Чудо в перьях и прочие Бедствия

— Ах ты ж поганка облезлая, мухоморами подожратая, а ну куда? Вернись немедля! Варька, Варвара…. Стоять! Кудаааа? — распаляется Баба-яга.

Сзади раздаётся нарастающий гул, будто рой рассерженных шершней в бочке заперли — это бабкина ступа на форсаже коряги пересчитывает. Старое дерево трещит, из-под донца сизый дым валит, гариной на весь лес несёт, а помело над ухом свистит, как выпущенная стрела. Только щепки в разные стороны летят, когда Яга, вцепившись в борта, ветки распихивает.

Я бегу босоногая, хохоча, роса между пальцев хлюпает, трава ступни щекочет, уже почти границу леса преодолела. Еще токма пара метров оставалася.

Ветром сарафан раздувает, пятки так и сверкают, а в спину летит бабкино ворчание и лязг ступы, которая на каждом ухабе подпрыгивает, аж зубы у Ягуни клацают.

Бабуся, конечно, позлится да перестанет, а мне б только из леса выскочить, границу между Явью и Навью пересечь и на ярмарку в Маковки заявиться.

Ох, как хочется петушка на палочке — чтоб прозрачный был, густо-янтарный, на солнышке горел, и чтоб язык от жженого сахара потом весь вечер рыжим ставился.

Да ватрушки горячей, с которой творог лезет, и чтоб край обязательно хрустел!

А на карусельке... ух, как охота, чтоб дух захватило, чтоб небо с землей местами поменялися, а косички мои в разные стороны разлеталися.

Говорят, там бубны гремят, шарманка воет, медовые пряники целыми горками лежат, а девки в красных платках пляшут так, что пыль столбом стоит. И петухи бойцовские дерутся, и скоморохи на ходулях ходят, и медведя ученого по кругу водят.

Эх, хоть одним глазком бы глянуть…

— Ай, ой — вскрикиваю, ступеньками своими бедьненькими на шишку напрыгнула, ай, больно то как.

Лапти свои я в избе оставилалась — я там типа на печи сплю, болезная. С самого утра воспитательницу свою вокруг носа вожу, но, видимо, сдали меня, ироды: то ли Изба наябедничала, то ли Печь ее подначила…

Вот вернуся вдомь — и не видать им ни варенья шишкового, ни разговоров душевных. Ух!

Я вылетаю на поле и ненадолго останавливаюсь.

Мои ступни, уставшие от бега, получают передышку, утопая в мягкой мокрой травке. Тут уже безопасно.

Сзади охает да ахает Яга, уговаривает меня назад вернуться: каши манной с медом от Бурого обещает да земляники целую корзинку. Ай, нет, бабулечка, у меня другие планы!

Позавчерась стукнуло мне одиннадцать лет от роду, и до десятинки думала я, что навья и ходу в деревню мне нет.

У нас как: в Явь только инспектор всегда может, да навьи разные по разным дням и ночам, но Яги к избам привязаны. Мы — пограничницы: и люд видеть нас может, и мы люд, да только в лесу, а за лес ходу нам нет.

Изба наша к Яви передом стоит, а к Нави задом, но иногда наоборот — то как у нее настроенице будет, так и встанется. Она дама такая, непостоянная, и ночами перестройку устроить может.

Спишь себе на перинке, теплым одеялком укрытая, как — на тебе! — Избе сон плохой наснится и все. Она вскакивает и давай крутиться и квохтать — тут хочешь не хочешь, а тоже встанешь, а то и на пол с печи слетишь. А я что птица, чтоб летать-то уметь?

Вот такие последствия, коли недвижимость с лапами и характером.

Вон у Зары, ягуньи с другого конца леса, рядом с Опрышками, изба смирная и спокойная: без слова хозяйки своей — ни-ни. А наша — сама себе на уме.

Как-то с бабкой мы в подлесок ходили ягоду да травы собирать и так увлеклись, что ночеватся там лишились. А Изба в этот день парад планет посмотреть захотела и ушла за чащобу на пригорок звезды считать да с Котом разговоры задушевные ведовать.

Мы на рассвете вернулися — а ее нету! Ох, как бабка моя причитала, весь лес на дыбки поставила, пока проказницу не разыскала и на опушку не вернула.

Так вот, навьим, значит, нельзя в Явь. Но около года назад проболтался мне Баюн после жирненьких сливок, мятой притрушенных, что не навья я.

Говорит, принес меня ворон черный и на границе оставил, чтоб Макошь иль подручная ее Клуботчица порешали: в Явь меня заберет люд добрый или в Навье Навка утащит.

Да только решение за всех Яга приняла. Она в тот день грибы-мухоморы здоровые для отвара костяного искала (колено ее доканывает) и средь мухоморов меня нашла. С тех пор, как что начудю — поганкою кличет.

И выходит, что раз не ягиной крови я, да силу бабкину не переняла покась, то в Явь вхожа.

С тех пор это стало моей заветной мечтой — в Маковки смотаться да на люд вживе насмотреться.

А как русалки с русалочьей недели еще и петушков на палочке принесли да ватрушками угостили, так я сон весь потеряла — убежал, значит, он, сон мой, далеко, а мне токма планы строить и осталося.

Только все они впровал уходили. Бабка зорко глядит за мною, да и как поняла, куда нос мой засунуться хочет — пол-леса на уши поставила.

То Берегиня меня у последних сосен споймала да пока Яга на ступе не примчалася — не пущала.
То Водяной из лужи за лодыжку — цап! Более я в дождливую погоду не рисковала соваться.

То Баюн сдал — мышей своих за Ягой отослал, они ее, окаянную, и притарабанили.

Тожбо, в этот раз, дальше всего забралася я. Иду себе, руками травку бью, песенку насвистываю и мордаху свою веснушчатую Яриле подставляю — пусть любуется, какая красавица.

— Эха-а-а! Какая же красота!

Вон уже и люд честной слышно, и коровки у домиков окраинных хвостиками машут, приветственным «му-у-у» зазывают…

— Ой! Пущи, пущи, кому говолю!

Ноги мои по воздуху заболтались, воротничок платьица в шею врезался, да и сама одежонка трещит и под мышками натягивается.

Я изо всех сил руками и ногами телепаю, развернуться желаю, чтоб в обидчика плюнуть. Но вот как только увидела, кто это меня, пришпиленной бабочкой, ухватил — все плевательные желания как рукой сняло. Держит меня не абы кто, а сам Кощей — навий инспектор.

Вот те на: лапти в печь, полено в прорубь! А он откуда здесь взялся-то?

— Так-так... — голос у него сухой, будто пергамент старый трется. — Опять человеческая особь в несанкционированном движении к пограничному сектору Яви обнаружена.

Он свободной рукой (костлявой такой, в перстнях черных) из воздуха свиток выудил, развернул его с сухим хрустом и давай пальцем по строчкам водить:

— Нарушение уложения о границах, пункт третий, параграф пятый: «Самовольный исход сущностей и приравненных к ним лиц в жилой массив смертных». Ишь, разогналась, чудо ты в перьях! Не положено. Печать видишь? — он мне прямо в нос сунул синий сургуч на свитке. — Граница на замке, закон на бумаге, а ты — в опись нарушителей.

Пока этот бюрократ магический меня до лесу назад, что перышко невесомое, волок, он всё под нос себе бубнил про «административный протокол» и «нарушение режима пограничной зоны, пункт 3, параграф 5».

А я бабку свою увидала, злющую да довольную.

Вот те на, она что, Кощея на сей раз позвала?

Охо-хошеньки, беда… Чувствует попа моя зуд от ивовых веточек, ох чует, аж побаливает.

— Благодарствую тебе за помощь-то твою посильную. Ты на внучечку мою зла не держи, мала она да глупа. Коль наказать надобно, то я и накажу, и уму-разуму поучу. А коль зол ты, что покликала, то меня и наказывай — я ж-то не доглядела дитятко свое, — заливается медовым соловьем ягунья.

Кощей молча меня в ступу — плюх! Бабка за плечи — хвать! — и поминай как звали.

Несемся мы на всех скоростях в дом. Бабка глаза сщурила, губы в одну ниточку стянула… Ох, ждут меня разборы длинные да неутешные. Аха-хошеньки!

И Маковки не посмотрела, и на горох таки поставит…

Что за жизня у меня?

В Маковки так меня и не пускают, девки там уже замуж выходят, русалки токма сказки разные сказывают, но границу лесную зорко охраняют, меня со всех сторон в круговую обхаживают.

Теперешна бабка ни на минуту одну не оставляет.

Вон в прошлом году удумала к Заре гостевать отправится, а я туда не ногой более.

Мы с опрышкинской ягой не в ладах, дочь ее меня недолюбливает, без видимой на то причины. Противная потому-что, больно, зеленушка эта.

Так бабка моя че удумала — на всю неделю в дупло к Дубу мудрому засунула.

Еду и воду Баюн да Берегиня приносили, а Дуб что, он ниче, только книги читать заставлять и может, да стихами сказы сказывать. Нудотень!

Но Дуб не бабка, сна ему не надобно, еду и воду корнями берет, то в дупле меня крепко держал.

Коль от часу сильно разволнуюся да раскапризничаюся — на опушку гулять пущал, да веткой за пояс обматывал, а другой веткой еще и по плечу подталкивал, чтоб далеко не шастала. Никакого продыху от него.

Я даж подумывала, все же у Морицы, Зариной дочери прощенице просить, чтоб бабка меня в наступье с собой брала. Да только, невиноватая я, понимаете?

Морица сама в тот ручей упадала, а на меня наговоры строит, мол я ей про монетку золоченую на дне стремголового наплела, да что монетка желаница исполняет, вон она и влезла.

А если и подрасказала, так что тут теперь, во всех бедах меня виноватить? Кто сказал, что монетки не лежалось там? Никто! Как и что лежалось. А значит, факт отсутствия как и наличия не доказуем, воть!

Да и мелкая ягунья своими мозгами пораскинуть могла бы, не куринные же они у нее?

Ну право дело, кто без страховки в Стреминку лезет. Вот и унесло ее, да с горы водопадом сбросило. Там правда, русалки ухватили да дитятко мамке ревущее и орущее отволокли.

Ох и орала же бабка, а Заря только руки на груди сложив стояла и взглядом меня испепеляла, ох не взлюбила она меня после этого, ох невзлюбила.

— Прощение проси, окаянная! - требует бабка моя.

— А коль вины за собою не ощущаю, то за что просить то?

— Ах ты иродье отродье, а кто Морице в уши наклал да подначивал? - кричит Яга, аж бордовая сталася.

Да коль моя вина, что Морица уродливая уродилася? И что больше всего ей человечнее быть хочется? Вот и верит в ерунду всякую, да на все согласная, чтоб зелень свою с мордахи на белень изменить то.

Мамка у ягушки чистокровная яга, красивая статная. Сама высокая, коса русая толстая, двумя руками не ухватить. А папка леший.

Лешие, они как, каждый год на Дожинки в парубка перекидываются, да идут по селам урожай собирать помогают, чегось и в лес потом приносят - то малины сорт новый, то поросят месячных - чем люд платит, то и тащут.

Вот и поженихалися Яга с Лешим и выродилось у них непойми-что - кожа пятнами зелеными, вместо волос - мох, глазенки мамкены, да фигура папкина. Сама она щуплая да мелкая, зато в кроля на скаку перекинуться может, лешья кровь в ней громко звучит, но ее не радует.

Насмотрится на русалок, историй наслушается о богатырях да красавицах и давай реветь, что ликом не вышла.

С нее даже черти болотные смеются, ну вот я и помочь-то хотела, байку в надежду дать. Откудаво мне знать, что плавать она не умеет?

Дни долго тянулися, а бабки все не видано. Мне, к слову, уже четырнадцатый год пошел, а я все без парубка, так, глядишь и в старых девках остануся.

Яга только смеется, как я ей такое говариваю и в Маковки отпустить спрашиваюсь. Для ягунь возраста нет-то и вовсе, как силу свою бабка мне передаст, то возраст мой и остановится, а бабкин начнется.

У нас, у ягунь так заведено: старая силу с себя снимает да младшей передает. Пока сила в тебе не проснулась — растешь как обычный люд, а как примешь ее — так и стоишь в своих летах, покуда сама кому дальше не отдашь.

Как ритуал проведет, то в Явь уйти сможет. Тут как, если в Яви жить, то по человеческому веку, а если в Навь воротится, то снова век ее успокоится да становится.

Но она в путешествие кругосветное свентить хочет, с подруженцией своей Лярвой Микитишной. Да токма, говаривает, что не готова я еще силушку ее брать.

А я вон как готова! Четырнадцатый год уже готова, с рождения так сказать, самая готовая из всех готовых я!

Я ж не просто так на печи сижу, я теорию практикой подкрепляю, пока бабуся в лесу травы мучает.

Вон, на прошлой неделе заговор на «призыв лакомства» пробовала. Думала — конфеты в кулаке материализуются, ну на крайний случай пряник. Пряник не явился, зато у козла нашего, Бородавки, молоко пошло — густое, розовое и с привкусом барбариса.

Козел в шоке, бабушка в недоумении, а я-то знаю: это магия в кулаке просто направление перепутала, и в козла отрикошетила!

А на прошлой зорьке я Избу на «ускорение» уговаривала. Шептала ей слова заветные, пятки щекотала. Так она вместо того, чтоб побежать, так заикать начала, что из трубы дым кольцами пошел, а каша в чугунке в потолок выстрелила.

Но результат-то есть! Движение пошло! А бабка всё твердит: «Рано, Варя, рано». Сама не понимает, какой талант в дупле маринует!

Ухухушечки, Дуб мне веткой книгу под самый нос тыкает, листьями над головой сердито шуршит. Эт он так говаривает, что уже полчаса я на картинку смотрю, а читать надобно.

А коли я глазами в сторону поведу — он листом по лбу  — хлоп! Читай, мол.

Он еще как звезда вечерняя в небо подымется, начнет допрос мне устраивать, да допытывать, че я запомнила.

Я слово скажу — он веткой страницу перевернет. Я второе скажу — другой веткой уже на строчку тычет. Мол, не ври, девка, тут не так написано.

А я ничего не помню, у меня как в одно ухо влетело и из другого сразу выпорхнуло.

Вот и сижу по вечерам, глазенки пучу и вздыхаю тяжко так, жалко себя, ну прям очень.

Дуб потом тоже вздыхает и книгу пересказывать начинает, в конце всегда приговаривает:

— Вот так значит, Варвара-краса, глава эта кончается, зорька с тобой прощается, а сонька в гости заглядывается.

Значится это, что спать пора укладываться, то я перинку сбиваю, вздохами отчаянными сопровождаю и на бочке в одеялоко укутываюся, да о будущем своем мечтаю.

О парубке славном, что в лесу заблукает, меня увидает и влюбится, чтоб токма на меня смотреть и мог, и токма только со мной ему хорошо и счастливо было.

Высокий такой, плечистый, волосы русые, глаза ясные, а на поясе нож добрый висит. Может, и коня у него будет — вороного, чтоб грива по ветру летела.

Увидит он меня, вздохнет тяжко и скажет:

— Ах ты ж, краса лесная…

И будем вместе мы дела воротить да проворачивать.

— Эхххххх…

На пятый день от начала, подсунул мне мой деревянный мучитель книженцию призабавную о зельях да настоях разных. Бабка моя много таких книг под половицей да в сундуках прятает, но Изба строго следит, чтоб и кончика носа просунуть я в них не могла.

— Рано тебе, Варя, к котлу подступатся, - воспитывает меня ягунья, - а то Избу мне еще подпалишь.

Изба как такое услыхала, что-то в крыше своей соломенной пораскинула, да книги все попрятала, только бабусе и поведала, где да как найти их.

И сколько б я ее не уговаривала, да вареньем двери и створки не намазывала, не соглашается противнючая мне ни одной рукописи выдать-то. Варенье жрет и не благодарит даже!

А Дуба видимо не проинформировали, вот он не знаючи, желанице мое и исполнил, а я ж не седнишняя, сразу быка за рога так сказать.

Давай ему сказывать, как практика мне нужна, да зельеце для бабкиного сна сварганить было бы замечательно. Бабка по ночам плохо спит, ей бы подуспокоится. И как счастлива Зореслава Никифоровна будет, как вертатся время придет, а тут я обученная, да еще и с зельецем справным.

Повелся Дуб, зря, что мудрым кличут.

И приволокли мне белки чугунное корита заместь-то котла, да трав и ягод разных. Сижу я, веткой опоясанная, кончик языка выпячила, читаю да палкой березовой варево помешиваю.

Вариво кипит, бурлит, лихо его поджигает, да глазом своим одним на меня заглядывается.

Рецепты в книге скучные все какие-то, а душа моя, она ж эксперимента просит! Да и зелье сонное, слабое на вид — как водица из лужи.

Вот я и решила зверобой-травы щепотку докинуть для крепости, да перчика жгучего подсыпать для бодрости духа, да стручков с осины подварить, ну и разного по мелочи, что под руку подвернулось.

Варево моё в тот же миг обиженно хлюпнуло, посинело, как физиономия водяного с похмелья, и стало прозрачным — так что дно корытца видать. А потом как начало оно в лицо мне искрами фиолетовыми чихать!

Пузыри пошли крупные, лопались с противным «чпок!», и каждый — веришь ли? — на миг форму кошачьего уха принимал, прежде чем в пар превратиться.

Воздух вокруг корыта задрожал, запахло палёной шерстью и почему-то валерьянкой, да так густо, что у меня самой в носу засвербило.

Лихо единственный глаз прищурило, подальше отползло и веткой прикрылось — видать, даже ему, одноглазому, страшно стало от моих талантов.

А я палкой березовой мешаю, палка уже дымится, а я радуюсь — знатное, видать, средство выходит, ядрёное!

Надобно б на ком-то опробовать… Ток на ком?

Лиху все нипочем, Дуб коль и уснет, веткой меня намертво приколотит да еще и рассердится, может и корытцо отнять. Не пойдеть!

О, котик!

— Баюн, а Баюничка, как дела твои? Как поживается?

Баюн кот не глупый, подвох сразу учуял. Усы его в стороны разошлись, хвост трубой поднялся.

— Че удумала, девка? — строго спрашивает и глазки свои щурит.

— Да, ниче, скучилася за тобою токма, давно в гости не глядывал. А я тебе и крынку сметаны приготовила, и мяты свежий урожай вырастила…- заливаюсь соловьем я.

Кот сметану ой как любит, а мяту еще пуще жалует. Усы у него аж затрепетали, а хвост сам собой кругом пошел, будто отдельно от Кота думать начал.

Сразу подобрел, ко мне подошел, уши вперед навострил и морду любопытствующую в корыто засунул.

Любопытство не беда, но погубит в два щелчка!

— А что это у тебя тут такое, красивенькое?

— Так это зельеце я сварила, да не простое, как кто выпьет - сразу в оборот станет, человеком целых два часа ходывать будет, - вещаю.

Щурится Баюн подозрительно, уши прижал, хвостом по земле постукивает — в сказ мой не уверовал.

— А разве зелье такое бывает?

— Конечно! - я аж подскакываю, - мне вон Дуб мудрый книгу специальную дал, а там и не такие встречаются, - заманиваю я своего подопытного.

Всем ведомо, что в Опрышках, барышня одна поживает и больно котяре нашей в сердце залегла, да он только котом и может что к ней ходить, да молча смотреть. Она Барсиком его кличет, да за ухом чешет. Узнал бы кто, засмеял.

Хотя, о чем эт я, знают все. Я лично всему лесу сказы эти сказывала, после того как Кот меня бабке на границе сдал. У мышей его компромат выспросила да сорокой по всему лесу разнесла.

Кличут его за глаза - Барсиком да посмеиваются. В глаза такое не скажешь, страшный он, как гневается.

Но я ж тогда совсем мелочью пузатой была, и бабка на защиту стала, вот он пощипел, пощипел, да и плюнул.

Но с тех пор знамо мне, что ох как ему в человека перекидываться хочется-то.

Он по этому поводу, даже с Лешим нашим повздорился.

Они на купалу как то валерианы отстоянной напробывалися, да песни выть на луну стали, так что сельские девки, венки похватали да по домам попряталися. А как навылися да напелися, о любовях своих речь держали да и рассорилися.

Кот опасливо принухивается.

— Так что, попробуешь - заискивающе спрашиваю я.

— Ну только ради научного просвещения тебя неведущей - горделиво заявляет лохматый, а лапы сами уже аж подплясывают.

Ну я с листика криничку сделала, да зачерпнула и Кота напоила. Думала, спать свалится, а он стоит на меня лупает и сна не в одном глазу не наблюдается.

— А когда действовать начнет? - взволновано спрашивает.

— Да вот, еще чуть-чуть и начнет - уверяю я.

И тут как начал Кот скакать да ором мартовским орать!

— Жжжеееет!!! Жжжеееетттт! Ты что, окаянная, наварила?!

Я в дупло сразу — шмыг!

А я что? Я ниче, одеялом по самые уши замоталась.

А Дуб, молодец, добрая душа, ветки в замок сложил, вход перекрыл, чтоб Баюн не добрался.

Снаружи только и слышно:

- Мяу-у-у! Памагите!!!!! Спасите!!!!!

От Кота уберег, а от бабки никто уберегти не способен.

Котяра плешивый, как скакать перестал, сразу к Яге отправился жалобу нести. Да не просто так, а завывая на ходу:

— Это что же делается, Зореслава Никифоровна?! Это ж акт терроризма супротив ценного сотрудника пограничной службы! Я на неё иск подам! Лично Кощею в ноги паду, зафиксирую покущение на жизнь и здоровице мое, бесценное!

И пока по лесу шел, шерсть его осыпаться начала, и до Зариной избы он доплелся лысый весь, как колено бабкино.

Кот рыдает, требует «компенсацию за моральный ущерб в виде двух бочек отборных сливок», Морица гогочет, Заря книги тащит.

Три дня и три ночи они с бабусей зелья искали, да Кота молоком с медом и валерьяной отпаивали.

Еще три месяца опосля он новой шерстью обрастал да на глаза никому не попадался.

А меня теперь исключительно Варваром кличет, обиделся.

И чего, не понятно. У него вон новая шерсть красивее старой выросла, да густее и блестящее, все то в плюсе остался.

Меня бабка долго распинала, да сдалася, стала таки учить и зелья варить, и заговоры шептать, и тропки заповедные вызывать.

Говорит, что может как науку освою, да и подуспокоюся.

Ну не знаю, я и сейчас не буйная.

После того как Кот задом лысым на весь лес засветился, найти новых подопытных казалось почти невозможным. То и страдала я, вниманием и доверием обделенная.

Ягуня, как и обещалася, обученице мое начала.

Вот и скакала я по лесу, то иволгу разыскивала, то гусеницам дом новый выстраивала, то в пруду рыбу мирила. Все это, как говаривала бабуся, — наша вотчина и работа. Бо кто лес бережет? Яга да Леший.

Да токмо Леший больше по физической силе: где кусты посадить, куда волков отпустить, а где птицам зимовать. А мы — ссоры да споры решать, пропажи искать, да хвори разные вылечивать.

Так и скачем: то в ступе, то на метле, то тропы короткие заповедные открываем. Тут главное — на Навий Перекресток не натрапить. Пренеприятнейшая он сущность!

Я как-то раз спешила сильно, от Лешего скрыться, а то он злобствовал очень, я белкам нечаянно зелья в орехи подлила и у них хвосты из шерстяных в перьевые превратились.
Так вот, бежала я, под ноги не глядя и на него нечаянно ступила, так он, гад, меня прямо к шишакам в кубло закинул.

А те рады старатися: ветками дерутся, ржут и смеются. Меня за ногу подвесили так, что юбка весь обзор закрыла, внизу скачут, свои тонкие ручки-палочки переплетают и песенки похабные завывают:

«Ой, висит на дубе Варя,

Словно спелый помидор!

Пятки к небу, нос в угаре,

Навьим девкам — приговор!

Сарафан на уши съехал,

Труселя — лесной салют!

Шишакам одна потеха,

Лешим — праздничный уют!»

А я вишу, кровь в голову ударила, лицо красное, сама злющая, а спуститься не могу.

— Да чтоб вас короеды доели! — заорала я сверху. — Да чтоб вас дятел на зиму запас! Да чтоб вас Леший в компост перекопал! Чтоб вам мох в сапоги набился и до весны не высыпался!

И так обидненько мне сталося, так себя горемычную жалко, что аж слезы из глаз накапали. И в лужицу под головушкой моей образовалися.

Да мимо Кощей проходил. Остановился, костлявую руку ко лбу приложил, зажмурился на миг, будто не верил, что это снова я.

Всю эту картину маслом писанную увидал, повздыхал тяжко, нотацию всем почитал — минут на двадцать, про моральный облик лесного населения и недопустимость издевательства над практикантами.

Я, пока он меня отцеплял, всё за подол судорожно хваталася, пыталася срам прикрыть да коленки свести. Стыдобища-то какая!

Уж лучше б бабуля на ступе прилетела и за уши оттаскала, чем перед этим ходячим кодексом в горошек светить.

Кощей же, не меняя каменного выражения лица, выудил из-за пазухи кусок свежей бересты и перо воронье.

— Так-так... — проскрипел он. — Нарушение общественного порядка, групповое хулиганство. Статья сорок два, параграф «Ы».

Он размашисто выписал штрафной талон и заставил каждого шишака — а их там штук семь было — подходить и ставить отпечаток лапы прямо внизу бересты. Те сопели, морщилися, когти слюнявили, но подписывали — против Инспектора не попрёшь, он их вмиг в гербарий оформит.

Меня он на землю поставил, сарафанчик брезгливо отряхнул и бересту мне в руки сунул:

— Держи, Чудо в Перьях. Это твой исполнительный лист. Будут платить тебе три месяца по лукошку грибов да ягод раз в три дня «за причинение морального вреда и несанкционированную демонстрацию исподнего».

Я ж, как-никак, пострадавшая сторона!

Бересту к сердцу прижала, буркнула «благодарствую» и припустила к дому, моля Макошь, чтоб Кощей поскорее забыл цвет моих панталон.

Дома Яга встретила меня, подпирая бока скалкой. Увидав бересту со штрафными печатями, она только крякнула:

— Ишь, бюрократия... Скоро Кощей на каждый чих в лесу гербовую марку клеить заставит. Ну да ладно, раз уж ты у нас теперь «пострадавшая сторона», пора тебе пользу приносить. Будем учиться зубы заговаривать.

Я аж подпрыгнула:

— Да я и так могу!

— Я не про брехню твою девичью, — отрезала бабка. — Я про силу слова. Вон, гляди, Изба наша третий день на правую сваю припадает. Щепа ноет, венцы скрипят — кариес древесный подточил. А ну, подходи, ладонь к пазу прикладывай и шепчи, чтоб гниль вон вышла, а смола затянулася.

Изба, почуяв неладное, попыталась было отползти в малинник, но Яга свистнула, и курья нога застряла в коряге. Пришлось мне лезть под самое брюхо нашей недвижимости.

— Ну, миленькая... Ну, хорошая... — зашептала я, поглаживая шершавое бревно. — Зуб костяной, дух лесной, из десны в сосну, из сосны в труху... Тьфу!

То ли я слова перепуталися, то ли у Избы на мою магию аллергия случилася, но вместо того, чтоб зажить, дом как чихнет!

Трубой бабахнуло, из окон пыль столбом, а меня отдачей прямо в лопухи впечатало. Зато скрип исчез. Правда, теперь Изба при каждом моем шаге начинает мелко подрагивать и нервно ставнями хлопать — видать, «заговорила» я её до икоты.

— Ладно, для первого раза сойдёт, — вздохнула Яга. — Раз руку набила, дуй к Водяному на Чёрную Гать. Он оброк за водяные лилии задолжал, да еще и за аренду ручья три карася не донёс. Иди, Варвара, заговори ему зубы так, чтоб он сам всё вынес и еще сверху кувшинку на сдачу дал.

До Гати я добралася быстро. Водяной сидел на старой коряге, выковыривал тину из-под ногтей и выглядел подозрительно довольным.

— О, Варя! — забулькал он. — Слыхал про твои приключеница. Про труселя в цветочек и бересту кощееву. Весь лес гудит!

Я аж зубами скрипнула. Ну, Баюн, ну, хвост лысый, разнёс-таки! Все от мышей своих прознал, а те и рады стараться, ничего мимо носов их любопытствующих не проплывет.

— Ты мне зубы не заговаривай, Воденька, — важно произнесла я. — Я за оброком. Бабушка велела лилии собрать и карасей забрать. По-хорошему.

Водяной картинно вздохнул:

— Э-э, радость моя, опоздала ты. Я теперь в «льготной зоне» числюся. Кощей, когда шишаков штрафовал, сказал, что водные ресурсы под особой опекой. Налоговые каникулы у меня! Постановление кощеевского лесного казначейства! — важно добавил он и даже пузо выпятил.

Водяной еще тот жук-сказочник, хитро прищурился, уверившийся, что я сейчас развернусь и уйду. Но не на ту напал! Я же теперь «ученая».

Подошла я к самой кромке воды и начала шептать:

— У воды зубов нет, а у лыка — есть... Будет карась не жирным, а кусачим. Заговариваю я десну водяную, чтоб ныла она от каждого слова вранья!

Водяной сначала усмехнулся, а потом вдруг за щеку схватился.

— Ой! Свербит!

— Это совесть твоя кариозная проснулася! Либо лилии, либо будет у тя челюсть ныть, пока Чёрная Гать в пустыню не превратится!

— Ой-ой-ой! — запричитал Водяной. — Варя, деточка, побойся Марры! Зуб же не казенный!

Я замерла, палец вверх подняла, как бабка делает. Внутри всё ликовало: работает!

— Ну так что там с оброком? Карасей несем-с или челюсть и дальше полировать будем?

Водяной зыркнул на меня исподлобья. Боль-то болью, а жадность — по расписанию.

— Три штуки — это ж грабеж! Давай так: одного карася даю и хвост от сома. Свежий! Вчера только сом об корягу почесался — и отвалилось.

Я только бровь нахмурила и шепнула в сторону воды:

— Зуб-зубок, костяной замок, повернись ключом, обернись огнем...

Водяной аж подпрыгнул в воде. Как бы полные трусы золота не навалил со страху.

— А-а-а! Погоди! Ладно, два карася! Но лилии — это ж предмет роскоши! Давай я тебе ряски отборной отсыплю? Ее знаешь как Баюн хрумать полюбляет!

— Баюн твою ряску тебе же за шиворот и запихает! — отрезала я. — Три карася. И лилии. Белые. Крупные. Иначе я тебе еще и уши заговорю — будешь до конца века только кваканье слышать в стерео-звуке!

Водяной картинно вздохнул. Нырнул под корягу и вынырнул с сеткой.

В ней бились три карася — жирные, бока золотом отливают. И охапку лилий белоснежных на берег выплеснул.

— На! — буркнул мокрый хозяин. — А заклятье-то... заклятье сними, иродье ты семя!

Я руками над его лицом поводила, слова невнятные пошептала и щелкнула пальцами. Водяной челюстью подвигал и облегченно выдохнул:

— Ушло... Ох, Варвара, далеко пойдешь. Ежели по дороге в деготь не вляпаешься.

Домой я летела, едва земли касаяся. В сетке три карася билися, да как-то странно — поскуливали, будто щенки некормленые. Но в голове созрел План. Гениальный!

Раз я Водяного «сделала», значит, и бабулю заговорю — чтоб она подобрела и на Купальскую ночь в Маковки отпустила. К русалкам, к кострам, к парням в вышиванных сорочках!

В избу ввалилася гордая:

— Бабушка! Принимай оброк!

Яга к сетке подошла, а караси как хвостами замолотят и хором:

— Тяв! Тяв-тяв! Ррр-гав!

Баюн с печи комом скатился, уши прижал:

— Это что за ихтиандры бешеные?!

— Это... побочный эффект научного прогресса, — буркнула я, а сама пальцы крестиком переплетаю.

Бабка за лилии взялася, а я момент поймала, глаза зажмурила и давай шептать:

— Зуб на полку, бабку в щелку... ножки в пляс, воля в глаз! Отпусти внучку в Явь, всю суровость поубавь! Лети, воля, за порог, открывай сто дорог!

Хорошо заговорила. Мощно. Только, видать, про «сто дорог» было лишним...

Бабушка замерла. Глаза у неё вспыхнули лихорадочным блеском! Она лилии в кастрюлю бросила и как припустит в светлицу!

— Кругосветка! — заорала она на весь лес. — Лярва! Лярва Микитишна, заводи ступу! Сбылося! Душа простора просит!

Я рот открыла:

— Бабуль, ты чего? Я ж про Маковки...

— Какие Маковки, дитятко?! Мир велик! Всё, Варвара, оставляю тебя за главную. Караси вон свидетели, что в силу ты вошла, так что лес на тебе. Кощею отчеты сдавай, Баюна сметаной корми.

Тут в окно ступа влетела ржавая, а в ней Лярва Микитишна сидит в модных очках.

— Зореслава! Летим в Шамбалу через Париж?

— Летим! — Бабка чмокнула меня в макушку и обернулася: 

— Ты не скучай! Я тебе в «Лесограм» фотки слать буду. И в «Навь-чат» — там фильтры классные. Гляди в оба, сообщения не проспи!

И свистнули... Только дым от ступ и остался.

Стою я посередь Избы. В сетке лают караси. На печи рыдает кот.

На столе бабушкин навифон — старая береста с магической подсветкой — мелко завибрировал.

Уведомления посыпались одно за другим: «Лярва_Никитишна добавила вас в чат "Навьи бабки идут в отрыв"», следом в «Телегриме» пискнул канал «Лесные сплетни», а в «ВКлубочке» бабуля уже статус сменила на «В активном поиске приключений на свои вторые девяносто лет».

Я пальцем по экрану провела, а там — первая фотка из «Навь-чата». Бабка с Лярвой на фоне пролетающего мимо Змея Горыныча селфи сделали: рожи смешные корчат, пальцами «викторию» показывают, и подпись: «Варя, котел не забудь почистить, а то «ВКлубочке» тебя забаню!».

Я вздохнула, а тут Изба как заскрипит! Требовательно так, утробно. Фундамент заурчал, пол под ногами заходил — это она напомнила, что время ужина пришло, а Печь не топлена, дрова не колоты и крыша не чесана.

Баюн, сидевший на печи, спрыгнул на пол, подошел ко мне и лапой по колену постучал. Глаза грустные, голодные, а голос — холодный-холодный:

— Ну что, Варвар? Хозяйкой, значится, осталася? Доигралася в заговоры? Теперь сказывай: чем Избу кормить станешь, чтоб она нас ночью в болото не выкинула? И мне сметанки организуй, а то я на твоих карасей-собак заглядываться начну...

Я глянула на него, потом на сетку, где рыбы в три голоса выли на луну, потом на пустую бабкину лавку. И так мне вдруг зябко сталося, будто я не в родной Избе, а посреди ледяного поля стою. Лес-то за окном притих, затаился, ждет — справлюся я или завалю всё бабкино наследство в первый же вечер.

— Справлюся... — прошептала я сама себе, хотя коленки мелко задрожали. — Я ж... самая готовая.