Чудовища Мистфолла

Туман Мистфолла лип к стёклам пикапа, будто не хотел пускать нас внутрь. Я прижалась лбом к холодному окну, разглядывая улицы: старые фонари, дома с остроконечными крышами, вывески, наполовину скрытые дымкой.

— Нравится? — папа обернулся ко мне с водительского сиденья.

— Пока не решила, — отвечаю коротко.

Я уже знаю правила: не привязываться, не строить планов, не влюбляться в места.

Пикап медленно сворачивает на боковую улицу. Туман сгущается, почти скрывает очертания домов впереди. Папа сбавляет скорость, пытаясь разглядеть дорогу, а я всё смотрю в окно. На долю секунды мне кажется, что из-за пелены мглы кто‑то наблюдает. Я моргаю — и видение исчезает.

Перед глазами вдруг всплывает воспоминание. Портленд. Последний сентябрь там, когда мне было девять. Мы с Элли — моей первой настоящей подругой в Штатах — сидели на пирсе у старой рыбацкой пристани и смотрели, как солнце садится над заливом.

«— Давай пообещаем друг другу, — сказала она вдруг, — что будем писать, звонить, приезжать в гости. Что не потеряемся, даже если тебя переведут.»

Она говорила так искренне, с такой верой, что я не смогла не ответить:
«— Обещаю.»

А через две недели папа получил новое назначение. Я оставила Элли записку у двери её дома: «Прости. Я не хотела нарушать обещание», потому что в тот день, когда я пришла попрощаться, Элли была на дополнительных занятиях, а времени у меня не было.

Больше мы с ней не общались. Элли не отвечала на мои звонки, не писала email.

Ещё в Чикаго был Макс — мы вместе ходили в театральный кружок, мечтали поставить «Ромео и Джульетту» и сыграть главные роли. Но я уехала раньше премьеры. В Эшвуде была Сара — мы планировали летом поехать на фестиваль инди-музыки, но за неделю до отъезда папа сказал: «Вивьен, меня снова переводят».

После этого я поняла: каждый раз, когда я начинаю кому‑то доверять, когда позволяю себе надеяться на дружбу, всё рушится.

Я уже сбилась со счету, сколько городов мы поменяли за последние восемь лет. И этот бы не стал исключением.

Папа весело насвистывает какую‑то мелодию, не замечая моего застывшего взгляда.

Возможно это и к лучшему.

Пикап медленно подъезжает к дому — серому, приземистому, с покатой крышей и узкими окнами, будто вросшему в туман.Он стоит на окраине, у самого леса — деревья за спиной дома кажутся черными силуэтами в молочной пелене.

— Ну вот, Вивьен, — папа выключает двигатель , и в салоне на мгновение становится тихо, только слышно, как капает вода с крыши пикапа. — Наше новое пристанище.

Я киваю, но не спешу выходить. Воздух здесь сырой, прохладный, с привкусом талого снега и прелой листвы.

Весна, но будто застрявшая на пороге: солнце не пробивается сквозь плотную завесу облаков, а туман окутывает город,как старое шерстяное одеяло.

Мы выгружаем вещи: коробки, чемоданы,сумки. Папа тащит самый большой ящик с инструментами, я беру стопку книг и сумку с одеждой. Туман липнет к волосам,оседает каплями на куртке. Где‑то вдалеке гудит поезд, звук размывается в серой дымки .

Когда я возвращаюсь к пикапу за последним чемоданом, что‑то заставляет меня поднять взгляд.

По дороге, вдоль обочины, бежит парень.Он движется легко, ритмично, в такт музыке из наушников — я вижу провод, тянущийся к карману толстовки. Светлые волосы чуть влажные от тумана, на щеках лёгкий румянец от бега. Он крепкого телосложения: широкие плечи, сильные руки. И еще он улыбается. Не мне, просто так, будто рад самому факту, что бежит, что дышит этим сырым весенним воздухом.

Вдруг он замечает меня. На секунду замедляется, машет рукой — широко,приветливо, по‑доброму и снова ускоряется, скрываясь в тумане за поворотом.

— Вивьен? — голос отца звучит совсем рядом.

Я вздрагиваю, отрываю взгляд от поворота,за которым исчез парень, и оборачиваюсь.

Папа стоит в двух шагах от меня, держит в руках коробку с кухонной утварью, смотрит внимательно , чуть нахмурившись.

— Всё нормально? — спрашивает он мягко.

— Да, всё хорошо, — я встряхиваю головой, стараясь прогнать наваждение.

Папа оглядывается на дорогу, но там,конечно, уже никого нет. Только туман, деревья и тихая улица.

— Ну, давай заканчивать с разгрузкой. Потом осмотримся, позавтракаем где‑нибудь. Договорились?

— Ладно, — киваю я, подхватываю чемодан и иду к дому рядом с отцом.

На пороге оглядываюсь ещё раз, но парень не появляется. Не знаю, с чего вдруг я решила, что он появится там?

Пожимаю плечами и захожу в дом.

***

Мы заносим вещи. Внутри тепло, пахнет деревом и чем‑то старым, но уютным. Просторная гостиная с камином, лестница наверх. Моя комната на втором этаже, в дальнем конце коридора. Не шибко большая, с высоким потолком и широким подоконником. Я ставлю чемодан у кровати, бросаю сумку на стул и подхожу к окну.

За стеклом лес. Он начинается не сразу за забором, а метрах в пятидесяти: сначала тянется поросшая травой поляна, усыпанная опавшими ветками и камнями, а уже за ней тёмная стена елей. Я разглядываю кроны, пытаясь сосчитать оттенки зелёного и коричневого, но взгляд невольно скользит ниже.

У подножия леса, на границе света и тени, я замечаю фигуру. Человек или кто‑то похожий на человека стоит неподвижно, закутавшись в тёмное пальто с поднятым воротником. Капюшон скрывает лицо, но я почти уверена: он смотрит прямо на моё окно.

Я прищуриваюсь, вглядываюсь внимательнее. Сердце начинает биться быстрее, где‑то в горле, почти перекрывая дыхание. На мгновение между нами будто протягивается невидимая нить — я чувствую этот взгляд кожей, он холодит затылок, несмотря на то, что между нами десятки метров.

И вдруг фигура исчезает. Просто берёт и растворяется в тени деревьев, как будто её и не было. Я моргаю, напрягаю зрение, пытаюсь разглядеть хоть что‑то среди стволов, но лес молчит, неподвижный и равнодушный.

— Вивьен? — голос отца раздаётся так внезапно, что я вздрагиваю всем телом и резко оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме, слегка запыхавшийся после подъёма по лестнице. — Ты готова? Поедем завтракать?

— Да, — я киваю, стараясь унять дрожь в голосе. — Да, я готова.

Через десять минут мы снова в пикапе. Дорога ведёт вниз по холму, мимо одинаковых улиц с домами в тумане, а потом — в центр Мистфолла. Город просыпается медленно: редкие прохожие, открытые витрины магазинов, запах свежего хлеба из пекарни.

Папа паркуется у небольшого кафе с деревянной вывеской: «Туманный ручей». Вывеска потемневшая от времени, буквы вырезаны вручную, а под ними изображение воды, бегущей между камней, окутанных дымкой.

Мы заходим внутрь. В кафе тепло, пахнет кофе, корицей и свежей выпечкой. Суббота, утро — посетителей немного: за столиком у окна сидит пара подростков с ноутбуками, что‑то обсуждают и смеются; у стойки — пожилая женщина в вязаной шали, пьёт чай и листает газету; а за стойкой, ловко управляясь с кофемашиной, стоит тот самый парень.

Он. Тот, что бежал утром по дороге.

Светлые волосы чуть взъерошены, на рукавах чёрной рубашки закатаны до локтей видны сильные предплечья. Он улыбается кому‑то из посетителей, кивает, потом берёт поднос и направляется в зал. На секунду наши взгляды встречаются он чуть замедляет шаг, но тут же отворачивается, чтобы поставить чашки на соседний столик.

Вижу, как отец замечает моё молчание.

— Что такое? — спрашивает он.

— Ничего, — я опускаю глаза.

— Моя дочка не успела приехать в город, а ей уже глазки строят? — отец подмигивает и пытается улыбнуться пошире, но выходит как‑то неловко.

Я невольно улыбаюсь. Папа всегда так — хочет разрядить обстановку, сказать что‑то весёлое, но шутки у него выходят… специфичные.

Ещё с детства помню, как он пытался меня рассмешить: «Вивьен, а давай представим, что этот суп — волшебное зелье, и если его съесть, то можно летать!» Или: «Смотри, облако похоже на слона! А если прищуриться — на бегемота!»

После развода он стал ещё старательнее шутить, будто боялся, что без мамы я разучусь улыбаться. И я ценила это. Правда ценила. Потому что за каждой такой неуклюжей шуткой стояло простое: «Я рядом. Я стараюсь. Я хочу, чтобы тебе было легче».

— Да просто… неважно, — говорю я, стараясь сохранить серьёзное лицо, хотя уголки губ всё равно ползут вверх. — Наверное, мне показалось.

— Вивьен, ты помнишь…

— Да, — обрываю его на полуслове. — Я помню правила.

Папа кивает, явно довольный, что я поддержала разговор. Открывает меню, начинает громко и с преувеличенным энтузиазмом читать вслух:

— «Фирменный пирог с яблоками — тает во рту, как первый снег в мае…» Ну, звучит загадочно. Берём?

Я просто киваю.

А сама украдкой бросаю взгляд на парня за стойкой. Он снова улыбается кому‑то, ловко ставит чашки, перекидывается парой слов с посетителем.

В этот момент парень — Торен, как я теперь вижу по бейджику, — подходит к нашему столику с блокнотом в руках. Он окидывает взглядом отца, потом переводит глаза на меня, и от этого взгляда по спине пробегает лёгкая дрожь. У него поразительно чёткие черты лица: высокие скулы, прямой нос, а глаза тёмные, глубокие.

— Вы тут впервые? — его голос оказывается низким и бархатистым, обволакивающим.

— Да, — отвечает отец. — Приехали по работе.

Торен чуть прищуривается, словно что‑то припоминая, и вдруг улыбается шире:

— А вы случайно не шериф Хартли?

Отец расплывается в улыбке:

— Да‑да, он самый.

Я тем временем не могу перестать рассматривать Торена. Под чёрной рубашкой угадываются крепкие мышцы — видно, что он в отличной форме. Движения плавные, уверенные. Его запястье, когда он записывает заказ, выглядит сильным, с выступающими венами, а пальцы — длинные, с аккуратными ногтями.

— Это моя дочь, Вивьен, — представляет отец меня ему, хотя я не совсем понимаю, зачем.

Он на секунду задерживает взгляд на мне, чуть дольше, чем следовало бы, и я ловлю себя на мысли, что невольно выпрямляю спину, поправляю волосы. А потом он нагло, почти неприкрыто, скользит взглядом вниз по моим плечам, груди, линии талии и снова поднимает глаза.

— А вы что будете? — спрашивает он, глядя прямо на меня.

Я вздрагиваю, отгоняю все мысли и поднимаю голову. Смущение обжигает щёки, но я стараюсь не подавать виду.

— Кофе и яблочный пирог, — отвечаю я, стараясь говорить ровно.

Торен улыбается медленно, обольстительно, и в уголках его глаз собираются едва заметные морщинки. Он стреляет взглядом коротким, но таким многозначительным, и мне приходится отвести глаза в сторону.

— Отличный выбор, — произносит он. — Принесу через пять минут.

Он разворачивается и идёт к стойке широкие плечи, уверенная походка. Я невольно провожаю его взглядом, пока отец что‑то говорит про местный участок и первые впечатления от города. А еще, у Торена классная задница.

— Вивьен? — окликает меня отец. — С тобой точно всё в порядке? Ты какая‑то рассеянная.

Я вздрагиваю, отрываю взгляд от Торена и поворачиваюсь к папе:

— Да, пап. Я просто задумалась.

Отец хмурится, складывает руки перед собой на груди. Он правда старается быть хорошим отцом, и иногда мне кажется, что я всё порчу своими короткими ответами и отстранённостью.

— О чём? — спрашивает он мягко, но настойчиво.

Я мешкаю, подбирая слова. Не могу же я сказать: «О том симпатичном парне за стойкой». Вместо этого я бросаю взгляд в окно — туман всё ещё висит над улицами, капли стекают по стеклу.

— О погоде, — наконец отвечаю я. — Здесь очень мокро и сыро. Весна какая‑то… вязкая.

Папа слегка расслабляется, но взгляд остаётся внимательным.

— Тебе здесь не нравится?

Я тихонько вдыхаю.

— Ничего страшного, — ответила я выдыхая. — Я все равно не буду привязываться к этому месту.

Отец смотрит на меня, потом слегка качает головой, будто пытаясь отогнать лишние мысли.

— Хорошо, — говорит он уже мягче. — Просто хотел убедиться.

В этот момент Торен возвращается с подносом. Ставит перед нами чашки и пирог, чуть задерживает взгляд на мне.

— Приятного аппетита, — произносит он.

Я молча киваю, стараясь не выдать волнения.

Покончив с завтраком, отец удаляется в уборную, а я упираюсь взглядом в окно. Смотрю на прохожих, изучаю местный колорит — но он, если честно, ничем не отличается от предыдущих городов: те же неспешные шаги, те же куртки с поднятыми воротниками от сырости, те же взгляды, скользящие мимо. Туман всё ещё висит над улицами, размывая очертания домов и превращая мир в сепию.

— Значит, Вивьен?

Я оборачиваюсь и вижу перед собой Торена. Он забирает с нашего столика пустые тарелки, но задерживается, чуть наклоняясь ко мне. Его глаза — тёмно‑карие, почти чёрные — изучают меня с любопытством, будто он пытается сложить пазл, а не хватает одного кусочка.

— Да, — отвечаю я, невольно выпрямляясь.

Торен чуть улыбается — так, что на щеке появляется едва заметная ямочка. Он присаживается напротив, даже не спросив разрешения, хочу ли я продолжать разговор. Движение плавное, уверенное — будто он заранее знал, что я не стану возражать.

— Я видел тебя, когда делал пробежку, — говорит он, опираясь локтями о стол. — Вы остановились в доме 334б?

— Типа того, — отвечаю я, стараясь сохранить безразличный тон.

Он чертовски улыбчив. Не помню, когда в последний раз встречала настолько доброжелательных незнакомцев — особенно в новом городе. Обычно все смотрят настороженно, будто я принесла с собой что‑то заразное. А Торен будто светится изнутри.

Он ждёт, когда я задам вопрос, но в голове пусто. Только одно вырывается само собой:

— А ты… Торен?

Парень кивает, и в этот момент из‑под воротника рубашки проглядывает очертание татуировки — что‑то хищное, с оскаленными зубами. Похоже на пасть волка. Я невольно задерживаю взгляд.

— Я тут живу всю свою жизнь, — продолжает он, словно не замечая моего интереса к татуировке. — И знаю каждый переулок, каждую тропинку в лесу за городом. Если хочешь, могу показать.

Его голос звучит мягко, но в нём есть что‑то ещё — намёк на вызов, будто он знает, что я откажусь. Или наоборот — что соглашусь.

— Пока не уверена, что хочу куда‑то идти, — осторожно отвечаю я.

— Понимаю, — он чуть откидывается на спинку стула, но взгляд не отводит. — Но если передумаешь, я часто бегаю по утрам. Тот же маршрут.

В этот момент отец возвращается и, бросив взгляд на Торена, слегка хмурится. Не враждебно, но настороженно.

— Всё в порядке? — спрашивает он у меня.

— Да, пап, — я перевожу взгляд с отца на Торена и обратно. — Просто… знакомимся.

Торен встаёт, подхватывая поднос.

— Приятно было пообщаться, Вивьен, — говорит он с той же улыбкой. — До встречи.

И уходит, легко лавируя между столиками. Отец садится напротив, задумчиво проводит пальцем по краю чашки.

— Симпатичный парень, — замечает он.

— Он просто хочет быть дружелюбным, — отчеканиваю я, хотя знаю, что отец прав. Торен — чертовски симпатичный. У него отличная задница, соблазнительная улыбка и ямочки на щеках.

— Все они такие, дружелюбные, — отец допивает кофе и смотрит на меня в упор. — Пока не переступят грань дозволенного.