолго» у нашей дочери затянулось. Одиннадцатый час. Завтра на учебу.

– Ну, Роб. Нам тоже на работу. А мы – ничего, вон, сидим, и еще нескоро спать ляжем, – облизывает губы.

– Была б у Милки голова на плечах – я бы не дергался.

– Да нормальная она.

– Кого ты пытаешься в этом убедить? Том, дураку понятно, что мы с тобой полностью облажались как родители.

– Не рано ли ты на нас точку поставил?

– Нет. Милку уже поздно воспитывать. Все мимо.

– А может, я не про нее. – Загадочно улыбается жена.

– А? – туплю.

– Тебе сына надо, Роб. – Ведет пальчиками вверх по моей руке.

– Спятила? Тебе сорок!

– И что? Я, по-твоему, старуха?!

– Ну что за бред? – иду на попятный. – Я про то, что всему свое время. Не понимаю я моды рожать на старости лет. Да и не стремлюсь наследить в истории. Мне дочки более чем достаточно. Да мы вообще, может, скоро дедом и бабкой станем, – содрогаюсь я.

– Милане восемнадцать, Роб! Ты с ума сошел? Ей учиться еще четыре года.

– Восемнадцать, а таскается – дай бог, – свожу челюсти. – Не удивлюсь, если залетит.

– Она пьет противозачаточные!

– Избавь меня от подробностей, ладно? – махом опрокидываю бокал. Замечаю, как Тома морщится.

– Никак тебе не угодишь. Держишь руку на пульсе – плохо. Отпускаешь – тоже.

– Не там ты держишь, Том.

Иду в дом. Достаю сигареты. Возвращаюсь. Только хочу подкурить, как Тамара обвивает меня руками за пояс.

– Не кури, Роб. Неприятно целовать будет.

Тяну на себя из-за спины. Пусть уж нацелуется вдоволь, чтобы я, наконец, затянулся. Касаюсь губ, проталкиваю язык.

– Ну не здесь же!

– Почему?

– Здесь негде.

– Вон, о беседку обопрись, задницу отставь.

– Я что тебе – девка панельная? Пойдем в постель, Роб. Не выдумывай.

А у меня уже то, что привстало, упало. Вот умеет она обломать.

– Том, а ты таблетки…

– М-м-м?

– Не перестала пить?

– Нет. Что ты, – удивляется.

– Ну, мало ли, ты о сыне заговорила. Вдруг?

– Я же так. Узнать на этот счет твои мысли.

– Мои мысли однозначны. Нет. Не хочу. Некоторым просто не дано.

– Я не считаю себя плохой матерью!

– А я считаю себя плохим отцом.

– Так напрягись. Измени что-то.

– Не хочу, Тома. Не. Хочу. Милана выросла, и слава богу.

– Ладно-ладно. Не кипятись, – ведет ноготками по руке. – Я же сказала, что просто спросила. Нет – так нет. Но, кажется, такой мужик, как ты, непременно должен хотеть наследника.

– Такой, как я?

– Угу. Крутой. Богатый… Стереотипы, да?

– Еще какие.

В тишине идем вверх по лестнице. Разговоры о детях свели желание трахаться к нулю. Но спрыгивать с темы сейчас как-то совсем неправильно. Значит, надо настраиваться. Просовываю руку в карман, сжимаю головку. Давай, брат, оживай. Заходим в спальню. Тома оборачивается. Тянет поясок на кимоно. Сделанные сиськи, проработанное тело. Нормально. Тело реагирует, как ему и положено.

Когда все заканчивается, дожидаюсь, когда Тома скроется в душе, и натягиваю штаны. Сам не знаю, зачем я в последний момент вышел, чтобы кончить ей на живот. Может, разговоры о детях напрягли меня сильнее обычного. Тамара психанула. Да и пофиг. Переживет.

Спускаюсь вниз. Достаю-таки сигарету и с удовольствием затягиваюсь. В теле – приятная усталость. В башке – каша из обрывков сегодняшнего дня. Рыжая эта, бестолковая дочка, которой до сих пор, кстати, нет, Томка… Интересно, могла бы она попытаться залететь в обход моего желания? И на кой черт ей это сейчас понадобилось.

Достаю телефон. Набираю Милану. Один вызов она игнорирует. Но второй, видимо, не решается. Знает, что допекла меня с этой аварией.

– Час ночи, Мил, где ходишь?

На заднем фоне гремит музыка, и слышится пьяный смех.

– Пап, да вы ложитесь. Что меня ждать? Меня Юра привезет.

– М-м-м. И кто такой этой Юра?

– Ну, привет! Мы уже две недели встречаемся.

– Это что-то меняет? Нет, – отвечаю на собственный же вопрос. – Чтобы через полчаса была дома. Учебный год начинается, если ты не забыла. В универ я тебя, конечно, пристроил, но учиться за тебя не стану. Вылетишь – урежу содержание, и живи как хочешь.

– Ладно, пап, сейчас. Ты чего злишься?

И правда. Все ж, блядь, хорошо. Не жизнь, а малина.

Не знаю, какого черта со мной творится. Может, догоняет пресловутый кризис среднего возраста, но что ни делаю – никакого удовлетворения. История с Милкой просто ярче это все подсветила. Неясная тревога зудит внутри. Хотя с чего вдруг? В жизни не происходит абсолютно ничего нового или от меня независящего. Так откуда этой самой тревоге взяться? А тут еще, как назло, несколько раз за день проезжаем прямо под окнами травмы. Девчонка эта… Эмилия. В любой другой раз перепоручил бы ее кому-то другому, и даже не вспомнил бы. А тут места себе не нахожу. И мысли, мысли, мысли… О том, как изменился. И что из себя теперь представляю. И как бы я себе, двадцатилетнему, понравился таким.

– Степ, давай заедем. – Киваю на сереющее впереди здание больницы

– Никак не вычухается девочка?

Вон, даже водила мой удивляется, что я сюда зачастил. Выходит, и он меня какой-то мразью бездушной считает? С одной стороны – похер. Не тот масштаб у Степана, чтобы я на него делал поправку. С другой… Когда это я людей стал их масштабом мерить? Наверное, давно. Вот блядь.

– Да нет. Ей как раз таки лучше. Сегодня, может, поговорим. Обсудим дальнейшие действия.

Степан кивает и переводит тему:

– Милана про свою бэху интересовалась, Роберт Константинович.

– Я в курсе. Хер ей, а не машина.

Водитель мой ответ, конечно, не комментирует. И даже бровью не ведет – вышколен. Но я готов отдать руку на отсечение, что он одобряет мое решение.

Серьезно, Роб, ищешь одобрения в глазах водителя? А, к черту!

Ослабляю узел на галстуке и выбираюсь из салона. Иду уже привычным маршрутом. Перед тем как войти, несколько раз громко стучу и только после толкаю дверь:

– Здравствуй.

– Здравствуйте.

Встречаюсь взглядом с рыжей, прохожусь по лицу, поднятым к голове рукам с зажатой в одной из них расческой и стремному застиранному халату размеров на пять больше, чем надо, открывающему отличный вид на место, где у нормальной женщины должна быть ложбинка, а у нее и намека нет. Будто считав мои мысли, Эмилия насмешливо кривит губы. И опускает руки на колени. А вот прикрываться не спешит. Ну и к черту. Смотреть там все равно не на что. Драматическая пауза затягивается, и я тороплюсь ее заглушить:

– Меня зовут Роберт Константинович.

– Так вот ты какой, мой несостоявшийся убийца, – ухмыляется деваха.

Я ожидал чего угодно, но точно не этого. Нашей потерпевшей, судя по всему, палец в рот не клади. Куда только ее испуг делся? Сидит вон, оскалилась.

– Почему ты решила, что это я?

– А зачем бы еще кому-то вроде вас понадобилось обивать пороги моей палаты? Боитесь, что я на вас заявлю?

– Разве ты не в курсе, что сама виновна в аварии? – осаживаю девицу.

– В курсе. У меня был следователь, – парирует зло. – Так что если вы пришли, чтобы поведать мне эту увлекательную историю – только зря потратили время. Дядя с нарядной ксивой очень доходчиво мне все объяснил, – добавляет с язвительной улыбкой.

Ловлю себя на том, что тоже ужасно злюсь. И беспощадно хлестким ответам Эмилии, и тому, что менты ее прессанули, похоже, хотя их никто не просил жестить. Теперь ведь вообще непонятно, как с ней выстраивать коммуникацию. Медлю. Взгляд то и дело цепляется за детали. Бритый висок на контрасте с оставшейся рыжей копной, синяки, зажившие ссадины. И руки, которыми она вцепилась в плечи, отгораживаясь от меня и происходящего. Это все словно кричит – виновен.

– В общем, так, Эмилия…

– Меня все Милей зовут. – Я удивленно вскидываю брови. Какое мне дело до этого? А рыжая воспринимает мою реакцию по-своему и, хищно оскалившись, поясняет: – Я же видите какая длинная. Целый метр восемьдесят три. Поэтому – Миля. – А для пущей наглядности вытягивает перед собой тощие бесконечные ноги. А потом как будто смущается: – Да вы продолжайте. Все никак не запомню, что взрослых перебивать невежливо.

Это она сейчас намекнула на то, что я старый? Давлю взбухающее, как тесто на дрожжах, раздражение.

– Так вот, Эмилия, твоим несостоявшимся убийцей был вовсе не я.

– А-а-а, ну да. У вас, наверное, личный водитель имеется.

Почему я не могу отделаться от мысли, что она надо мной издевается? Вот не могу, и все. И ведь ее слова попадают в цель. Вот что странно. Щеки начинают гореть. У меня. Начинают. Гореть. Блядь. Щеки.

– Нет. Меня вообще не было в той машине.

– А кто был? Дайте угадаю. Ваша жена? Нет? – оживляется. – Любовница? Тоже мимо? Тогда непутевый сын?

Ей как будто и впрямь нравится эта угадайка. Глаза лихорадочно горят, щеки порозовели…

– Вообще-то дочь. Кстати, ты не могла бы чуть прикрутить подачу яда? Я же вроде к тебе нормально. Не обидел никак. Наоборот. Хочу помочь.

Девка прикусывает щеку, пытаясь скрыть очередную улыбочку. И делает в воздухе демонстративный жест рукой. Типа и впрямь перекрывает подачу. Бесит неимоверно. Стискиваю челюсти. Если так дело пойдет и дальше, вычту из ее отступных деньги на визит к стоматологу. Интересно, какого хера я это терплю? Уж не потому ли, что заслужил? Каждое, мать его, слово?

– И чем же вы мне хотите помочь?

Эмилия подтягивает к себе ноги, обхватывает руками колени. Пялюсь на ее пальцы с розовым педикюром. Длинные, как и все в ней.

– Это ты мне скажи, чем. Реабилитация, само собой, на мне, лечение. Да почему ты так пялишься?!

Дела-а-а, Роберт Константинович, совсем ты плох. Если какой-то соплячке удается так легко выводить тебя, батенька, на эмоции.

– Гадаю, откуда ты такой неравнодушный взялся.

– Вы, – рявкаю я, – взялись.

– Суть ведь не изменится. Могли ничего не делать. Ментам-то уже забашляли. Вопрос решен.

Ну и как тебе фрукт, Роб? Как-как… Кислый. Говорю же, аж зубы сводит. С ума сойти.

– Это было бы неправильно. Учитывая обстоятельства.

– Учитывая обстоятельства, неправильным было бы делать меня виновной в том, чего я не совершала, – режет зло. И ведь нечем крыть.

– Тогда бы моя дочь села. А ей всего восемнадцать.

– Мне девятнадцать. А я могла умереть. Из-за вашей дочери.

Шах и мат, Роберт Константинович. Уделала тебя соплюха.

Просовываю руки в карманы и отворачиваюсь к окну. Совесть… Что ж ты, спящая красавица, так не вовремя проснулась, а? Какого хрена?

– Напиши встречное заявление.

«Ты спятил, Роб?! Совсем ебанулся?» – орет внутренний голос.

– Нет. Не буду.

– Почему?

– Я не вписываюсь в заранее проигрышные партии. Берегу нервы.

– А как же принципы?

– К сожалению, принципы – роскошь далеко не для всех.

Голос Эмилии впервые звучит печально. И очень устало, да. Медленно оборачиваюсь. Ловлю взгляд рыжей. Между ними с Миланой какой-то год разницы, а в жизненном опыте, насколько я могу судить, пропасть. Тошно-то как…

– Почему ты на меня так смотришь? – повторяю свой вопрос.

– Жаль вас. Нелегко вам, наверно, по жизни.

– Себя пожалей, болезная, – тихо закипаю. – Бери, вон, ручку, бумажку, пиши, что надо. И я пойду.

– А вы правда все-все можете?

– Говори. Сколько?

– Да нет, – отмахивается, – вы не так поняли. Мне нужно телефонный номер восстановить. Мой телефон по дороге раскатало вместе с симкой. А к ней все привязано. Сами знаете, как оно.

– Пиши номер. – Киваю. – Что-нибудь еще?

– Да. Со мной была сумка с вещами. Можно ее вернуть? Это очень важно.

– Она у ментов. Вернут. Не переживай.

– Супер.

– И что? Никаких других пожеланий не будет?

Рыжая качает головой. Наш разговор ее утомил. Язвить мне и дальше у нее попросту нет сил. Как и выпрашивать компенсацию.

– Только это, – облизывает запекшиеся губы. – Лечение, вы сказали, оплатите.

– Да. Все, что нужно. Об этом не беспокойся.

– Спасибо.

За что, блядь? Никакого удовлетворения я не ощущаю. Хотя, помнится, психолог, к которому я как-то раз обращался, заверял, будто помощь нуждающимся – лучший способ, чтобы почувствовать себя лучше. По факту выходит, что помог я как-то хреново. Просто разгреб проблемы, которые сам же, пусть чужими руками, и создал.

Девчонка вообще уже еле сидит. И от этого еще более херово. Такая муть в душе поднялась. Хлопаю по карманам в поисках визитки.

– Вот. Это прямой номер.

– А?

Говорю же. Совсем рыжая поплыла.

– По этому номеру отвечу сразу я, – терпеливо ей разъясняю. – Не секретари или замы. Поняла? Если вдруг что-то понадобится – звони.

– Спасибо.

Что на это сказать? Нечего. Я лишь отрывисто киваю и ухожу, смерив напоследок полным ненависти взглядом ее халат.

Сбегая по лестнице, набираю Мохова:

– Витя, ты говорил, что при девке была сумка. Свяжись с ментами. Пусть привезут. Какого черта она еще у них?

– Эм… – не сразу включается Виктор. – А, вы про потерпевшую?

– Потерпевшая – моя дочь. Ты что-то путаешь. Но сумку привезите. А еще позвони Савельеву в МТС. Пусть девочке перевыпустят симку. И купи ей… какой там айфон последний? Сегодня же. Отзвонись, когда все решите.

– В больницу, что ли, отвезти? – тупит Мохов.

– Нет, мне. Все. Работайте. – Отключаюсь и следом набираю Милку.

– Да-а-а, папуль! Я только из деканата вышла, – хвастается моя детка.

– Молодец. Значит, сейчас свободна?

– Ну-у-у как? Мы с одногруппниками хотели посидеть где-нибудь, познакомиться поближе. Первый курс же.

В лицо бьет раскаленный воздух. Осень на носу, а солнце все палит. Лезу в карман за сигаретами и зажигалкой. Курить брошу, когда жизнь поспокойней станет. Достаю одну, с удовольствием затягиваюсь.

– Познакомишься в другой раз. У меня для тебя есть поручение.

– Ну, па-а-ап! Все пойдут. А я что – хуже других?

– Ты поедешь к девочке, которую сбила, Мила. И извинишься.

– Я? А зачем? Менты воду мутят? Все же уже решено…

– Решено, да. А извинишься ты, потому как искренне раскаиваешься. Ты же раскаиваешься, Мила?

– Конечно. Мне очень жаль.

– Вот и славно, расскажешь об этом Эмилии. Постарайся, чтобы прозвучало правдоподобно.

– Я правильно понимаю, что это и всё твое поручение? Почему я не могу поехать к ней, скажем, вечером? – в голосе дочки звучит неприкрытая обида.

– Нет, не всё. Перед тем, как поехать к Эмилии… – затягиваюсь, – вечером, – добавляю издевки голосу, – ты сначала поедешь в торговый центр и купишь ей одежду.

– К-какую одежду? – от изумления Милка запинается.

– Обычную, Милан. Кажется, твой стилист зовет это «базовой капсулой». Она там в халате с чужого плеча сидит. Вещей нет. И некому привезти, сечешь? Купи, я не знаю, спортивный костюм какой-нибудь, в чем спать, футболки, трусы!

– Трусы?! Папа!

– Это меньшее, что ты можешь сделать.

– Да я даже размеров ее не знаю!

– Она худая. Очень. Худее тебя. И выше. Метр восемьдесят три.

– А ты откуда знаешь?

– Из показаний дела, – нещадно вру. – Что еще может понадобиться девочке твоего возраста, у которой ничего не осталось?

– Ну-у, косметика, уход, духи… А деньги мне где на это взять?

– Со своих, милая, со своих.

– Папа!

– Считай, это твое наказание.

– Мое наказание – такси до конца дней.

– С каких пор бизнес-класс стал наказанием?

– Ладно, – пыхтит Милка. – Куплю.

– Я проверю, Мил, – предупреждаю на всякий случай.

– И проверяй! Думаешь, я совсем конченая? Думаешь, бездушная, да? А мне ее по-настоящему жалко.

– Вот и хорошо, Мил. Ты, когда все купишь, подскочи ко мне. Я тебе еще кое-что передам. Отдашь Эмилии тоже.

Милка заверяет, что сделает все в лучшем виде. Сомневаться в этом мне не приходится. Кажется, под конец нашего разговора она даже прониклась отведенной ей ролью благодетельницы. Вот и пусть. Пусть своими глазами увидит, что наделала. А потом можно будет ставить точку. Я сделал все, что мог. Все, хватит. Припахать Милку – хорошее решение. Сам я рыжую язву видеть больше не хочу. Что-то такое она во мне будит странное. То, что сто лет не испытывал. А если и испытывал, то с успехом подавлял. Рядом с ней я чувствую себя последним козлиной.

Отсекаю посторонние мысли и с головой погружаюсь в работу. Той всегда хватает. Можно не волноваться, что мне не на что будет переключиться. Ближе к вечеру в кабинет заглядывает Мохов. В руках белый пакет с, пожалуй, самым известным в мире логотипом. И видавшая виды сумка.

– Все сделали в лучшем виде.

– Надеюсь, хоть не сам занимался?

– Нет, конечно, послал стажера. Они у нас молодцы.

– Спасибо. Пока все.

Не успевает Виктор выйти, как звонит Милка:

- Пап, у меня столько пакетов, что до тебя мне никак не добраться! Может, ты кого-то попросишь вынести то, что мне надо этой девушке передать?

Можно, конечно, и так. Но хочется самому убедиться, что Мила выполнила мое поручение как следует.

– Скинь номер тачки. Я принесу. Заодно и объясню, как тебе найти палату Эмилии.

– Опять куришь? Мама ругать не будет? – на животе смыкаются Милкины руки, а деланные-переделанные губы касаются щеки.

– Мы ей не скажем. Ты чего в такую рань подхватилась? – тушу сигарету в тяжелой хрустальной пепельнице. Открываю окно – пусть проветрится.

– Папа! – закатывает Мила глаза. – Сегодня первое сентября. Ты забыл, что ли?

Забыл, да. Потому что счет дням веду совсем не так, как нормальные люди. Для меня дни летят от даты подписания какого-нибудь важного контракта к дедлайнам по старым, от одного отчетного периода к другому. И так уже много лет.

Окидываю Милку внимательным взглядом.

– Это ты так в универ вырядилась?

– Как – так? – удивленно разглядывает себя.

– Слишком откровенно.

– Пап! – закатывает глаза. – Ты просто отстал от моды. Сейчас все так ходят. Даже преподаватели, – дразнит.

– Эмилии ты тоже купила, – верчу пальцем в воздухе, – такое?

– Нет, конечно. Для нее я купила все, как ты просил. Костюмчик спортивный, джинсы, футболки. Трусы! – играет бровями.

– Можно без подробностей?

– Так ты сам просил. Я лишь выполнила поручение.

– Кстати, как все прошло?

Милка падает на стул. Подтаскивает к себе тарелку с приготовленным домработницей безглютеновым нечто и задумчиво пожимает плечами:

– Наверное, нормально. Я готовилась к худшему. Ну, знаешь, что она станет меня обвинять, и все такое. А Эмилия ничего. Нормально все восприняла. Телефону очень обрадовалась. Но сказала, что можно было так не тратиться, представляешь? А увидев тряпки, вообще смутилась.

Рыжая? Смутилась? Как-то даже не верится. Как будто про двух разных людей говорим.

– Ты там палатой не ошиблась?

– Нет, конечно, что я – дурочка? Говорю же, нормально все прошло. Рада, что сходила.

– Да? – недоверчиво дергаю бровью.

– Да! Успокоила совесть.

Не мне тут Милку осуждать. Сам-то я по той же причине в больницу таскался. В надежде, что узел в груди ослабнет.

– Вот и хорошо. Значит, можно со спокойной душой двигаться дальше.

– Угу. Только сначала ты, пап, попроси кого-нибудь разобраться с ментами. Совсем они охренели там!

– Какими ментами? – туплю.

– Теми, которые сумку Эмилии выпотрошили.

– В этом месте мне должно стать понятней? – психую.

– Да я и сама ничего не поняла! Но у Эмилии в этой сумке, похоже, налик хранился. Уж не знаю, какая сумма, но она исчезла. А ей, походу, эти деньги очень были нужны. Ты бы слышал, как она рыдала! Я хоть и за дверью уже была, сама чуть вместе с ней не заплакала.

Стою, как дурак, обтекаю.

– А ты чего вчера этого не рассказала?

– Так ты вернулся, когда я уже спала.

– Черт, Мила!

– Да что не так-то?

А то, что рыжая наверняка всю ночь с ума сходила! Тогда как Милке ничего не стоило этого не допустить, просто рассказав мне о ситуации. Ну, сколько тех денег у Эмилии могло быть? Что бы я – не докинул?

Стоп. А рыжая чего мне не позвонила? Номер я ей давал. Свой. Прямой. Тот, который не у всякого моего делового партнера имеется. Постеснялась? Или я переоценил ее мозги? Что ей стоило тряхнуть денежный мешок вроде меня? Ну, хоть попытаться. Какой есть шанс, что Эмилия не в курсе, кто я? Уже ведь и телефон есть. Могла погуглить.

Позвонить самому? Не много ли чести?

Все. Баста. Надоело. Что я с ней ношусь?

– Все не так, Мил. Ладно. Разберемся.

– Эй, подожди. Подкинешь меня в универ?

– Некогда мне крюками ездить.

– Тогда давай я сама…

– Ага. Держи карман шире.

– Извинилась же!

– Этого, Мил, недостаточно. – Милка дуется, я смягчаюсь: – Ладно, только быстро. Отвезу. Мать чего не попросила?

– Ей ко второй.

Под Милкино чириканье сорок минут в дороге проходят незаметно. Выкидываем ее возле универа и едем дальше.

– В офис, Роберт Константинович?

– Нет, в больницу давай.

Звонить – много чести, да, Роб? А задницу свою тащить – тебе нормально?

Устало вздохнув, пялюсь в окно. Смысл с собой воевать, если чувствую, что надо так, а не иначе? Лучше принять ситуацию. Может, быстрей пойму, какого черта со мной творится.

Взмываю вверх. Перебросившись с лечащим парой слов, иду прямиком в палату. Дверь приоткрыта, и я слышу возмущенный голос Эмилии.

– Да ты издеваешься! Мне нужна эта работа! Да… Но… Постой! Это всего лишь небольшая проплешина у виска. Зачешем. Будет нормально, Мира… А? Я не знаю, когда меня выпишут. Да и все равно. Когда надо приступить? Завтра? Я выйду! Да в нормальном я состоянии… Так и скажи, что ты только повода ждала, чтобы меня вытурить! Да засунь ты в жопу свои извинения! У меня жизнь рушится, мне к какому месту твое «жаль» приложить?

Рыжая сбрасывает звонок и, отшвырнув от себя телефон, сжимается в комок.

– Сука! – всхлипывает в таком отчаянии, что даже у меня подгорает.

– Тук-тук, – обозначаю я свое присутствие, постучав о косяк. – Проблемы?

Вскидывает ресницы. Смотрит с неприязнью. Ну, а как ей еще смотреть, если я, похоже, причина всех ее несчастий? Интересно только, почему она с Милкой любезничала. Потому что та не с пустыми руками пришла? Так должна понимать эта Эмилия, кто ее подарки оплачивал.

– Вы? Неожиданно.

Ага. Значит, мой вопрос в игнор? Так дело не пойдет.

– Почему же неожиданно?

– Потому что мы все вроде бы обсудили. Или… нет? – настороженно вскидывает брови. Эй, ну ты чего? Подхожу ближе. Эмилия Милкиными подарками брезговать, по всей видимости, не стала. На ней свободные легкие брюки и футболка, но привлекает меня не это, а ее заплаканные, совершенно больные глаза. Неестественного светло-зеленого цвета. Хорошо не во времена инквизиции живем, м-да.

– Сколько денег в сумке было? – беру быка за рога.

– Какая разница?

– Хочу компенсировать.

– Зачем? – И вижу ведь – ее недоумение совершенно искреннее. Эта девочка явно не ждет ничего хорошего от жизни. Что неудивительно, учитывая то, как она у нее складывается.

– Затем, что могу.

– Вам совесть покоя не дает?

– Думаешь, она у меня есть?

– Братки из девяностых, когда все улеглось, церкви строили. У людей с деньгами какая-то своя логика. Думают, могут все этими деньгами заткнуть, от всего отмыться. Простым смертным этого не понять.

Пиздец. Прицельно бьет. Попадает.

– Вот и не пытайся, – ворчу. – Так что? Скажешь, о какой сумме речь?

Эмилия теребит в руках край футболки, словно прикидывая в уме, чем она рискует, если скажет как есть.

– Много. Три тысячи долларов.

– Ну и че ты их таскала с собой? Не надежнее ли было держать их в банке?

– Не надежнее, – тут же ощеривается, уходя в глухую оборону. – Не могу я… в банке.

– Да ты не пыли, – психую. – Так бы перевел прямо сейчас. А нал я тебе где возьму?!

Смотрит недоверчиво, набычившись. Ладно. Это я могу понять. Сам ведь никак не догоню, на кой мне эта свистопляска. А уж рыжая вообще в непонятках. Приходит дядька из списка Форбс и, как фея-крестная, ништяками заваливает. Я-то от души. Но с ее опытом в голову точно всякая хрень лезет. Может, думает, я ее на органы пущу. Вот веселье.

Лижет губы. Проходится длинными пальцами по дешевым фенечкам на запястье. И опять я вижу легкое смущение, которое она очень быстро заталкивает под маску цинизма.

– У меня на счетах арест. Стоит каким-то деньгам капнуть – тут же списывают в счет долга.

– Кредит невыплаченный?

– Микрозайм, – отводит взгляд.

– Дура!

– Эй, дядя, знаешь что? Не надо меня лечить! Ты ни черта, понял, ни черта… обо мне не знаешь.

Открываю рот, чтобы поставить соплячку на место (какой я ей, на хрен, дядя?!), но схлестнувшись с ней взглядом, с усилием сглатываю вертящиеся на языке резкости.

– Микрозаймы – это наебалово, Эмилия.

– Жизнь вообще – сплошное наебалово, Роберт Константинович. Мы это с вами еще при первой встрече вроде бы прояснили.

Ну да. Когда я ее «осчастливил» тем, что она за несколько дней из потерпевшей в виновницу аварии превратилась. Чувствую себя мудаком. И самое интересное, что я сам это для себя выбрал. Мог бы уже забыть сто раз. И забить.

– Ладно, на что, говоришь, деньги были?

– На учебу.

– Учебу? – вскидываю брови и этим окончательно допекаю Эмилию.

– Представьте себе. Даже у таких, как я, могут быть цели в жизни.

– Хм… Извини, дерьмово прозвучало…

– Ну почему же? Люблю прямоту. В конце концов, для меня не секрет, что такие, как вы, думают о простых смертных.

– Ладно. Деньги будут. Это не проблема.

– Зачем вам это?

– Рву шаблон, Эмилия. Что скажешь? Получается?

Молчит. И смотрит, смотрит… С таким недоверием, что мне тошно становится. Она же возраста моей дочери. Откуда этот взгляд?

– Не надо денег. – Неожиданно сникает. – Я уже профукала сроки оплаты. Вчера был последний день. Все.

– У тебя контракт в универе?

– Типа того. Обучение в школе Майкова.

– Это, кажется, какой-то фотограф? – хмурюсь, почесывая щетину.

– Лучший из ныне живущих. Желающих у него поучиться – тьма. Конкурс бешеный. Наверняка на мое место уже кого-нибудь пригласили.

Эмилия обхватывает себя за предплечья и отворачивается, с тоской глядя в окно. Сейчас Миля кажется маленькой-маленькой, и похрен, что она с меня ростом. Морщусь, дернув плечом в попытке ослабить давление в груди.

– А ты, значит, конкурс прошла?

– Опять сомневаетесь?

Ох, как качественно она меня выбешивает. Просто на пятерочку.

– Если да – вопрос с Майковым я беру на себя. Арест… Сколько ты должна, кстати?

– Двести.

– Арест со счетов снимут. Долг я погашу. С работой что?

– Ничего, нет ее больше, – шепчет. – Но это не проблема. Я найду. Вы что, правда с долгом поможете?

Ну, вот. Хоть одна нормальная девчоночья реакция! Вот-вот, кажется, заплачет. Зеленые глаза от слез становятся совсем прозрачными. Смотреть в них неприятно. В их отражении я сам себя не узнаю. Мне не нравится, что я вижу.

– Сказал же, – пожимаю плечами. – На будущее постарайся никуда не влипать. Потому что ты права, жизнь – дерьмовая штука. В следующий раз никто не поможет.

– Я знаю, – сглатывает. – И тот кредит я не брала. Это мать.

Она, конечно, могла мне соврать, но зачем? Я киваю, испытывая какую-то ненормальную горечь за этого, по сути, ребенка.

– Дерьмово.

– Ага.

– Ну, ладно. – Кошусь на часы, – Поеду я. Если по здоровью что-то будет надо…

– Вы и так сделали больше, чем нужно.

Да. Это так. Можно с чистой совестью валить.

– Тогда прощай. Под машины больше не бросайся, – криво улыбаюсь.

– В следующий раз – если только наверняка.

А… Это типа черный юмор. Кручу у виска пальцем и выхожу. На какой-то идиотской ноте прощаемся. Впрочем, черт с ним. Какое мне дело? Никогда ведь больше не встретимся.

Еду в офис. Поднимаюсь к себе. Но резко сворачиваю и спускаюсь на этаж ниже.

– Роберт Константиныч? – вскакивает Мохов.

– Привет, Вить. Тут такая ситуация. Сумка у девчонки была, помнишь?

– Да. Конечно.

– Деньги у нее украли. В ментовке, – бросаю взгляд из-подо лба. – Ты там шепни кому-то из старших, пусть разберутся, что у них там за беспредел творится.

– Много исчезло?

– Для кого как. Три тыщи зеленых для девочки вроде Эмилии – это много или мало?

– Да врет она все. Откуда у нее такие деньги? – отмахивается Виктор, сваливая меня в негатив.

– Витя, девка белугой ревела. Мне Милка сказала. Она не врет. Разберись, окей?

– Да-да, конечно, – тушуется Мохов.

– Вот и славно. А еще найдите мне, как связаться с Майковым. Это фотограф известный, может, помнишь, зимой весь город в рекламных растяжках был.

– Да-да. Мы с женой даже купили одну из работ.

– Нужен его номер.

– Думаю, выйти на его агента не проблема.

– Отлично. Буду ждать.

– Ты хочешь работу купить? Что сказать-то?

Можно, конечно, разложить все как есть, но я почему-то тушуюсь.

– Просто найди его личный номер. Я сам все объясню.

Находит. Правда, Майкова мне приходится набрать несколько раз в течение дня, прежде чем тот, наконец, отвечает. Объясняю, кто, чего хочу. Майков, кстати, жук непростой. Тут же тактично меня посылает. Но и я не пальцем деланный. Давлю на то, что девочка-то все конкурсы прошла. Я ж не любовницу свою бездарную прошу пристроить! За любовницу я бы в жизни не вписывался. Тут скорей как за дочь... В конце концов, приходим к взаимопониманию. Прощаемся, довольные друг другом. Все. Теперь действительно можно ставить точку в этой истории. Порешать с коллекторами – вообще не проблема.