— Ну вот, просто замечательно! — выдохнула Аня, вжимаясь в холодный камень и пытаясь вцепиться в скалу кончиками онемевших пальцев. — Аффтар жжот. Написано же: «маршрут для опытных альпинистов». Видимо, я сегодня не очень опытная.

Внизу под ногами клубилась молочно-белая пелена облаков, наглядно демонстрируя, насколько глубоко она облажалась. Где-то там шумела река, но ее рокот тонул в оглушительной тишине высоты и в бешеном стуке ее собственного сердца.

Она сорвалась. Нелепо, по-дурацки, из-за крошечного камушка и неловкого движения. И теперь висела между небом и землей, как забытое божеством подаяние, отчаянно цепляясь за жизнь.

 

И знаете, что было самым паршивым? Не страх. Даже близко не страх.

 

Ее накрыло волной такого щемящего, идиотского и до коликов острого сожаления, что перехватило дыхание куда сильнее, чем разреженный воздух.

 

— Двадцать пять лет, Карл! — мысленно прошипела она, обращаясь к вселенной, Богу и всем, кто стоял в очереди на раздачу жизненного смысла. — Двадцать пять лет, а я что? Я — ходячее, пыхтящее, сверхуспешное недоразумение!

 

Она успела получить красный диплом, встроиться в систему, купить квартиру в ипотеку и даже собрать коллекцию медалей с соревнований по фехтованию. Она была сильной, независимой, чертовски самодостаточной Аней. Ее жизнь была расписана по пунктам в ежедневнике и выглядела как эталонный план по захвату мира.

А на деле оказалась просто идеально отлаженной консервной банкой. С красивой этикеткой «Превосходно» и полной пустотой внутри.

 

Она так и не узнала, что значит — потерять голову от какого-то придурка. Чтобы сердце колотилось, как сумасшедшее, не от адреналина перед стартом, а от одного взгляда. Чтобы мурашки бежали не от холода в горах, а от случайного прикосновения его руки.

Нет. Ее близостью были строгие правила поединка на рапирах. Ее страстью — покорение немых и абсолютно безучастных к ее подвигам вершин. Ее любовью — тихий вечер наедине с книгой, где у героев, черт побери, было куда больше страсти и чувств, чем у нее за все двадцать пять лет.

 

— Эпик фэйл, — хрипло прошептала она, и ее голос сорвал ветер. Слезы, мгновенно леденевшие на щеках, текли не от страха, а от осознания чудовищной, просто анекдотической ошибки. Она отчаянно цеплялась за жизнь, которую на самом деле так и не прожила. Потратила ее на достижения, которые сейчас показались ей пылью.

Ее пальцы онемели. Силы покидали ее. Каждый мускул кричал от невыносимого напряжения.

 

— Ладно, Вселенная, — мысленно бросила она вызов, собрав остатки своего сарказма как щит. — Шутка зашла слишком далеко. Давай договоримся. Я признаю, что была круглой дурой. Ты дашь мне второй шанс? Хотя бы один раз почувствовать, что это вообще такое? А? Сделку?

 

Но камень под ее пальцами дрогнул. Крошечный кусочек сланца с предательским треском откололся и полетел вниз, исчезая в белой пустоте.

Больше не за что было держаться.

 

— А вот и нет, сволочи! — ее крик разорвал тишину. Это был не крик ужаса. Это был крик самой чистой, самой ядреной обиды на несправедливость.

 

И тогда время остановилось.

 

Ее падение замедлилось, превратившись в подозрительно плавное парение. Вихрь из сверкающих льдинок и осенних листьев, которых тут, на вершине, быть не могло в принципе, мягко подхватил ее. Воздух вокруг загудел низким, могущественным аккордом, словно кто-то ткнул пальцем в саму ткань реальности.

 

— Серьезно? — удивилась Аня уже вслух. — Галлюцинации из-за нехватки кислорода? Ну что ж, хоть какое-то развлечение.

 

Она не упала. Она парила в центре зародившейся бури, и ветер, уже не колющий и злой, а нежный и до чертиков любопытный, обвивал ее, словно изучая. Он касался ее лица, спутанных волос, окровавленных пальцев — и боль утихла, сменившись странным покалыванием.

Перед ней материализовалось Нечто. Нет, не так. Перед ней материализовалась сама идея движения. Бесконечный, пульсирующий вихрь из сияющего воздуха и чистого света. Формы не было, только мощь. И дикое, неподдельное любопытство.

 

«Ты так громко звала. Мешаешь круговороту воздушных масс…»

 

Голос прозвучал прямо в голове. Он был похож на то, как если бы ураган вдруг научился говорить, вплетая в свою речь шелест листвы и завывание вьюги.

 

— Звала? — мысленно огрызнулась Аня, напуганная до усрачки, но не подавая вида. — Я, вообще-то, тут помирать собралась. По-тихому. Без свидетелей.

 

Существо — Дух — склонилось над ней, и ее тоска, ее щемящее сожаление, ее невыплаканные слезы и неиспытанные желания хлынули наружу, как из прорванной плотины. Он видел ее насквозь. Видел ту самую пустоту, которую она так мастерски прятала под броней сарказма и показной силы.

 

«Какая занятная… Хрупкая скорлупа. А внутри… шум и тишина. И голод. Такой чистый, наивный голод.»

В его «голосе» прозвучала нота, похожая на удивление и восхищение.

«Твой мир кормил тебя камнями. А ты хотела огня. Как несправедливо.»

 

Дух Ветра — ибо это был он — будто задумался. Он был древним, он видел миры, и эта маленькая, разбитая, но такая яростная человеческая душа с ее простым и огромным желанием показалась ему бесконечно любопытной.

 

«Твой зов слишком искренен для такого конца. Слишком… громок. Я его слышу.»

 

Он принял решение.

Вихрь света и воздуха сгустился вокруг Ани, подхватывая ее, унося прочь от холодной скалы, от серого неба, от мира, который так и не стал для нее домом.

 

«Подарю тебе новый мир. Там тоже хватает идиотов и камней. Но там есть место и для огня. Найди его. Раздуй его. И тогда… тогда посмотрим, какой шум ты сможешь поднять.»

 

Он вдохнул в нее часть себя. Искру своей бесконечной, необузданной свободы. Дар, который был и благословением, и проклятием, и самым большим приключением в ее жизни.

 

Последнее, что успела подумать Аня, прежде чем сознание отключилось насовсем, было:

— Ну, я же просила всего один раз… Ладно, хоть не скучно будет.

 

А потом — мягкий удар о влажный мох. И запах. Сладковатый, пьянящий, незнакомый запах цветов, земли и чего-то такого, чего в ее старом мире точно не было. Что-то вроде… магии.

Тишина. Только шелест листьев где-то высоко-высоко.

 

А где-то в другом мире, на дне ущелья, спасатели так и не нашли ее тела. Консервная банка была вскрыта, и ее содержимое наконец-то отправилось на свободу.

Анна

Первое, что я почувствовала — это адскую боль в висках. Такое ощущение, будто внутри моей черепной коробки лихие гномы устроили боулинг, используя мои же мозги в качестве шаров.

Второе — мягкость под спиной. Не мох, не земля. Что-то вроде перины. Очень настораживающе.

Третье — тихий, прерывистый плач где-то рядом.

 

Я рискнула приоткрыть один глаз. Потом второй. Взгляд сфокусировался на деревянных балках высокого потолка. Резные, темные. Ничего не напоминает. Я медленно повернула голову — мир поплыл волной тошнотворной каши — и увидела ее.

Девочку. Лет шестнадцати. Бледную, как простыня, с огромными глазами цвета незабудок, полными слез. Она сидела на краю моей кровати и смотрела на меня с таким облегчением, что я почувствовала себя последней дрянью просто за то, что лежу тут, а не бегу марафон во имя добра и справедливости.

 

— Ты… ты жива! — выдохнула она, и ее голосок задрожал. — Я так испугалась! Я думала, ты…

 

— Умерла? — хрипло закончила я. Горло было сухим, как воронье гнездо. — Нет, пока нет. Но есть планы на вечер. Что случилось? И, что более важно, где я, и кто вы?

 

В голове гудел только белый шум. Полная пустота. Кроме одного-единственного якоря.

 

— Меня... меня зовут Анна, — вдруг выдохнула я, поймав на лета обрывок самого себя. Больше — ничего.

 

Девочка всплеснула руками, тонкими, как прутики.

 

— Анна! Какое красивое имя! Я Мила. А это наш дом. Замок моего отца, князя Барагоса. Ты упала с неба прямо в наш сад! Прямо на розовый куст! Отец сказал, что это знак!

 

Замок. Князь. «Упала с неба». Гномы в голове сменили боулинг на отбивную из моего здравомыслия. Информации было слишком много, а опорных точек — одна-единственная. Собственное имя.

 

— Знак, говорите? — я медленно приподнялась на локтях, и мир снова заплясал джигу. — Знак чего? Того, что небесам надоело мое лицо и они решили сплавить меня с рук? Или что у местного розового куста отличная страховка?

 

Мила смотрела на меня с искренним недоумением. Сарказм, видимо, не долетел до ее ушей, застряв где-то в стратосфере ее наивности.

 

— Знак судьбы! — прошептала она с придыханием. — Отец сказал, что ты теперь моя сестра. Я всегда хотела сестру!

 

Вот как. С неба свалилась — получи сестру в подарок. Логика железная. Я огляделась. Комната была огромной. Гобелены, толстые свечи, дубовая мебель. Пахло медом, воском и чем-то чуждым, непривычным. Пахло… другим миром. Таким же чужим, как и я сама для себя.

 

И тут мой взгляд упал на руки. Вернее, на то, что на них было надето.

Два широких браслета. Идеально отполированный черный металл, холодный на ощупь. На поверхность были нанесены какие-то замысловатые серебристые узоры. Они были красивыми, если бы не одно «но»: они были намертво припаяны к запястьям. Ни застежки, ни щели. Как будто их отлили прямо на мне, пока я была в отключке.

 

— Э-э-э… это что за новомодный аксессуар? — поинтересовалась я, потянув за один из них. Не сдвинулся ни на миллиметр. — Браслеты — это, конечно, мило, но я, кажется, предпочитала более… съемные варианты.

 

Лицо Милы стало серьезным, почти печальным.

 

— Отец сказал, это для твоего же блага. Когда ты упала, с тобой творилось что-то… странное. Воздух дрожал. Ты была вся такая горячая. Мудрец сказал, что твое тело может быть опасно для тебя самой. Эти артефакты… они помогут тебе восстановить силы. Уравновесят твою природу.

 

«Мудрец». «Уравновесят твою природу». Звучало как развод лохов на деньги. Я посмотрела на ее искреннее, полное беспокойства лицо и проглотила язвительное замечание о том, что меня бы лучше «уравновесили» аспирин и крепкий кофе.

 

Она верила в эту сказку. Искренне и безоговорочно. Верила, что ее отец — благодетель.

 

А я… а я чувствовала подвох. Огромный, как этот дубовый шкаф. Никто просто так не подбирает незнакомок с улицы и не объявляет их дочерьми, и не одевает на них непонятные магические наручники.

Но смотреть на ее большие, полные надежды глаза и рушить ее веру не было сил. Да и какая от этого польза? Я в этом мире одна. Абсолютно одна. Без прошлого, без имени. А тут — крыша над головой, еда и девочка, которая смотрит на тебя, как на чудо. Пусть и с сомнительными дополнениями в виде колец на руки.

 

— Ладно, — сдалась я, снова падая на подушки. — Значит, я теперь твоя сестра. Предупреждаю, я, наверное, не умею заплетать косы и делиться игрушками. 

 

Мила просияла, как будто я подарила ей целое королевство, а не выдала очередную порцию сарказма.

 

— Ничего! Я научу тебя всему! Мы будем вместе гулять, читать сказки… Ой! — она вдруг всплеснула руками. — Я же забыла! Тебе нужно отдыхать! Я позову служанку, она принесет тебе бульон и хлеб!

 

Она выпорхнула из комнаты, оставив меня наедине с гнетущей тишиной, дурацкими браслетами и треском дров в камине.

 

Я подняла руки перед лицом, разглядывая эти черные, холодные обручи. Они были тяжелыми. Не физически — я быстро к этому привыкла. Тяжелыми была та тишина, немой укор, который они воплощали. «С тобой что-то не так. Тебя нужно держать в узде. Ты — опасность».

 

— Ну что, Анна, — пробормотала я своему единственному воспоминанию. — Поздравляю. Ты упала с неба, тебя приютили и заковали в наручники. Старт, я считаю, просто замечательный. Жду продолжения.

 

Ветер за окном что-то завыл. Или это просто сквозняк в старой крепости. Но на мгновение мне показалось, что он звучал насмешливо. Или… знакомо.

Анна

Два года.

Два года моей новой, стыдно удобной жизни в позолоченной клетке. Два года ношения этих чертовых браслетов, которые за это время не нагрелись ни на градус. Два года тоски по чему-то, чего я не могла вспомнить, но чье отсутствие сверлило меня изнутри, как зубная боль.

 

Я освоилась. Если можно так назвать умение есть еду вилкой, а не руками, и не смеяться вслух над чопорными придворными, чьи лица всегда были затянуты так туго, будто они проглотили удила.

 

Мой главный анклав в этом цирке — комната Милы. Она была моим щитом, моим оправданием и моей единственной отдушиной. Когда ее болезнь отступала, мы гуляли по саду, и я учила ее «странным играм»: простым гимнастическим упражнениям, чтобы укрепить хоть какие-то мышцы, и дыхательным техникам, которые сама откуда-то знала. Она смеялась, запрокидывая голову, и на ее щеках появлялся слабый румянец.

 

Но чаще она была прикована к постели. Тогда я садилась у ее изголовья, и начиналось наше главное таинство.

 

— Анна, расскажи еще одну сказку! Про тот… аэропорт! — просила она, укутавшись в одеяло.

 

Мой мозг услужливо подкидывал обрывки. Картинки огромных залов, людей с чемоданами, голоса из динамиков.

 

— Ну, смотри, — начинала я, чувствуя легкое покалывание в браслетах. — Представь огромную-огромную пещеру, такую большую, что наш весь замок туда поместится. И в ней живут… железные птицы. Огромные, блестящие. А люди приходят к ним, садятся им на спину, и птицы уносят их в другие страны, высоко-высоко, над облаками.

 

— Выше облаков? — Мила замирала, ее глаза становились круглыми. — И они не падают?

 

— Почти никогда, — уверенно врала я. — А чтобы птица поняла, куда лететь, ей дают специальную бумажку… билет. Без него не пустят.

 

— Как в королевскую библиотеку! — восклицала она, находя знакомую аналогию.

 

— Да, точно, — улыбалась я. И продолжала. Про машины — «повозки без лошадей, которые рычат и ездят сами». Про компьютеры — «волшебные зеркала, в которых можно узнать всё на свете и даже поговорить с человеком на другом конце света».

 

Это были наши сказки. Мои обрывки памяти, которые я сама не понимала, облеченные в привычные для нее образы. Я говорила, а она слушала, завороженная, и в эти минуты казалось, что болезнь отступает. А я ловила себя на мысли, что рассказываю это не только для нее, но и для себя. Чтобы не забыть. Хотя забыть было, в общем-то, нечего.

 

Князь Барагос относился ко мне с вежливой, холодной отстраненностью. Как к полезному, но странному домашнему животному. Он следил, чтобы меня хорошо кормили и одевали, но его взгляд, тяжелый и оценивающий, всегда останавливался на моих браслетах. Я ловила этот взгляд и мысленно скалилась. Наш негласный договор соблюдался: я не делаю сцен и не пытаюсь снять украшения, а он не вышвыривает меня на улицу и дает мне заботиться о Миле.

 

Все изменилось в один день.

 

В замке поднялась суматоха. Заскрипели ворота, во двор влетел отряд всадников в чужих, слишком ярких ливреях. От них пахло дорогой пылью и чужой спесью.

Я стояла у окна в комнате Милы, наблюдая за этим представлением.

 

— Кто это? — прошептала она, привстав на локте.

 

— Цирк на гастроли приехал, — буркнула я. — Судя по костюмам.

 

Вскоре нас обеих попросили спуститься в большой зал. Барагос уже был там, стоял перед камином с таким важным и довольным видом, будто проглотил канарейку. Перед ним стоял тощий человечек в расшитом золотом камзоле, с лицом, на котором читалось непоколебимое самомнение.

 

Человечек выпрямился, достал свиток с большой восковой печатью и начал зачитывать высоким, визгливым голосом что-то о «великой милости», «высокой чести» и «скреплении союзов».

 

Я зевала, разглядывая гобелены. Пока не услышала свое имя.

 

«…а потому Его Светлость, принц Лидрих, младший брат нашего возлюбленного короля Луторгина, изъявляет желание взять в супруги девицу Анну, приемную дочь князя Барагоса…»

 

Воздух вылетел из моих легких. Весь шум в зале — шепот придворных, треск огня в камине — пропал, заглушенный оглушительным гулом в ушах. Я медленно перевела взгляд на Барагоса. Он смотрел на меня не с извинением, а с холодным, жестким торжеством. Это был взгляд тюремщика, который наконец-то нашел применение своему пленнику.

 

— …помолвка состоится по прибытии… — продолжал визжать гонец.

 

— Нет, — выдохнула я. Слово сорвалось с губ тихо, но в гробовой тишине зала оно прозвучало, как удар хлыста.

 

Все взгляды устремились на меня. Барагос нахмурился.

 

— Что? — не понял гонец, морщась, будто я сказала нечто неприличное.

 

— Я сказала НЕТ — голос окреп и зазвучал уже с привычным мне сарказмом, за которым я прятала панику. — Вы, видимо, ошиблись адресом. Я не супруга. Я… падающий метеорит. Непригодна для династических браков.

 

Гонец покраснел от возмущения. Барагос сделал шаг ко мне, его лицо исказила маска ледяной ярости.

 

— Анна, — его голос был тихим и опасным, как шипение змеи. — Ты не в себе от радости. Воспользуйся моментом молчания.

 

Он схватил меня за руку чуть выше браслета, и его пальцы впились в кожу так больно, что я едва не вскрикнула. Он силой развернул меня к гонцу.

 

— Моя дочь выражает безмерную благодарность Его Светлости, — произнес он гадко, и его хватка стала еще железнее. — Она смиренно и с радостью принимает эту величайшую честь.

 

Я пыталась вырваться, но он был невероятно силен. Он тянул меня за собой, как куклу, из зала. На пороге я успела обернуться и встретиться взглядом с Милой. Она стояла бледная, худая, как тростинка, и смотрела на меня с таким ужасом и жалостью, что у меня похолодело внутри.

 

Он втолкнул меня в мои покои и захлопнул дверь, оставшись с другой стороны.

 

— Будешь умницей — выйдешь к ужину, — прозвучал его голос сквозь дубовую дверь. — Нет — так и будешь сидеть здесь до самой свадьбы. Выбора у тебя нет, Анна. Никакого.

 

Я услышала, как щелкнул ключ в замке.

 

Я осталась одна посреди комнаты, дрожа от ярости и унижения. Помолвка. С каким-то принцем-извращенцем, о похабных наклонностях которого шепталась вся прислуга.

 

И тогда до меня дошло. Это не просто брак. Это расчет. Барагос что-то замышляет. И я — разменная монета. Бесправная, никчемная вещь в его политических играх.

 

Я подняла руки и в ярости дернула браслеты, как делала это уже тысячу раз.

 

— Ну же! — прошипела я им. — Если вы тут для моего же блага, то сейчас самое время проявить себя! Сделайте что-нибудь! Взорвитесь, разорвите его на куски!

 

Но металл оставался холодным и немым. Как и всегда.

 

Единственным ответом мне был тихий стук в дверь. И голосок Милы:

 

— Анна?.. Анна, прости меня… Отец сказал… он сказал, что если не ты, то… то мне придется выйти за него…

 

Вот оно. Второе дно этого ада. Шантаж. Идеальный, беспроигрышный ход.

 

Я медленно сползла по двери на пол, закрыла лицо руками. Клетка, в которой я жила два года, внезапно сузилась до размеров темного, душного ящика. И выход из него был только один — в объятия незнакомого монстра.

 

— Прекрасно, — прошептала я в ладони. — Просто прекрасный поворот сюжета. Надеюсь, этому принцу нравятся нервные невесты с украшениями на руках. Я ему всю его светскость к чертям собачьим сведу.

Анна

Я не знаю, сколько времени просидела на холодном каменном полу, прислонившись лбом к дубовой двери. Достаточно, чтобы ярость перебродила в ледяное, тошнотворное спокойствие. Достаточно, чтобы понять всю безнадежность своего положения.

 

За дверью было тихо. Мила, видимо, ушла. Или ее увели. Мысль о том, что ее, хрупкую, прозрачную, могут силой заставить сделать что-то против ее воли, заставляла мои руки сжиматься в кулаки. Эти чертовы браслеты впились в кожу.

 

Ключ в замке повернулся беззвучно. Дверь открылась, впуская в комнату не свет, а тень. Тень по имени Барагос. Он вошел и закрыл дверь за собой, не спеша. Его движения были плавными, выверенными, как у хищника, который знает, что добыча уже в ловушке.

 

Он обошел меня, уселся в кресло у камина, закинул ногу на ногу и сложил руки на животе. Смотрел. Молча. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, ползал по мне, словно проверяя на прочность.

 

— Ну что, — наконец произнес он. Его голос был ровным, без единой нотки эмоций. — Ты немного остыла? Или тебе нужно еще времени, чтобы осознать оказанную тебе честь?

 

Я подняла на него глаза. Во рту было сухо и горько.

 

— О, я осознала, — мой голос прозвучал хрипло. — Осознала, что честь — это когда спрашивают. А не когда объявляют в приказном порядке, как о новом налоге на воздух.

 

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Ему, видимо, нравилось это. Нравилось, что я огрызаюсь. Это давало ему повод ломать меня дальше.

 

— Ты наивна, как ребенок, — сказал он, и в его словах не было ни капли снисхождения. Только констатация факта. — В нашем мире приказы и есть высшая форма признания. Принц Лидрих — второй человек в королевстве. Его благосклонность… — он многозначительно посмотрел на мои браслеты, — …открывает многие двери. И закрывает многие рты.

 

— Что он хочет от меня? — выдохнула я. — Я же никто. Подкидыш с дурной наследственностью, если верить вашим мудрецам.

 

— Он хочет то, что принадлежит мне по праву, — холодно ответил Барагос. — А я решил поделиться. Из великодушия. И ради высших интересов наших земель.

 

Великодушие. Высшие интересы. У меня зашевелились волосы на затылке. Это пахло чем-то очень, очень плохим.

 

— Я не выйду за него, — заявила я, пытаясь встать. Ноги не слушались. — Вы не можете меня заставить.

 

— О, могу, — он произнес это так тихо, что я чуть не пропустила. Потом вздохнул, снова приняв вид усталого, многострадального отца. — Но я не хочу применять силу, Анна. Ты — моя дочь. Пусть и приемная. Я предлагаю тебе выбор.

 

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать весь идиотизм этой фразы. «Выбор». Пока я сидела взаперти.

 

— Какой же? — спросила я, уже зная, что ничего хорошего он не предложит.

 

— Ты выходишь за Лидриха. Ты становишься принцессой. Ты живешь в роскоши, которую тебе и не снилось. Ты забываешь обо всем этом, — он махнул рукой, словно говоря о досадной неприятности. — Или…

 

Он снова замолчал, наслаждаясь моментом.

 

— Или? — мне удалось подняться на ноги. Я стояла, пошатываясь, как пьяная.

 

— Или я буду вынужден предложить принцу другую невесту. Более… соответствующую его статусу по крови. Милу.

 

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как угарный газ. Комната поплыла перед глазами.

 

— Ты с ума сошел, — прошептала я. — Она не переживет этого. Она…

 

— Она моя дочь, — перебил он меня, и в его глазах мелькнуло нечто настоящее, нечто ледяное и беспощадное. — И ее долг — послужить укреплению нашего рода. Как и твой. Раз уж ты считаешь себя частью этой семьи.

 

Это был не выбор. Это был ультиматум, оформленный в виде издевательства. «Спаси сестру, пожертвовав собой». Красиво. Пафосно. И абсолютно бесчеловечно.

 

— Он ее убьет, — выдохнула я. Слухи о забавах Лидриха были слишком живучими и слишком подробными, чтобы быть просто сплетнями.

 

— Возможно, — Барагос пожал плечами, как если бы речь шла о прогнозе погоды. — А возможно, ее хрупкость тронет его сердце. Кто знает. Это будет ее судьба. Или твоя. Выбирай.

 

Он встал и подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим вином и холодным металлом.

 

— Ты сильная, Анна. Выносливая. С характером. С тобой он… поиграется, и ему надоест. А Мила… — он покачал головой, делая скорбное лицо. — Мила сломается в первую же неделю. Ты же не хочешь смерти сестры? После всего, что я для тебя сделал?

 

«После всего, что я для тебя сделал». Посадил в клетку. Надел кандалы. Назвал дочерью для отвода глаз.

 

Я смотрела на него, и во рту был вкус пепла. Ненависть была такой острой, что я физически чувствовала ее вкус.

 

— Ладно, — прошипела я. Слово вырвалось против моей воли, обжигая губы. — Ладно. Я сделаю это.

 

Торжество в его глазах было мгновенным и безобразным. Он достиг цели.

 

— Умная девочка, — он потрепал меня по щеке, как собачонку. Я отшатнулась, как от удара. — Готовься. Принц принц прибудет через 2 месяца.

 

Он вышел, оставив дверь открытой. Символично. Теперь моя тюрьма была везде. Весь этот замок. Весь этот мир.

 

Я подошла к открытому окну и вдохнула холодный воздух. Где-то там, вдалеке, были Поющие Леса. Место, где я иногда чувствовала себя почти свободной.

 

— Отлично, — пробормотала я беззвездному небу. — Итак, вариант первый: выйти замуж за садиста. Вариант второй: стать причиной смерти единственного человека, который ко мне по-доброму относится. Что же выбрать, что же выбрать… О, да у меня просто разбегаются глаза от перспектив!

 

Я схватила первый попавшийся под руку кубок со стола и швырнула его в стену. Бронза звонко ударилась о камень и покатилась по полу.

 

Выбора не было. И это бесило больше всего.

Анна

Итак, план «А» — смириться и стать пушечным мясом для принца-садиста — был единогласно признан идиотским. В основном мной. И поскольку других добровольцев на роль жертвы не нашлось, пришлось срочно разрабатывать план «Б».

 

План «Б» был, скажем так, не сильно лучше. По сути, он заключался в одном слове: бежать.

 

Куда? Неважно. Зачем? Неважно. Главное — подальше от этого цирка уродов с его клоуном-распорядителем в лице Барагоса. Пусть его «высшие интересы» подавятся им сами.

 

Решение созрело ночью, после двух дней затворничества, в течение которых я извела все запасы еды, принесенные дрожащей служанкой, и обдумала примерно семьсот тридцать четыре способа отравления свадебного пирога. Все они были признаны несостоятельными, так как отравить всю свиту принца, включая коней, у меня просто не хватило бы яда.

 

Над замком повисла зловещая тишина, предвещавшая приезд «жениха». Воздух звенел от напряжения. Идеальные условия для того, чтобы сделать ноги.

 

Я оставила Миле записку. Короткую, безличную. «Уезжаю. Не ищи. Будь здорова». Солгала в последнем пункте. Мы обе знали, что она не будет здорова. Но иначе она побежала бы за мной, а мне было нужно, чтобы она осталась. В относительной безопасности. Пока я не придумаю, как вытащить и ее из этой помойной ямы.

 

Пробраться через спящий замок оказалось до смешного просто. Стража дремала, потирая замерзшие руки. Видимо, никто не ожидал, что ценный «приз» добровольно сбежит из теплой клетки в холодную ночь. Идиоты.

 

Ноги сами понесли меня по знакомой, вытоптанной за два года тропинке. Не к воротам — это было бы слишком очевидно. А туда, где кончались владения Барагоса и начиналось нечто другое. Нейтральная территория между королевством Серебряный Престол и землями орков. В Поющие Леса.

 

Это место стало моим тайным убежищем. Единственным, где я могла дышать полной грудью, не чувствуя на себе оценивающих взглядов слуг или тяжелого, просчитывающего взгляда «отца». Где я могла быть просто… Анной. Кем бы она ни была.

 

И вот он, мой личный краешек свободы — небольшое озерцо, спрятанное в чаще. Вода в нем была всегда чистой и странно теплой, даже зимой, благодаря подземным ключам. А деревья вокруг, огромные и древние, стояли плотной стеной, надежно укрывая от всего мира.

 

Я приходила сюда, когда тоска по чему-то неведомому становилась невыносимой. Когда сарказм уже не спасал, а хотелось просто кричать. Здесь я могла позволить себе быть слабой. Здесь я втайне от всех пыталась тренироваться, повторяя смутно всплывавшие в памяти движения с палкой вместо рапиры. Здесь я просто сидела на берегу и смотрела на воду, пытаясь поймать в ней обрывки лиц, которые не могла вспомнить.

 

Это было мое место. Единственное, что принадлежало лично мне в этом мире.

 

И сейчас Леса встретили меня знакомым, тревожным шепотом. Деревья, словно старые друзья, расступились, пропуская меня в свои владения. Здесь пахло свободой. Или мне так хотелось думать.

 

Я шла, не разбирая дороги, подгоняемая адреналином и слепой яростью. Наконец я вышла к воде. И тут меня накрыло.

 

Отчаяние. Беспомощность. Ярость. Все сразу. Дрожь бьет не от холода, а от осознания полного, абсолютного тупика. Я сбежала. А что дальше? Умереть с голоду в лесу? Или… вернуться? Смириться?

 

— Нет! — я крикнула в ночь, и эхо издевательски повторило мой крик моему же единственному безопасному месту. — Нет, черт возьми! Нет!

 

Я упала на колени на холодный влажный мох у самой кромки моего озера и вцепилась в эти проклятые браслеты. Впервые — не с тихим отчаянием, а с лютой, бешеной ненавистью.

 

— Снимитесь! — прошипела я им, дергая что есть сил. Металл больно впивался в кожу, оставляя красные полосы. — Ну же! Вы же должны меня защищать, так защитите! Сделайте что-нибудь!

 

Я искала хоть какую-то защелку, хоть малейшую трещинку. Ничего. Идеально отполированная, монолитная поверхность. Как и вся моя жизнь сейчас — гладкий, отполированный до блеска тупик.

 

— Да что же вы такое?! — я замахнулась и изо всех сил ударила браслетом о выступающий камень у воды.

 

Раздался оглушительный лязг. Искры боли пронзили руку до самого плеча. По камню поползла тонкая трещина. По браслету — ни царапины.

 

Я била снова и снова. Лязг, боль, снова лязг. Слезы злости текли по щекам, но я даже не замечала их.

 

— Отпустите меня! Я не хочу! Я не буду его! Я не вещь!

 

Отчаянный крик сорвался с губ. И в тот же миг я почувствовала это.

 

Покалывание. Слабый, едва уловимый разряд, пробежавший от запястья до локтя. Браслеты… загорелись.

 

Тусклым, холодным синим светом засветились те самые серебристые руны. Они пульсировали в такт бешеному стуку моего сердца. Воздух вокруг руки затрепетал, зашумел, хотя ветра не было. Вода на озере внезапно покрылась рябью.

 

Я замерла, затаив дыхание, смотря на это диковинное, пугающее свечение. Сердце колотилось где-то в горле. Это что, сработало?!

 

Я снова, уже с надеждой, рванула браслет. Нет. Он не поддался. Свечение стало слабеть, руны потухли, оставив после себя лишь легкое, едва заметное тепло и щемящее чувство пустоты. Вода успокоилась.

 

Я сидела на холодной земле у своего озера, вся взъерошенная, с грязным лицом и больными руками, и смотрела на эти черные, немые обручья. Они снова были просто холодным металлом. Даже здесь, в моем единственном месте силы, они были сильнее. Моя маленькая, отчаянная вспышка ярости ничего не изменила.

 

— Ну конечно, — хрипло рассмеялась я, чувствуя, как истерика подкатывает к горлу. — Сигнализация сработала прямо в штаб-квартире партизана. «Хозяин, ваша вещь пытается сбежать». Молодцы. Очень полезная функция.

 

Я плюхнулась на спину на мягкий мох и уставилась в черное небо между ветвей. Где-то там были звезды. Чужие звезды чужого мира, которые я так часто рассматривала здесь, мечтая о чем-то невозможном.

 

— Ладно, — прошептала я им. — Допустим, выиграли этот раунд. Но игра еще не окончена. Если я стану чьей-то собственностью, то только своей собственной.

 

План «Б» провалился. Пора было придумывать план «В». А для этого нужно было вернуться. В свою клетку. Сделать вид, что я смирилась.

 

Самая отвратительная часть побега — это дорога обратно.

Торд

Ветер гулял по Седым Скалам, завывая в бесчисленных пещерах и расщелинах Логова Рока. Для моих сородичей это был просто шум. Фоновый, привычный, как собственное дыхание. Для меня же в этом шуме была музыка. Или… карта. Карта мира, по которой я читал настроение стихий, приближение бурь, передвижение стад.

 

А сегодня в эту музыку вплелась фальшивая нота.

 

Я стоял на краю каменного балкона, вмурованного в скалу на уровне облаков, и смотрел, как последние лучи солнца догорают на зубцах дальних гор. В руке я сжимал рукоять топора, привычным жестом проверяя баланс. Не для войны. Просто для ощущения твердости. Вес холодного железа успокаивал ум, отточенный не годами, а десятилетиями битв, предательств и тяжелых решений.

 

Меня зовут Торд. Вождь Объединенных Племен Седых Скал. Мой титул не дань крови — я вырвал его в бою, заслужил в походах и скрепил клятвами старейшин. Я собрал разрозненные, воющие друг с другом кланы орков в кулак, который теперь был способен постоять и за себя, и за свою землю. Мы не искали войны с людьми. Хрупкий мир, установленный после последней кровавой бани, нас устраивал. Но мир — это не дружба. Это готовность к войне, которую отложили на завтра.

 

Мои мысли прервал тихий, но уверенный шаг за спиной. Я не обернулся. Я знал эту походку.

 

— Говори, Магда, — произнес я, не отрывая взгляда от темнеющих долин.

 

Шаманка подошла и встала рядом, опираясь на посох, увенчанный клыком снежного барса. Ее сморщенное, как печеное яблоко, лицо было серьезным.

 

— Ветер принес странные вести, Вождь, — ее голос был скрипучим, как трение камня о камень, но в нем была сила, не уступающая моей. — Из долины. С нейтральных земель.

 

Я нахмурился. Нейтральные земли — это головная боль. Ничья территория, где постоянно творится какая-то чертовщина.

 

— Опять бандиты? Или эльфийские шпионы пьянствуют у горячих источников? — я уже мысленно отдавал приказ отправить туда патруль для устрашения.

 

— Нет. Нечто иное. — Магда повернула ко мне свое слепое, затянутое бельмом око. Она не видела солнца, но видела нити судьбы. Или так всем казалось. — Ветер там… болеет. Ранен. Он мечется и стонет. Как зверь в капкане.

 

Метафоры шаманов всегда действовали мне на нервы. Я предпочитал прямые удары.

 

— Конкретнее.

 

— Сила. Дикая. Чужая. Она прорывается сквозь что-то. Сквозь оковы. Она зовет о помощи. Но не словами. Чувством. Болью. Гневом.

 

Я повернулся к ней, скрестив руки на груди. Холодный ветер трепал мои дреды.

 

— Человеческие дела? Их магия? — предположил я. Людские маги всегда были источником проблем.

 

Магда покачала головой.

 

— Не их слабая, книжная сила. Это… древнее. Как дух горы. Но моложе. И яростнее. Как первый ураган при смене сезонов. Она не принадлежит этому месту. Она… потерялась.

 

В ее словах прозвучала неподдельная жалость. Это задело меня. Магда не жалела слабых. Значит, эта сила не была слабой. Она была в беде.

 

— Где? — спросил я уже другим тоном. Дежурный интерес сменился вниманием охотника, учуявшего странный, незнакомый след.

 

— У озера в Поющих Лесах. Там, где старые деревья говорят с луной.

 

Я мысленно прикинул путь. День скачки на варге по горным тропам. Не ближний свет. Отвлекаться от дел на такой срок — безрассудство.

 

— Прикажешь отряду проверить? — Это был разумный шаг. Осторожный. Вождеский.

 

Магда снова покачала головой. Ее слепой взгляд уперся в меня с невероятной интенсивностью.

 

— Нет, Торд, сын Грома. Это должен проверить ты.

 

— Я? — я не смог сдержать удивленного хрипа. — Я — Вождь. У меня есть дела поважнее, чем трястись в седле за призраками, которые приснились шаману.

 

— Это не призрак, — ее голос стал твердым, как гранит наших скал. — Это знак. Для тебя. Ветер зовет тебя. Только тебя.

 

Она сказала это с такой непоколебимой уверенностью, что спорить было бесполезно. Да и… что-то внутри меня уже отозвалось на этот зов. То самое чутье полководца, что не раз спасало мне жизнь, тихо зашептало, что старуха права. Это было важно.

 

Я вздохнул, смирившись с неизбежным. Не впервые судьба тыкала меня мордой во что-то неприятное, но необходимое.

 

— Хорошо, — буркнул я. — Но если это окажется заблудившаяся овечка какого-нибудь человеческого лорда, я выставлю тебя на смех перед всем советом.

 

Магда усмехнулась, обнажив беззубые десны.

 

— Овечка… да. Та, что может сокрушать скалы. Иди, Вождь. И будь готов. То, что ты найдешь… изменит все.

 

Я не стал спрашивать, что она имела в виду. Ответа, кроме очередной загадки, я бы не получил.

 

День.

День в седле, под пронизывающим горным ветром. День, за который я успел мысленно проклясть Магду, ее пророчества и этот дурацкий ветер раз сто. Я проклинал себя за то, что поддался на ее россказни и бросил племя ради дикой погони.

 

Но с каждым часом пути мое раздражение сменялось растущим внутренним напряжением. Шаманка не ошиблась. Здесь, в глубине нейтральных земель, творилось что-то неладное. Воздух вибрировал, как натянутая тетива перед выстрелом. Дичь попадалась редко, будто животные чувствовали незваного гостя и разбегались. Даже деревья в этих частях Леса стояли как-то иначе — не спокойные и древние, а настороженные, будто прислушиваясь к чему-то.

 

К вечеру я уже не сомневался. Я шел по следу. Не звериному. Не человеческому. Чему-то третьему. Этому вибрирующему от ярости и боли эху в воздухе.

 

И когда я наконец почувствовал влажное дыхание озера и услышал звенящую, гнетущую тишину, я понял — я опоздал. Охота была окончена, и добыча ушла.

 

Я бесшумно соскользнул со спины варга и жестом приказал ему остаться. Замирая в тени исполинских сосен, я вышел на берег.

 

Никого. Только легкий пар стелился над теплой водой, да сумерки быстро сгущались между деревьями.

 

Но следы были повсюду.

 

Помятый мох на том месте, где кто-то сидел или падал на колени. На камне у кромки воды — свежие, темные зазубрины и сколы. Металл о камень. Я провел пальцем по шероховатому повреждению. Сильный удар. Не один.

 

И потом… я почувствовал это. Легкое, едва уловимое покалывание в воздухе. Остаточная энергия. Та самая, о которой говорила Магда. Дикая, чужая, яростная. Она висела здесь, как запах грома после бури. И в ней безошибочно читались отчаяние и бессильная ярость.

 

Я сделал медленный круг, вглядываясь в землю. И нашел его. След. Небольшой, изящный след босой человеческой ноги, уходящий обратно в сторону владений людей.

 

Так. Значит, «овечка» была здесь. И она была в ярости. И она ушла обратно в свою клетку. Добровольно? Или ее нашли?

 

...Я стоял на пустом берегу, и странное чувство опустошения смешивалось с жгучим любопытством. Я пришел по зову и нашел лишь эхо. Эхо чужой боли.

 

— Ну что ж, — пробурчал я в наступающую темноту. — Показала хвост и исчезла. Хорошо играешь в прятки, незнакомка.

 

Но игра только начиналась. Теперь я знал, что она существует. И что она где-то рядом. Этого было достаточно. Уезжать сейчас, проскакав полдня — значило бы признать свое поражение. Нет. Охотник должен знать терпение.

 

Я свистнул варгу, который терпеливо ждал в кустах.

— Не уйдешь, — пообещал я пустому месту. — Рано или поздно ты снова позовешь. А я буду ждать.

 

Я разбил лагерь там же, на берегу, вдалеке от следов, но так, чтобы видеть и озеро, и тропу. Небольшой костер, шкура под бок, топор наготове. Серый Тень свернулся у моих ног, навострив уши, улавливая каждый шорох ночного леса.

 

Я не ожидал, что она вернется этой же ночью. Это было бы слишком глупо с ее стороны. Но я ждал... чего-то. Какого-нибудь знака. Еще одного всплеска той странной силы, что витала в воздухе, как запах озона после грозы.

 

Я сидел, прислонившись спиной к стволу древней сосны, и вслушивался в ночь. В привычный шепот Поющих Лесов теперь вплетался новый мотив — тревожный, полный недосказанности. Я закрыл глаза, пытаясь прочитать его, как читал настроение ветра над своими скалами.

 

Кто ты? Что заставило тебя так яростно сражаться с камнями? И почему, черт возьми, ты сбежала обратно?

 

Вопросов было больше, чем ответов. Но одно я чувствовал точно — Магда не ошиблась. То, что побывало здесь, было сильным. Раненым и загнанным в угол, но сильным. И это представляло интерес.

 

Я не нашел ее сегодня. Но я уловил ее запах — букет ярости, отчаяния и чего-то неузнаваемо-чужого. Этого пока было достаточно.

 

Завтра я вернусь в Логово. Но я теперь я знал, куда стоит направить своих лазутчиков. Охота только начиналась.

Анна

Еще сутки в клетке. Сутки унизительного молчаливого одобрения, притворных улыбок служанкам и ледяных взглядов, которыми я обменивалась с Барагосом за ужином. Он был доволен. Его сломанная игрушка вернулась в коробку.

 

А внутри все кипело. Ярость, которую я не могла выплеснуть, превращалась в токсичный пар, отравляющий все внутри. Мне нужно было пространство. Воздух. Одиночество. Или я начну разбирать свою комнату по камешкам и швырять ими в портреты предков Барагоса.

 

Поэтому, когда замок окончательно затих, погрузившись в сонное самодовольство, я снова сделала ноги. На этот раз — тихо, как тень. Мне было плевать. Если меня поймают, я просто объявлю, что пошла искать лучшие виды для будущих свадебных портретов. Пусть порадуются моей «инициативе».

 

Мой берег. Мое озеро. Оно встретило меня тем же тревожным шепотом, что и прошлой ночью. Но теперь в этом шепоте была не только моя боль. Было ощущение, что лес… насторожился. Прислушивается. Я отбросила это ощущение как плод расшатанных нервов.

 

Я шла к воде, сдирая с себя платье — еще одно ненавистное подтверждение моего статуса «вещи». Я скинула его на мох и осталась в одной тонкой рубашке. Ночь была теплой, вода — манила.

 

— Ну что, водичка, — обратилась я к озеру. — Снова я. На этот раз без истерик с битьем посуды. Только тихий, интеллигентный нервный срыв.

 

Я зашла в воду по колено. Теплая, почти горячая вода обняла кожу, и я закрыла глаза, вдыхая влажный, терпкий воздух. На секунду мне показалось, что я чувствую чье-то присутствие. Тяжелый, внимательный взгляд. Я резко обернулась, вглядываясь в сумрак меж деревьев.

 

Ничего. Только луна пробивалась сквозь листву, отбрасывая причудливые тени.

 

— Паранойя, — вздохнула я. — Новый мой друг. Очень приятно.

 

Я отбросила страх и, не раздумывая больше, нырнула с головой в темную воду.

 

Торд

Она вернулась.

 

Я не видел ее, но почувствовал. Воздух снова затрепетал, зазвенел тем самым напряжением, что сводило с ума. Только сейчас вибрация была не яростной, а… усталой. Горькой. Как эхо после бури.

 

Я замер в тени, слившись со стволом векового дуба, в двадцати шагах от воды. Мой варг, Серый Тень, затаился рядом, не издавая ни звука. Охотник должен уметь ждать.

 

И вот она появилась. Она шла медленно, понуро, словно ее вела под руки невидимая стража. Ее плечи были ссутулены, а в лунном свете ее лицо казалось бледным и потерянным.

 

Я ожидал много чего. Воина. Беглянку. Колдунью. Но не это хрупкое, изможденное существо, которое начало разговаривать с озером. Я не разобрал слов, но тон был знакомым — саркастичным, усталым. 

Она начала раздеваться. Я отвел взгляд, следуя древнему закону чести. Но потом… любопытство взяло верх. Она была загадкой. А загадки нужно изучать.

 

Я смотрел, как она стоит у воды, как ее тонкая фигура напряжена, а взгляд мечется по лесу. Она почуяла меня. Чутьем дикого зверя. Интересно.

 

Потом она нырнула. Вода сомкнулась над ней беззвучно.

 

Я ждал. Десять секунд. Двадцать. Слишком долго.

 

Инстинкт заставил меня сделать шаг вперед из тени.

 

И в этот момент она вынырнула.


Анна

Вода смыла часть напряжения. Я всплыла, откинула мокрые волосы с лица и…

 

Увидела его.

 

На берегу, в двух шагах от моей одежды, стоял он.

 

Не человек. Орк. Но не в привычном представлении — уродливый громила с дубиной. Нет. Это был… монумент. Изваяние из оливковой кожи и напряженных мускулов, отлитое в лунном свете. Высокий, на две головы выше меня. Его лицо было испещрено шрамами, а один, тонкий и белый, пересекал губы, придавая его и без того суровому лицу жестокое выражение и как будто ухмылку. Из темноты на меня смотрели два осколка зимнего льда — его глаза.

 

Но самое жуткое — он был абсолютно бесшумен. Как призрак. Он стоял и смотрел. И в его взгляде не было ни злобы, ни угрозы. Был лишь холодный, невероятно интенсивный интерес.

 

Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом выскочило в горло. Кровь ударила в виски. Испуг, дикий и животный, сменился чистейшей, кристальной яростью. Это мое место! Мое единственное убежище!

 

— Боже мой, — выдохнула я, делая широкие глаза. — Служба доставки? Или местный туроператор решил предложить мне экскурсию «Ночные страшилки Поющих Лесов»? Извините, не заказывала. Уже есть один корпоративный монстр по имени Барагос, спасибо.

 

Торд

Она вынырнула. Вода стекала с ее каштановых волос, с ее бледной кожи. Лунный свет зацепился за капли на ее ресницах и на родинке над губой. Она была… хрупкой. Как стеклянная фигурка. Пока не открыла рот.

 

Ее голос, резкий и полный ядовитого сарказма, ударил по мне с неожиданной силой. Ни страха, ни подобострастия. Чистая, концентрированная дерзость. Уголок моего рта непроизвольно дернулся. Шрам на губе напрягся.

 

«Служба доставки». «Туроператор». Я не все слова понял, но тон был ясен. Она метала в меня стрелы, отточенные на языке, которого я не знал.

 

Я сделал шаг к воде. Всего один. Не угрожающе.

 

— В лесах не заказывают, — прорычал я на ее языке. Мой голос прозвучал глухо, непривычно. — Здесь или охотятся, или становятся добычей. Ты что?

 

Я видел, как она сглотнула. Видел, как напряглись ее пальцы под водой. Но ее взгляд не дрогнул. Напротив, в ее глазах вспыхнули зеленые огоньки.

 

Анна

Его голос. Боги. Он был похож на скрежет валунов в горной осыпи. Низкий, вибрирующий. Он говорил на моем языке, но звучало это… дико. И чертовски притягательно.

 

*Ты что?* — спросил он.

 

— Я? — я сделала наивное лицо. — Я — призрак прошлого, которого не пригласили на ужин. А ты? Местный критик, оценивающий качество моего заплыва? Надеюсь, ставки высоки.

 

Он издал короткий, похожий на покашливание звук. То ли насмешка, то ли удивление.

 

— Ты много говоришь, — заметил он. Его ледяной взгляд скользнул по моим плечам, по шее, и задержался на запястьях. На этих проклятых браслетах.

 

Я инстинктивно опустила руки под воду. Ирония ситуации не ускользнула от меня: я стою почти голая перед незнакомым дикарем, а смущаюсь из-за украшений.

 

— Это чтобы не скучать, — парировала я. — Когда тебя собираются съесть, этикет требует поддержать беседу. Или у вас в обычаях сразу накидываться на дам, не спросив имени? Очень невежливо.

 

Торд

Она пыталась спрятать браслеты. Интересно. Значит, в них и был ключ. В них была ее тайна.

 

Ее слова были как танец с клинками — опасные и красивые. Она фехтовала языком, как воин мечом. Это было… восхитительно.

 

— Имена для друзей, — ответил я. — Врагам они не нужны. Мы враги?

 

Она замерла на секунду, и я увидел, как в глубине ее глаз снова мелькнула та самая золотая искра. Сила. Она была там, глубоко внутри, и она реагировала на меня.

 

— О, я еще не решила, — она откинула голову, и вода снова плеснулась. — Пока что вы ведете себя как крeпкий середнячок в рейтинге «Надоедливые твари, встреченные мной в лесу». Обогнали летучую мышь, которая запуталась в моих волосах, но до семейства скунсов вам еще пилить и пилить.

 

Я не знал, кто такие «скунсы» и почему их нужно пилить, но по тону было ясно, что это не комплимент. И что она абсолютно бесстрашна. Или абсолютно безрассудна.

 

Я не сдержал короткого, хриплого смеха. Он вырвался против моей воли.

 

— Ты странная, — констатировал я. Это была высшая форма одобрения в моем лексиконе.

 

— О, это еще цветочки, — она фыркнула. — Ягодки вы еще не пробовали. Советую не торопиться.

 

Мы замолчали. Тишина повисла между нами, напряженная, густая. Она все еще была в воде. Я все еще на берегу. И ни один из нас не собирался уступать.

 

Анна

Тишина затягивалась. Вода, еще недавно такая теплая, начала казаться прохладной. Мурашки побежали по коже. Этот молчаливый гигант не собирался уходить! Он просто стоял и смотрел, словно ожидая, что я сделаю следующий ход.

 

— Что, — наконец не выдержала я, — устраиваете конкурс на самую стойкую статую? Поздравляю, вы в финале. Приз — разочарованная женщина, которая замерзает.

 

Он не ответил. Только брови чуть приподнялись. Черт возьми, он наслаждался этим!

 

Серьезно? Мне теперь тут плавать до рассвета? Ждать, пока он не свалится от скуки? Или пока я не превращусь в сосульку?

 

Ярость снова закипела во мне, на этот раз от безысходности. Ладно. Хочешь зрелищ? Получишь.

 

— Ну, смотрите, не обляпайтесь, — бросила я с вызовом и, гордо вскинув подбородок, пошла к берегу.

 

Вода сопротивлялась, цеплялась за меня, но я шла, не снижая темпа, пытаясь сохранить остатки достоинства. Выходя на сушу, я почувствовала, как моя мокрая рубашка прилипла к телу, подчеркивая каждую линию, а на коже выступают мурашки — и от холода, и от его пристального взгляда. Он смотрел, не отрываясь. Его ледяные глаза скользили по мне, изучая каждую деталь, каждый нерв, вздрагивающий от холода и ярости.

 

Я прошла мимо него, стараясь не смотреть в его сторону, и наклонилась, чтобы подобрать платье. Руки дрожали. От холода. Только от холода.

 

— Доволен? — бросила я через плечо, сжимая в пальцах мокрую ткань. — Полюбовались местной диковинкой? Можете бежать рассказывать друзьям.

 

Я повернулась к нему, готовая к насмешке, к грубости, к чему угодно.

 

Но он не смеялся. Он смотрел на меня все с тем же невыносимо серьезным, изучающим выражением лица. И в его взгляде читалось не вожделение и не насмешка. А… понимание. Как будто он видел не просто полураздетую девушку, а ту клетку, в которой она томилась. Как будто он видел *меня*. И это было в тысячу раз страшнее.

 

— Нет, — наконец проговорил он своим низким, вибрирующим голосом. — Не могу.

 

Я застыла, не в силах вымолвить слово.

 

— Не могу рассказать, — пояснил он. Потом его взгляд упал на браслеты, которые я уже не могла скрыть. — Твои оковы… они кричат так громко, что заглушают все остальное.

 

Он развернулся и отошел к краю поляны. Присев на корточки, он стал методично, с неожиданной ловкостью, собирать хворост для костра. Через мгновение между его ладонями уже трещал и разгорался аккуратный огонек.

 

— Замерзнешь, — кивнул он на пламя, не глядя на меня. Сказал это просто, как констатацию факта. Без насмешки, без приглашения. Просто… констатация.

 

И продолжил молча разводить огонь, словно я была всего лишь частью пейзажа. Девушка в мокрой рубашке с оковами на руках. Ни больше, ни меньше.

 

Я стояла, сжимая в руках свое платье, и чувствовала, как жар от разгорающихся поленьев начинает согревать мою ледяную кожу. И как его последние слова — «твои оковы кричат» — жгут меня изнутри сильнее любого огня.

Анна

Я стояла как вкопанная, с комом платья в руках, и чувствовала, как по моей спине бегут мурашки — не только от ночной прохлады, но и от его слов. *Твои оковы кричат.* Казалось, само воздух вибрирует от этой фразы, и каждый нерв в моем теле отзывается на низкий тембр его голоса.

 

Он сидел у своего костра, повернувшись ко мне спиной — мощные плечи напряжены под тонкой льняной рубахой. У его ног, сливаясь с тенями, лежал тот самый огромный лохматый зверь — варг. Его желтые глаза, узкие и умные, были прикованы ко мне. В них читалось не просто любопытство, а какое-то древнее знание. 

 

— Что, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, — теперь вы еще и по совместительству костровой? Универсальный солдат. Ищете потерявшихся принцесс, разводите огоньки, держите при себе зубастого друга… Что дальше? Будете суп варить из шишек?

 

Я сняла мокрую рубашку и натянула платье. 

Он не обернулся. Только мышцы на его спине играли под тканью. Варг насторожил уши, и его нос вздрогнул, словно он учуял мой страх, смешанный с чем-то еще… чем-то опасным и сладким.

 

— Шишки невкусные, — прорычал он в ответ. Голос его был как глухой удар по барабану — он отзывался где-то глубоко внутри меня. — Серый не одобрит. — Это он про зверя.

 

Я сделала несколько шагов к костру, осторожно обходя зверя. Тепло было соблазнительным, но еще соблазнительнее была близость к нему. К этому дикому, необузданному орку, от которого исходила такая сила, что воздух вокруг него казался гуще.

 

— Ну, раз уж вы тут взяли на себя роль моего спасителя от переохлаждения, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как соски затвердели от холода и… чего-то еще под его тяжелым взглядом, — может, на этом ваша благотворительность не закончится? Может, знаете, как снять эти… кричащие аксессуары? А то они немного портят ансамбль.

 

Наконец он повернул голову. Огонь играл на его жестких чертах, делая шрамы глубже, а глаза — еще более пронзительными. Варг лениво зевнул, обнажив ряды устрашающих зубов, но в его взгляде читалось скорее любопытство, чем угроза.

 

— Не знаю, — честно сказал он. Его взгляд упал на мои запястья, и мне показалось, что я чувствую призрачное прикосновение к коже. — Но кричат они не от боли. От гнева.

 

Я фыркнула, пытаясь скрыть дрожь, пробежавшую по телу.

 

— О, отлично! Теперь вы еще и переводчик с языка магических украшений. Много работы у вас тут, в лесу.

 

Я подошла еще ближе и села на корточки напротив него, по другую сторону костра. Пламя было между нами, но я чувствовала его жар на своей коже — или это был жар от его взгляда? Я смотрела на него сквозь дрожащий воздух, и сердце бешено колотилось в груди.

 

— Послушайте, — начала я, и голос мой звучал хрипло. — Меня выдают замуж за принца-садиста. Он… коллекционер. Коллекционер невинностей и чистых игрушек. — Я сделала паузу, видя, как его глаза сузились. В них мелькнуло что-то темное, опасное. Что-то, от чего по спине побежали мурашки. — Представьте его лицо. Его ярость. Его унижение, когда он узнает, что его драгоценная вещь уже… испорчена. Что ее уже кто-то опробовал. И не какой-нибудь придворный хлыщ, а… — я обвела его взглядом с ног до головы, чувствуя, как между нами натягивается невидимая нить напряжения, — дикарь. Существо, в тысячу раз более опасное и сильное, чем он.

 

Я подняла подбородок, вкладывая в свои слова всю свою горькую, ядовитую надежду, всю отчаянную смелость.

 

— Так вот. Я предлагаю вам сделку. Вы получаете меня. А я получаю зрелище — как этот ублюдок корчится от ярости. Оно того стоит, поверьте.

 

Торд

Ее слова обрушились на меня, как удар тарана. Кровь ударила в голову, горячая и густая. Серый, почуяв мое напряжение, тихо заворчал, но остался на месте.

 

Она сидела напротив, вся напружинившаяся, как загнанная лань, готовая либо бежать, либо броситься на врага. Огонь играл в ее мокрых волосах, делая их темным золотом. Ее глаза горели — не слезами, а тем самым внутренним огнем, что я чувствовал в ней с первого взгляда. В них была ярость. Боль. И такая сила, что перехватывало дыхание.

 

И было в ней что-то еще… что-то, что заставляло мою кровь петь древнюю, дикую песню. Что-то, что будило во мне не только желание защитить, но и желание обладать. Взять. Сделать своей.

 

— Нет, — вырвалось у меня. Слово прозвучало жестко, как приказ самому себе. Серый прижал уши, уловив мой тон.

 

Ее глаза расширились от изумления. Она явно ожидала другого ответа.

 

— Что значит «нет»? — ее голос дрогнул. — Это же идеально!

 

— Ты хочешь мести, — поправил я, чувствуя, как мышцы на спине напрягаются. — А я не стану твоим орудием.

 

— Почему? — она вскочила на ноги. Серый приподнял голову, следя за ее резкими движениями. — Одна ночь! Всего одна ночь!

 

— Он не избавится от тебя, — я поднялся ей навстречу, чувствуя, как между нами пробегают искры. Серый встал рядом со мной, молчаливой грозной тенью. — Он сделает тебе больно. Сильнее.

 

— Меня уже ничто не спасет! — ее голос сорвался. Серый оскалился, но по моей команде замер. — Так пусть я хоть получу от этого удовольствие! Я заслужила это!

 

Она замолчала, тяжело дыша. Слезы блестели на ее ресницах, и мое сердце сжалось от странной боли. Я видел не только ее гнев. Я видел ту боль, что пряталась за ним. Ту хрупкость, что она так яростно пыталась скрыть.

 

Мы смотрели друг на друга через костер — она, вся в гневе и дрожи, я — чувствуя, как во мне борются два зверя. Один хотел притянуть ее к себе, ощутить вкус ее кожи на своих губах, заставить ее забыть обо всем на свете. Другой — более мудрый, более древний — знал, что это будет не правильно.

 

— Нет, — повторил я, и в моем голосе прозвучала вся моя воля. — Я не позволю тебе использовать себя так. Ты заслуживаешь большего.

 

Она отступила на шаг, словно я ударил ее. Вся ее бравада испарилась, оставив лишь уязвимость. Даже Серый, почуяв ее отчаяние, перестал скалить зубы и лишь наклонил голову набок.

 

Она долго смотрела на меня, и в ее глазах читалась такая боль, такая неуверенность, что я почувствовал желание просто взять ее в охапку и унести отсюда. Унести в свое логово и спрятать ото всех.

 

И тогда ее губы дрогнули, и она прошептала вопрос, который прозвучал как последний, отчаянный крик ее угасающей самооценки:

 

— Я что… не красивая?

 

Воздух застыл. Даже костер будто перестал трещать. Только ее вопрос висел между нами, полный такой наивной, такой ранящей неуверенности, что у меня сжалось сердце.

Торд

Ее вопрос повис в воздухе, хрупкий и ранимый, как она сама. «Я что… не красивая?» В этих словах было столько боли, что все мои доводы рухнули. 

 

Я закрыл расстояние между нами одним шагом. Мои пальцы грубо, но нежно смахнули слезы с ее щек.

 

— Ты ослепительна, — прорычал я, голос хриплый от сдерживаемой страсти. — Как молния в ночи. Яркая, жгучая.

 

Я притянул ее к себе и захватил ее рот своим в поцелуе, который был не вопросом, а утверждением. Ответом на все ее вопросы.

Она ответила с такой же яростью, с такой же жадностью. Ее руки вцепились в мои волосы, тело прижалось ко мне, и я почувствовал, как она дрожит каждым мускулом.

 

Это была битва. Битва двух одиноких душ.

 

Я сорвал с нее платье. Она была прекрасна в лунном свете — хрупкая и сильная одновременно. 

Я опустил ее на мягкий мох у костра, накрывая своим телом. Серый, фыркнув, отошел в тень.

 

— Не бойся, — прошептал я, чувствуя, как трепещет ее тело подо мной.

 

Анна

Его поцелуй был ураганом. Он сметал все — страхи, ярость, боль. Оставалась только всепоглощающая потребность в нем.

 

Когда его губы коснулись моей кожи, я перестала думать. Чувствовала грубые руки на моей талии, тепло его тела, дикий запах его кожи — кожи воина, зверя.

Он был таким сильным. И таким бережным. Каждое прикосновение было властным и восхищенным. Он смотрел на мое тело как на сокровище.

 

— Ты так идеальна, — прошептал он, и слова были ласковым ожогом.

 

И тогда он опустился между моих ног. Его взгляд был таким интенсивным, что у меня перехватило дыхание.

 

— Что ты... — я начала, но слова застряли в горле.

 

Он не ответил. Только приник губами к самому сокровенному месту, и мир перевернулся.

 

Торд

Ее вкус сводил с ума. Сладкий, как дикий мед, с горьковатым привкусом соли и страсти. Я пил ее, как жаждущий источник, чувствуя, как трепещет ее тело под моими губами. 

 

Ее пальцы вцепились в мои волосы, то притягивая, то пытаясь оттолкнуть. Ее стоны были музыкой, дикой и нестройной. Я чувствовал, как нарастает буря внутри нее, и хотел быть той силой, что выпустит ее на свободу.

 

— Отпусти, — прошептал я против ее кожи, чувствуя, как она сжимается. — Отпусти для меня.

 

Анна

Ощущения были ошеломляющими. Грубый язык и нежные губы находили такие места, о которых я не подозревала. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая все мысли, оставляя только чувства.

Я чувствовала, как что-то нарастает во мне — горячее, неконтролируемое. Браслеты на запястьях загорелись теплым золотым светом, и ветер заиграл в моих волосах.

 

— Я не могу... — застонала я, чувствуя, как теряю контроль.

 

— Можешь, — его голос был низким и властным. — Ты сильная. Отпусти.

 

И я отпустила. Крик вырвался из моих губ, когда волна наслаждения накрыла меня с головой. Мир распался на миллиарды искр, и каждая из них пела.

 

Торд

Когда ее тело перестало содрогаться, я поднялся над ней. Ее глаза были полны благодарности и доверия, которое я не заслуживал. 

 

— Теперь, — прошептал я, проводя рукой по ее бедру, — я войду в тебя.

 

Я видел легкую тень страха в ее глазах, но также и решимость. Она кивнула, обнимая меня за шею.

 

Я вошел медленно, давая ей время привыкнуть. Она была невероятно тесной. Ее тело сопротивлялось вторжению, и я видел, как она закусывает губу от боли.

 

— Дыши, — приказал я мягко, останавливаясь. — Расслабься.

 

Она сделала глубокий вдох, и ее мышцы постепенно расслабились. Я двинулся глубже, чувствуя, как она принимает меня. Ее глаза были широко раскрыты, в них читалась смесь боли и изумления.

 

Когда я вошел полностью, мы замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза. В этом была какая-то невероятная близость — более интимная, чем сам секс.

 

Анна

Боль была острой, но кратковременной. Она быстро сменилась странным чувством наполненности, завершенности. Он заполнял меня целиком, и в этом было что-то пугающе правильное.

Я видела его лицо над собой — напряженное, сосредоточенное. Он сдерживался, и в этом проявлении заботы было что-то, что растрогало меня до слез.

 

— Двигайся, — прошептала я, проводя руками по его спине.

 

Он начал медленно, осторожно. Каждое движение было продуманным, каждое касание — выверенным. Но по мере того как боль утихала, на ее месте разгоралось новое пламя — глубокое, пульсирующее удовольствие.

 

Я начала двигаться ему навстречу, находя ритм. Его глаза расширились от удивления, а затем в них вспыхнуло одобрение.

 

— Да, вот так, — прошептал он, его дыхание стало тяжелее. — Ты принимаешь меня так хорошо.

 

Его слова зажигали меня изнутри. Я обвила его ногами, притягивая глубже, желая большего. Боль окончательно уступила место нарастающему наслаждению.

 

Торд

Она была невероятной. Сильной, страстной, отзывчивой. С каждым движением она раскрывалась все больше, доверяя мне свое тело.

Я чувствовал, как нарастает напряжение в ее теле, слышал, как учащается ее дыхание. Ее браслеты снова засветились мягким золотым светом, и ветер закружил вокруг нас, поднимая листья и искры от костра.

 

— Со мной, — приказал я, чувствуя, как приближаюсь к краю. — Вместе.

 

Она вскрикнула, ее тело сжалось вокруг меня в сладкой судороге. Это стало последней каплей. Я погрузился в нее в последний раз, мое собственное освобождение было таким же мощным и всепоглощающим.

 

Мы лежали, сплетенные, не в силах пошевелиться, слушая, как бьются наши сердца.

 

Анна

Когда мир вернулся в фокус, я почувствовала его вес на себе, его тепло. Он все еще был внутри меня, и это чувство было на удивление уютным.

Он осторожно перевернулся на бок, не выпуская меня из объятий, прижимая к своей груди. Я прильнула к нему, слушая ровный стук его сердца.

Никто не говорил ни слова. Слова были не нужны. Он проводил рукой по моей спине, и я почувствовала, как дрожь медленно покидает мое тело.

 

Постепенно его дыхание стало ровнее, глубже. Его рука ослабела на моей спине. Он заснул первым, его лицо впервые выглядело спокойным, почти безмятежным.

Я лежала, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя тепло его кожи под своей щекой. Впервые за долгое время я чувствовала себя... в безопасности. Защищенной.

 

Но с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь листву, реальность начала возвращаться. Я осторожно приподнялась, боясь разбудить его.

Он спал глубоким сном, его лицо было мирным. В свете утра он выглядел менее устрашающе и... моложе. Почти уязвимо.

 

Я наклонилась и легонько коснулась губами его плеча, прощаясь с тем, что между нами произошло. Потом осторожно выбралась из его объятий.

 

Он повернулся во сне, что-то прошептал на своем языке, но не проснулся.

 

Я надела свое мятое платье, в последний раз взглянула на спящего великана и его зверя, охраняющего сон хозяина, и тихо исчезла в утреннем лесу.

 

Оставив часть себя с ним навсегда.

Торд

Сознание возвращалось медленно, как отливает волна. Первым пришло ощущение тепла — от потухших углей костра, от шкуры под боком. Потом — память тела. Приятная тяжесть в мышцах, легкая ссадина на спине от ее ногтей, сладкая усталость.

 

И запах. Ее запах. Смесь озерной воды, ночного пота и чего-то неуловимого, сладкого и горького одновременно, как спелый лесной плод. Он все еще витал в воздухе, пропитывал мою кожу, мои легкие.

 

Я потянулся рукой, чтобы притянуть ее к себе, чтобы почувствовать тепло ее кожи под своей ладонью.

 

Встретил пустоту.

 

Мои глаза распахнулись.

 

Рядом никого не было. Только смятый мох, где она лежала, да пара темных волос на шкуре, блестящие в утреннем свете.

 

Я поднялся на локти, резко оглядывая поляну. Лес проснулся, птицы щебетали, солнце пробивалось сквозь туман. Все было мирно. Слишком мирно.

 

— Девушка? — позвал я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине.

 

В ответ — лишь шелест листьев. Далеко в чаще каркнула ворона.

 

Серый, дремавший у моих ног, поднял голову, учуяв мое напряжение. Он обнюхал воздух и тихо заскулил, глядя в ту сторону, где исчезла тропинка к владениям людей.

 

Она ушла.

 

Не попрощавшись. Не оставив ничего, кроме воспоминаний на моей коже и этого проклятого сладкого запаха, что сводил меня с ума.

 

Я вскочил на ноги, и по поляне прокатилась низкая волна рычания. От меня. От ярости, что внезапно вспыхнула в груди, жгучая и беспощадная. Я швырнул в остывший костер охапку хвороста, и угли взметнулись искрами.

 

Как она посмела? Использовать меня, как последнего поденщика, и уйти на рассвете, как вороватая кошка? После всего… после той близости, что была между нами? После той магии, что звенела в воздухе?

 

Я начал метаться по поляне, как раненый зверь, не в силах усидеть на месте. Мои кулаки сжимались сами собой. Мне хотелось ломать, крушить, рвать на куски. Выместить на чем-то эту дикую, бессмысленную ярость.

 

Но под ней, под этой звериной яростью, копошилось что-то другое. Что-то холодное и тяжелое, как речной булыжник. Пустота.

 

Она ушла. И я даже не знал ее имени.

 

Это осознание ударило с новой силой, заставив меня остановиться посреди поляны. Я, Торд, вождь орков, повелитель Седых Скал, провел ночь с женщиной, отдал ей часть своей дикой, неприрученной души… и даже имени ее не спросил.

 

Мы были двумя кораблями, столкнувшимися в кромешной тьме. Мы узнали плоть друг друга, вкус, звуки страсти. Но не имена. Не истории.

 

«Как тебя зовут?» — этот простой, дурацкий вопрос так и не был задан. Вместо него были стоны, прикосновения, шепот на непонятных языках, который был красноречивее любых слов.

 

Я подошел к тому месту, где она лежала, и опустился на колени, проводя ладонью по еще теплому мху. Я искал… что? Записку? Надежду? Знак?

 

Ничего. Только ее запах. И тихое, настойчивое эхо ее голоса в моей голове: *«Я что… не красивая?»*

 

Черт возьми. Она сомневалась. Сомневалась в себе, даже отдаваясь мне с той дикой, всепоглощающей страстью. Кто заставил ее усомниться в своей силе? В своей красоте? Кто эти люди, что загнали ее в клетку и надели на нее эти оковы?

 

Я поднял голову и посмотрел в сторону замка Барагоса. Туда, где она сейчас, наверное, возвращается в свою позолоченную тюрьму. Туда, где ее ждет брак с тем, кого она называла «принцем-садистом».

 

И ярость во мне сменилась холодной, стальной решимостью.

 

Она думает, что это конец? Она думает, что может прийти, перевернуть мой мир с ног на голову и просто уйти?

 

Нет.

 

Она — моя. Не как вещь. Не как трофей. Она была той, кого послал мне ветер. Та, чья боль отзывалась в моей крови. Та, чья магия пела в унисон с моей силой.

 

Я не знал ее имени. Но я узнал ее душу. И этого было достаточно.

 

Я встал, и Серый тут же подошел ко мне, чувствуя смену моего настроения. Я грубо потрепал его за загривок.

 

— Пошли, старик, — прорычал я. — Охота только начинается.

 

Она ушла. Но это не значит, что я позволю ей исчезнуть.

 

Я найду ее. Узнаю ее имя. И тогда… тогда мы посмотрим, кто кого поймал в свои сети.

 

Я бросил последний взгляд на поляну, на то место, где она была со мной, и развернулся, чтобы идти к своим скалам. К своему народу. К плану.

 

Ветер поднялся, донеся до меня последний шлейф ее запаха. И на мгновение мне показалось, что я снова слышу ее тихий, прерывистый стон.

 

Я стиснул зубы и зашагал быстрее.

Анна
Утро было холодным и безжалостно ясным. Каждый лучик солнца, пробивавшийся сквозь листву, казался обвинением. Я шла по знакомой тропинке к замку, и с каждым шагом тяжесть на душе становилась все невыносимее.

 

Пахло хвоей, влажной землей и… им. Его запах все еще смешивался с запахом моей кожи, впитываясь в поры. Я поднесла запястье к лицу, вдыхая этот дикий, пряный аромат — смесь дыма, кожи и чего-то неуловимого, чисто мужского. И что-то в самом низу живота сжалось горячим, стыдным комком.

 

— Отлично, Анна. Теперь ты еще и пахнешь, как гриль-бар для дикарей. Принцесса-барбекю. Очень изысканно.

 

Воспоминания накатывали волнами. Его грубые руки. Голос, что звучал прямо во мне. Вспышка золотого света от браслетов…

 

Да уж. Познакомились, занялись сексом, даже именами не обменялись. Очень романтично. Настоящая сказка для будущих поколений — «Красавица и чудовище, которые даже не знали, как друг друга зовут». Я даже имени его не знаю. Мысль жгла, как раскаленный уголь. 

 

Я подошла к потайной калитке в стене замка. Сердце бешено колотилось. «Ну что, обрадовался, Барагос? Твоя беглая типа дочь вернулась. С поправкой на некоторую… брутальность.»

 

Калитка была не заперта. Я проскользнула внутрь, прижалась спиной к холодному камню. Внутри пахло знакомой затхлостью, воском и страхом. Моим страхом.

 

«Добро пожаловать домой, дорогая. В твою позолоченную клетку. С возвращением.»

 

Я пробралась в свою комнату по пустым коридорам. Моя комната встретила меня ледяным молчанием. Все было на своих местах — идиллическая картина благополучия. Ложь.

 

Я сбросила платье — то самое, что было на мне ночью, — и швырнула его в дальний угол. Потом схватила кувшин с водой и принялась тереть кожу, пытаясь смыть с себя запах леса, дыма… его. Но он въелся в меня, как клеймо.

 

Внезапно дверь распахнулась. Я вздрогнула, прикрываясь руками, ожидая увидеть гневное лицо Барагоса.

 

Но на пороге стояла старая нянька Милы, Элси. Ее лицо было серым от усталости, а глаза красными от слез.

 

— Леди Анна! Слава богам! — она задыхалась. — Где вы были? Мы обыскали весь замок!

 

— Гуляла, — буркнула я, отворачиваясь. — Считала звезды. Искала вдохновение для свадебной церемонии. Что случилось? Корону кто-то стащил?

 

Элси сделала шаг внутрь, и ее голос упал до шепота.

 

— Это… это леди Мила, — она сглотнула. — Ночью ей стало совсем плохо. У нее начался жар, она бредила… Дышать ей тяжело. Лекарь был у нее всю ночь, он говорит… — голос ее сорвался. — Он говорит, что она на краю.

 

Мир опрокинулся. Все мои думы о ночи, о незнакомце — все это показалось таким ничтожным, таким мелким.

 

Мила.

 

Нет. Нет-нет-нет. Не сейчас. Не после всего.

 

— Что? — выдавила я, и мой голос прозвучал чужим. — Но… она же вчера еще…

 

— Болезнь такая, дитя мое, — Элси смахнула слезу. — То отпустит, то снова сожмет в своих тисках. На этот раз… на этот раз тиски сжимаются слишком сильно.

 

Я быстро оделась и бросилась к двери, не обращая внимания на крики Элси. Я летела по коридорам. 

— Держись, сестренка. Держись, черт возьми.

 

Я ворвалась в ее комнату.

 

Воздух здесь был густым и тяжелым, пахнет травами, болезнью и страхом. В камине тлели угли, но в комнате было холодно.

 

Мила лежала на огромной кровати, такая маленькая и хрупкая, что ее почти не было видно под грудами одеял. Ее лицо было восковым, прозрачным. Каждый вздох давался ей с трудом, с хриплым, клокочущим звуком, от которого кровь стыла в жилах.

 

Возле нее сидел Барагос. Он держал ее руку в своей, и его спина была неестественно прямой. Когда я вошла, он медленно повернул ко мне голову.

 

Его глаза… в них не было ни гнева, ни упреков. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота.

 

— Где ты была? — спросил он тихо, и его голос был безжизненным.

 

«О, знаешь, отец дорогой, просто занималась самопознанием в объятиях дикаря. Мелочи жизни.» Но сарказм застрял в горле. Мне было не до него.

 

Я подбежала к кровати и упала на колени, хватая другую, холодную руку Милы.

 

— Мила? Сестренка? Это я, Анна, — я задыхалась, гладя ее кожу, такую горячую и сухую. — Эй, без передышек, договорились? Я же должна рассказать тебе, чем закончилась та сказка про железных птиц.

 

Ее веки дрогнули. Она с трудом открыла глаза. Глаза, которые обычно были цвета весеннего неба, теперь были мутными, потухшими.

 

— Ан… на… — ее губы едва шевельнулись. — Ты… пришла…

 

Потом ее взгляд сфокусировался на мне, и в нем мелькнул крошечный огонек осознания. Она слабо сжала мои пальцы.

 

— Не… плачь… — прошептала она. — Ты… сильная… Как всегда…

 

Ее рука обмякла. Глаза снова закрылись. Дыхание стало еще тише, еще реже.

 

Я застыла, не в силах пошевелиться, сжимая ее безответные пальцы.

 

«Ну что, Анна? Добилась своего? Сбежала, покуражилась, а вернулась — а тебя тут уже и не ждали. Вообще-то, тут серьезные проблемы, не до твоих дурацких драм.»

 

Я вернулась слишком поздно.

 

Я променяла свою ночь свободы на последние часы жизни единственного человека, который меня любил. И теперь мне предстояло наблюдать, как она уходит, и знать, что я могла быть здесь.

Анна

Комната Милы пахла смертью.

 

Не резко, не отталкивающе. Она пахла тихим, настойчивым увяданием. Тяжелый, сладковатый запах лекарственных трав смешивался с кисловатым духом потной кожи и воска догорающих свечей. Воздух был спертым, неподвижным, словно и он застыл в ожидании.

 

Я сидела в кресле у ее постели, сжимая в своих ее горячую, почти невесомую руку. Каждый хриплый, прерывистый вздох отзывался в моей собственной груди ледяным уколом. Я не плакала. Слезы казались непозволительной роскошью, слишком простой реакцией на все это.

 

Ну вот и все, Анна. Поздравляю. Твоя новая тюрьма. Стены были не каменными, а из страха и беспомощности. Решетки на окнах — из каждого хрипа Милы. А я — добровольный заключенный. Потому что сбежать отсюда было бы хуже, чем предательство. Это было бы малодушием.

 

Я смотрела, как на ее лбу выступают капельки пота, как синева под глазами становится все гуще. И думала.

 

Думала о том, как нелепо и мелко теперь казалось мое бунтарство у озера. «Отнять у Лидриха его игрушку!». Какая наивная, детская злость. Пока я играла в мятежницу, настоящая трагедия тихо дожимала свое здесь, в этой комнате.

 

Мои пальцы непроизвольно потянулись к запястьям, к холодному металлу браслетов. Они молчали. Как будто и их подавила эта всепоглощающая тяжесть. А тогда, ночью… тогда они пели. Тогда они горели золотым светом, и ветер танцевал вокруг нас.

 

Он.

 

Образ его всплывал в памяти без спроса. Грубые черты лица, изрезанные шрамами. Ледяные глаза, в которых читалась не злоба, а какая-то дикая, животная честность. Сила его рук, которые могли быть такими жестокими и такими невероятно бережными.

 

«Как тебя зовут?» — этот вопрос горел на языке теперь постоянно. «*Кто ты?» Тот, кто видел меня не принцессой, не вещью, а просто женщиной. Испуганной, яростной, живой. И принял меня такой.

 

А теперь он стал еще одним призраком. Еще одной частью той жизни, которой могло бы быть, но не случилось. Как воспоминания о мире с летающими птицами из железа. Красивая сказка. Не более того.

 

Я вздохнула и поправила одеяло на Миле. Она не шевельнулась.

 

И тогда накатила третья волна мыслей. Самая тяжелая. О будущем.

 

Замужество. Лидрих.

 

Теперь это висело над моей головой не просто как неприятная обязанность, а как приговор. Раньше я думала, что это будет битвой. Что я смогу дразнить его, злить, сделать его жизнь адом. Теперь я понимала — ему не нужно будет меня ломать. Он просто возьмет то, что ему причитается. Без эмоций. Как палач, который выполняет свою работу.

 

Я больше не чувствовала в себе той ярости, что давала силы для борьбы. Ее выжгла боль за Милу и… странная, несвоевременная тоска по незнакомцу с озера.

 

Что осталось? Пустота. И долг.

 

Долг сидеть здесь, в этой комнате, и держать ее за руку, пока она не перестанет дышать. А потом — позволить надеть на себя свадебное платье и повести к другому монстру. Без возражений. Без искр. Без ветра в волосах.

 

Я закрыла глаза, прижавшись лбом к краю ее постели. Усталость накатывала тяжелыми волнами.

 

«Прости, сестренка, — подумала я. — Прости, что не смогла быть сильнее. Ни для тебя, ни для себя.»

 

Где-то там, за стенами замка, начинался новый день. Где-то пели птицы, светило солнце. А в этой комнате время остановилось, запертое в четырех стенах вместе с двумя сестрами — одна умирала, а другая добровольно хоронила себя заживо.

 

Я не знала, что хуже.

Торд

Дорога назад в Логово Рока была одним сплошным наказанием. Каждый звук лап моего варга по камню отдавался в висках назойливым эхом: ушла, ушла, ушла. Я гнал зверя так, будто за мной гнались демоны из преданий, но самые главные демоны сидели внутри — в памяти о ее глазах, ее прикосновениях, ее запахе.

 

Серый Тень, чувствуя мое смятение, изредка покряхтывал и бросал на меня умоляющие взгляды. Он не понимал причины моей ярости, но видел бурю.

 

Воздух в горах был чист и резок, пах снегом и хвоей. Но я все еще чуял ее. Тот самый запах, что впитался в мою кожу у потухшего костра — сладковатый, терпкий, с горькой ноткой отчаяния. Я закрывал глаза — и видел. Бледную кожу, испещренную мурашками. Глаза, полные ярости и бездонной боли. Тяжелые, мокрые пряди волос.

 

И этот вопрос. Этот проклятый, ранимый шепот: «Я что… не красивая?»

 

От него сжималось что-то внутри, заставляя стискивать зубы до хруста. Кто? Кто довел ее до этого?

 

Я вонзил пятки в бока варга, заставляя его рвануть с новой силой. Бесполезно. Чем быстрее я мчался, тем отчетливее становился ее образ.

 

Логово встретило меня привычным гулом жизни. Лязг кузниц, крики воинов, запах жареного мяса. Обычно этот шум действовал умиротворяюще. Сегодня он резал слух. Воины у ворот, встретив мой взгляд, поспешно отводили глаза. Они видели тень на лице своего вождя.

 

Я спешился у своей пещеры и, не говоря ни слова, прошел внутрь. Серый рухнул на свою подстилку, тяжело вздохнув.

 

Пещера — моя крепость, моя твердыня — сегодня казалась чужой и пустой. Слишком тихой.

 

С грохотом отшвырнул ногой чурбан у очага. Он раскололся о стену. Серый встревоженно поднял голову, но, видя, что я не продолжаю разрушать, снова улегся.

 

Бегство не помогло. Ярость не помогла.

 

Я был Торд, сын Грома, вождь, смотревший в лицо смерти десятки раз. А теперь я был сломлен воспоминанием о хрупкой человечихе, чьего имени не знал.

 

Это было унизительно. И… пугающе.

 

Мне нужен был совет. Не совет воина. Не донесения разведчиков. Мне нужна была старая мудрость. Та, что видит не глазами.

 

Я вышел из пещеры. Серый Тень мгновенно вскочил и пошел за мной.

 

Я шел не спеша, но целеустремленно. Мимо любопытных взглядов, мимо почтительных поклонов. Я не отвечал ни на что.

 

Жилище Магды было на отшибе, у священного источника. Воздух здесь был иным — тонким, звонким, пахнущим озоном и влажным камнем.

 

Она сидела на камне у воды, что-то шептала, перебирая засушенные травы и бросая их в небольшой костерок. Густой ароматный дым стелился по земле.

 

Она не обернулась, но ее согбенная спина выпрямилась.

 

— Пришел, — произнесла она своим скрипучим голосом. Не вопрос. Констатация.

 

— Пришел, — буркнул я, останавливаясь в нескольких шагах.

 

Серый Тень сел поодаль, насторожив уши. Он уважал старуху и не смел мешать.

 

Магда закончила бормотать и медленно, с трудом повернулась ко мне. Ее слепое око было затянуто пленкой, но второе, ясное и пронзительное, уставилось на меня, словно видя насквозь.

 

— Ветер все еще воет о потере. Он ищет свою пропавшую песню.

 

Я сжал кулаки. Ее слова, как всегда, били в цель.

 

— Я нашел ее. Твою аномалию.

— И потерял.

— Она ушла! — мой голос прозвучал громче, чем я хотел. Эхо покатилось по скалам. — Добровольно! Вернулась в свою клетку!

 

Магда покачала головой, костяные бусины в ее волосах тихо зашелестели.

— Не в клетку, Вождь. На плаху. Ты же чувствовал это. Ее боль. Ее оковы.

 

Я отвернулся, глядя на черную воду источника. Да. Я чувствовал.

— Она предложила мне себя, — выдохнул я, и слова дались с трудом. — Как орудие мести. Чтобы испортить ее для другого.

 

Старуха издала звук, похожий на сухое потрескивание хвороста. Я понял, что она смеется.

— Сильная. Горячая. Глупая. Как молодая варгиня, кусающая скалу.

— Она отчаянная, — поправил я, не зная, почему защищаю ее.

— Это одно и то же. А ты? Что ответил великий Вождь?

 

Я почувствовал прилив той самой ярости, что охватила меня тогда.

— Я отказал! Я не орудие! Я не стал бы брать ее так… так…

— Так, как того заслуживает женщина? — она закончила за меня. Ее единственный глаз сверлил меня. — С почтением? Со страстью? С… любовью?

 

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и незнакомое. Я вздрогнул.

 

И тогда во мне что-то надломилось. Вся моя гордость, вся моя вождеская спесь рухнула под грузом воспоминаний, что жгли меня изнутри. Я пришел сюда за правдой. Значит, я должен дать ее всю.

 

— Я… мы… — я запнулся, голос внезапно осип. Я посмотрел куда-то поверх ее головы, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд. — После моего отказа… она не ушла. И я… я не отпустил.

 

В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костерка. Даже Серый Тень замер, не шевелясь.

 

— Говори, сын Грома, — голос Магды утратил насмешку, став тихим и повелительным. — Говори, если пришел за истиной.

 

Я сглотнул ком в горле. Говорить об этом было все равно что обнажать рану.

— Я взял ее. Не как орудие. Не как трофей. Я… — я искал слова, чувствуя, как жар заливает мое тело. — Я прикоснулся к ней. И она… ответила. Ее плоть плакала под моими руками, а душа пела. И была боль, и был гнев, но было и… принятие. Ее браслеты… они светились, Магда. Золотым светом. И ветер танцевал вокруг нас, хотя ночь была тихой.

 

Я выдохнул, опустошенный этим признанием, ожидая ее осуждения, ее гнева за то, что я смешал все карты, поддавшись страсти.

 

Но она молчала. Долго молчала. Потом медленно кивнула.

 

— И теперь она не дает тебе покоя? Ее образ, ее запах? Тебе кажется, что ты предал ее? Или себя?

 

Ее вопросы били прямо в цель.

— ВСЕ! — вырвалось у меня. — Я чувствую ее под своей кожей, как заразу! Я злюсь на нее за то, что ушла! Я злюсь на себя за то, что отпустил! Я не знаю ее имени, шаманка! Но я знаю вкус ее губ! Какой я после этого вождь?!

 

Я почти кричал, и эхо моего голоса раскатилось по скалам. Я стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки, чувствуя себя не могучим предводителем орков, а сбитым с толку юнцом.

 

Магда поднялась с камня. Ее движения были внезапно плавными и полными странной силы. Она подошла ко мне вплотную и подняла руку, словно собираясь коснуться моей груди. Я застыл.

 

— Ты не предал ни ее, ни себя, — ее голос прозвучал тихо, но с невероятной мощью. — Ты ответил на зов. Зов ее духа. Ты принял ее дар — ее боль, ее ярость, ее дикую силу. И отдал ей частицу своей в ответ. Теперь вы связаны. Не просто плотью. Ты принял ее судьбу в себя. Ее оковы… — она сделала паузу, — …стали и твоими.

 

Я замер, не в силах пошевельнуться, завороженный ее словами.

— Что это значит? — прошептал я.

 

Она открыла глаз. В нем горел странный, неземной свет.

— Это значит, что ты должен быть сильнее. Сильнее своей ярости. Сильнее своей гордости. Чтобы освободить ее, тебе придется сначала поймать ветер. А чтобы поймать ветер… его нужно полюбить. Принять его дикую, непокорную суть. Со всей его яростью, болью и силой. Ты стал ей скалой, Вождь. Теперь ты должен выдержать ее напор.

 

Она повернулась и пошла прочь, к своему костерку, оставив меня стоять одного в наступающих сумерках с ее словами, что гудели в моей голове, как набат.

 

Поймать ветер. Любить ветер. Быть скалой.

 

Я смотрел на темнеющее небо, чувствуя, как внутри меня что-то перестраивается. Стыд и ярость отступили, сменившись холодной, тяжелой ответственностью. Охота была окончена. Начиналось нечто большее. Испытание.

 

Я развернулся и твердыми шагами пошел к своему жилищу. Серый Тень бросился за мной.

 

— Гарт! — крикнул я, и мой голос снова обрел привычную твердость, но теперь в нем звучала не просто целеустремленность, а непоколебимая решимость.

 

Мой старый дружинник появился из тени.

— Вождь?

— Собери двух самых быстрых и незаметных лазутчиков. Теней. Они должны проникнуть в земли Барагоса. Узнать все о его приемной дочери. Как зовут. Что с ней. Все. Я должен знать.

 

Гарт кивнул, без лишних вопросов.

— Будет сделано.

 

Он скрылся. Я остался один, глядя на зажигающиеся звезды.

 

Где-то там была она. Моя дикая, яростная, потерянная девушка ветра. Моя боль. Моя судьба.

 

И я дал себе клятву. Я узнаю ее имя. Я найду ее.

И я буду ее скалой.

Торд

Слова Магды висели в воздухе моей пещеры, густые и тягучие, как дым от ее костра. «Любить ветер. Быть скалой.» Казалось, они отпечатались на камнях, звучали в потрескивании углей в очаге, в мерном дыхании Серого Тени у входа.

Я остался один, но одиночество мое было теперь иным. Оно было наполнено ею. Ее призраком. Ее болью, которую, как сказала шаманка, я теперь носил в себе.

«Ты принял ее судьбу».

Я смотрел на свои руки — могучие, испещренные шрамами, способные сокрушать и убивать. Они все еще помнили тепло ее кожи, дрожь ее тела. Как эти руки могут удержать ветер? Как они могут стать защитой, а не угрозой?

Любовь. Это слово было чужим, неудобным. Оно не из моего мира. В моем мире были уважение, сила, долг, ярость в бою, суровая нежность к своим. Но любовь? Это было что-то из людских баллад, слащавое и бесполезное. Магда говорила о другом. О силе. О принятии. О долге, выкованном не из клятв, а из плоти и духа.

Я вышел из пещеры. Ночь была безлунной, усыпанной бриллиантовой россыпью звезд. Воздух звенел от мороза. Я подошел к краю плато, откуда открывался вид на бескрайние владения моего народа — темные, безмолвные, увенчанные зубчатыми пиками. Мои Скалы. Моя твердыня. Они стояли тысячелетия, непоколебимые перед любыми ветрами.

«Будь скалой.»

Ветер, что всегда был моим союзником, моей картой и моим голосом, теперь казался мне насмешкой. Он трепал мои дреды, завывал в ущельях, и в его голосе мне чудился ее шепот. Ее смех. Ее рыдания.

Как полюбить это? Как принять то, что не можешь контролировать? То, что может принести и прохладу, и разрушительную бурю?

Я привык командовать. Приказывать. Моя воля была законом. А как приказать ветру? Как приказать ей? Приказать не бояться? Приказать быть счастливой? Это было бы новым насилием. Новыми оковами.

Магда говорила не о командах. Она говорила о понимании. О терпении.

С грохотом, от которого содрогнулась земля под ногами, я ударил кулаком в ближайший валун. Боль пронзила костяшки, принося странное облегчение. Физическая боль была проста. Понятна. В ней не было этой душевной смуты.

Серый Тень подошел и ткнулся мокрым носом в мою ладонь, тихо поскуливая. Он чувствовал мою агонию и не знал, как помочь.

— Что, старик? — я грубо потрепал его за загривок. — И тебе не знакомы такие сложности? Выбрал самку, победил соперников, и нет проблем.

Но и это была ложь. Даже звери чувствовали связь. И преданность. И тоску.

Я снова погрузился в воспоминания. Но теперь не о страсти. Я искал в них ключи. Ключи к ее душе. Ее слова. Ее отчаянная, ядовитая храбрость. Ее попытка использовать меня как орудие мести — это был крик. Крик загнанного в угол, но не сломленного существа. Она не просила о пощаде. Она предлагала сделку. Всегда — борьба. Даже в поражении.

Именно это я должен был полюбить? Ее ярость? Ее непокорность? Ее боль?

Мысль была пугающей. Принять это — значит, позволить ей бушевать. Позволить ранить себя. Рискнуть быть сметенным этим ураганом.

Но разве скала боится ветра? Нет. Она стоит. Она принимает на себя его ярость, укрывая в своих расщелинах все живое. Она шлифуется им, становясь только прочнее. Она не подчиняет ветер. Она просто… существует. Незыблемая. И в этом ее сила.

Вот оно. Пророчество обретало форму.

Любить ветер — не значит его укротить. Не значит посадить в клетку или приказать дуть в нужную сторону. Любить ветер — значит уважать его природу. Знать, что он может быть ласковым и разрушительным. Быть готовым принять на себя его удары, не падая и не ломаясь. Доверять ему, даже когда он затихает, зная, что сила его никуда не делась. Искать в его бесконечной изменчивости ту постоянную суть, что делает его… им.

Любить ее — не значит сломать ее волю или спасти против ее желания. Значит — принять всю ее. С ее колкостями и ранимостью. С ее яростью и страхом. С ее странными речами и дикой, непонятной магией. Быть рядом. Быть тем, о кого она сможет разбиться, если будет нужно, и не рассыпаться при этом. Доверять ей, даже когда она убегает. Искать в ней ту искру, что зажгла свет в ее браслетах, и защищать ее, даже если пламя опалит.

Это была не сладкая баллада. Это был суровый долг. Бремя. Самое тяжелое, что я на себя взвалил.

Я снова посмотрел на свои руки. Теперь я смотрел на них не как на орудие силы, а как на инструмент защиты. Чтобы укрыть. Чтобы удержать. Чтобы быть опорой.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Я сидел у входа в пещеру, спиной к теплу очага, лицом к холодному звездному небу, и учился слушать ветер. Не как полководец — как ученик. Я впускал его в себя, пытаясь различить в его многоголосом хоре ту единственную, потерянную ноту.

Серый Тень сидел рядом, положив тяжелую голову мне на колени, и мы слушали вместе.

На рассвете ко мне пришел Гарт. Его лицо было серьезным, в руках он держал сверток.

— Вождь. Гонец от лазутчиков. Первые вести.

Мое сердце ударило по ребрам один раз, громко и тяжело. Я кивнул, не доверяя своему голосу.

Гарт развернул сверток. Внутри была тонкая, испещренная мелкими знаками береста — донесение, написанное зольной палочкой.

— Они проникли в замок под личиной торговцев целебными травами, — начал докладывать Гарт. — Имя ей — Анна.

«Анна». Имя обожгло мой разум, как молния. Оно перестало быть абстракцией. Оно обрело плоть. Звук. Значение.

— Приемная дочь Барагоса. Появилась около двух лет назад при загадочных обстоятельствах. Ее нашли без памяти. Барагос объявил ее своей дочерью, — Гарт читал, и с каждым словом моя хватка на рукояти ножа у пояса становилась все жестче. — Говорят, она… странная. Говорит не так, как все. Смотрит прямо. Никого не боится.

Гордость шевельнулась у меня в груди. Конечно, не боится. Она — буря.

— О ней ходят слухи, — продолжал Гарт, и его голос стал осторожнее. — Слухи о помолвке.

Ледяная волна прокатилась по моей спине.

— С кем? — мой голос прозвучал низко и опасно.

— С принцем Лидрихом. Младшим братом короля.

Имя было мне знакомо. Слишком знакомо. Лидрих. Человек с глазами змеи и репутацией, от которой кровь стынет в жилах. Коллекционер живых игрушек. Изощренный садист.

Ярость, старая, знакомая, поднялась во мне, черная и слепая. Мне захотелось крушить, ломать, вести орду на штурм этого жалкого замка и вырвать ее оттуда.

Но я сжал зубы и подавил этот порыв. Нет. Это был бы ветер, сметающий все на своем пути. Мне нужно было быть скалой. Холодной. Незыблемой. Расчетливой.

— Что еще? — процедил я.

— Есть еще одна, — Гарт снова посмотрел на бересту. — Его кровная дочь. Мила. Тяжело больна. Говорят, она… привязанность Анны. Причина, по которой та не сбегает.

Пазлы встали на свои места с оглушительной ясностью. Ее отчаяние. Ее предложение. «Если не я, то ее». Это был не просто шантаж. Это была ее личная тюрьма, выстроенная из любви к той, другой девушке.

И ее уход на рассвете… Она не сбежала от меня. Она вернулась к ней. К сестре.

Моя ярость сменилась чем-то иным. Глубоким, щемящим пониманием. И стыдом. Я думал лишь о своем уязвленном самолюбии, а она несла на себе груз, который мне и не снился.

— Гарт, — сказал я, и мой голос был тихим, но стальным. — Все остальное можешь забыть. Запомни два имени: Анна и Мила. Они теперь под моей защитой. Скажи лазутчикам: их задача — узнать о болезни Милы. Все, что можно. О лекарях, о лекарствах. Все. И ждать моих указаний.

Гарт удивленно поднял брови, но безропотно кивнул. — Будет сделано, Вождь.

Он развернулся и ушел. Я остался один с новым знанием.

Теперь у меня было имя. Анна. И была цель. Не поймать. Не завоевать. Защитить. Обеих.

Я вышел на утренний воздух. Солнце только поднималось над горами, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой цвет. Ветер, уже не казавшийся мне насмешкой, трепал мои волосы. Он был полон утренней свежести и… надежды.

Я не знал, как спасти Милу. Не знал, как сорвать помолвку, не начав войну. Но я знал, что теперь я не один в этой битве. Со мной была моя воля. Мои воины. И пророчество старой шаманки.

Я не просто должен был любить ветер. Я должен был стать для него укрытием. Для нее. Для Анны.

Я посмотрел в сторону владений Барагоса, туда, где за лесом и горами была ее тюрьма.

— Держись, Анна, — прошептал я в утренний ветер. — Держись, моя буря. Твоя скала уже здесь.

И впервые за долгое время я почувствовал не ярость и не смятение, а спокойную, неумолимую уверенность. Бремя было тяжелым. Но я был Торд, сын Грома. И я его понесу.

Верим в Торда? :)
Дорогие читатели, буду безмерно благодарна вашим оценкам и комментариям ❤️❤️❤️

Анна

Комната Милы стала центром вселенной. Ее затхлый, сладковато-кислый воздух был единственным, что я вдыхала. Ритм ее хриплого, прерывистого дыхания — единственной музыкой. Свет свечей, колеблющийся на ее восковом лице — единственным солнцем.

Месяц.

Целый месяц, который растянулся в бесконечную, монотонную пытку надеждой и отчаянием. Я стала экспертом по умиранию. Могла по звуку дыхания определить, насколько сегодняшний день будет дерьмовее вчерашнего.

Сначала была лихорадочная деятельность. Я не отходила от ее постели. Я поила ее настоями, обтирала, кутала. Я говорила с ней. Говорила без умолку, пока у меня не пересыхало горло. Я рассказывала ей новые «сказки» — нафантазировала целый сериал про «железных птиц» и их пилотов, которые вечно опаздывали на свои рейсы из-за идиотской системы безопасности.

Иногда она приходила в себя. Ненадолго. Ее взгляд, мутный и неосознанный, блуждал по комнате, пока не находил меня. И тогда на ее губах появлялась слабая, едва заметная улыбка.

— Анна… — шептала она, и это одно слово стоило больше всех сокровищ мира.

— Я здесь, сестренка. Все хорошо. Спи. Твоя личная сиделка-рассказчик к твоим услугам. Очередная серия «Вся правда о повозках без лошадей» уже в разработке.

Я гладила ее раскаленный лоб, и она снова проваливалась в забытье, сжимая мои пальцы своей горячей, исхудавшей ручкой. В эти минуты я верила. Верила, что мы сможем. Что моя воля, мое упрямство смогут обмануть смерть. Что я хоть в чем-то могу быть сильной.

Но смерть оказалась упрямее. И, надо признать, куда как эффективнее меня.

С каждым днем проблески сознания становились все короче. Все реже. Ее дыхание превратилось в хриплый, клокочущий звук, который стоял в комнате днем и ночью, проникая в сны, в мысли, в самое нутро. Лекарь, старый циник с руками, пахнущими полынью и поражением, только качал головой.

— Легкие заполняются, леди Анна, — бормотал он, избегая моего взгляда. — Сердце не выдерживает. Природа болезни такова…

— Да-да, природа, — соглашалась я. — Видимо, у природы на нас с Милой большой и жирный зуб. Надо было в прошлой жизни меньше тюльпаны топтать.

Я ненавидела его беспомощность. Ненавидела служанок, которые крались на цыпочках и смотрели на Милу с жалостью, а на меня — с тупым любопытством, будто я была экспонатом в музее под названием «Как медленно сходит с ума девушка у постели умирающей». Ненавидела Барагоса, который приходил раз в день, стоял у порога с каменным лицом, смотрел на дочь и уходил, не сказав ни слова. Его молчание было красноречивее любой фальшивой соболезнующей речи.

Но больше всего я ненавидела себя. За свое бессилие. За ту ночь у озера.

Проклятые воспоминания накатывали в самые неподходящие моменты. Вот я пытаюсь напоить Милу, а в голове всплывает грубая шершавость его ладони на моей талии. Вот она задыхается в очередном приступе кашля, а я слышу низкий, похожий на отдаленный гром, звук его голоса.

И самое дурацкое — запах. Мне повсюду чудился его запах. Дым, кожа, дикая природа и что-то неуловимо мужское. Он вплетался в смрад болезни и лекарств, сводя меня с ума. Мой личный фантомный ароматический спутник. Очень кстати.

— Ну что, — мысленно обращалась я к этому призраку, вытирая с лица Милы пот. — Доволен? Наслаждаешься зрелищем? Я тут реализовываю свой потрясающий потенциал сиделки, а ты где? На своем троне из костей и черепов строишь глазки очередным варгам?

Я перестала бороться с Барагосом. Перестала огрызаться. Когда он как-то раз завел речь о «необходимости готовиться к приезду принца», я просто посмотрела на него пустым, выгоревшим взглядом.

— Делайте что хотите, — сказала я, и мой голос прозвучал плоско и безжизненно. — Шейте платья. Готовьте покои. Закажите оркестр и танцующих девиц. Мне все равно. Главное, чтоб канапе были со вкусом моих несбывшихся надежд.

Он что-то еще сказал, но я уже не слышала. Я повернулась к Миле, поправила одеяло. Он постоял еще мгновение и вышел. С тех пор он меня не беспокоил. Я стала призраком в этом замке. Тихим, покорным призраком с убийственным сарказмом для внутреннего пользования.

Даже браслеты на моих запястьях казались притихшими. Они не покалывали, не напоминали о себе. Как будто и моя магия, та дикая, непокорная сила, что рвалась наружу той ночью, сдалась. Умаялась. Увяла вместе с моей надеждой. Предала, как и все остальное.

Однажды ночью, когда Мила металась в особенно сильном бреду, а ее дыхание казалось обрывками какой-то жуткой, нечеловеческой речи, я сидела, вцепившись в ее руку, и чувствовала, как по щекам у меня текут слезы. Тихие, беззвучные, бесполезные.

И вдруг мне снова померещилось. Не запах. А… ощущение. Тяжелый, спокойный взгляд, устремленный на меня сквозь стены и расстояния. Глупое, безумное ощущение, будто где-то там, в темноте, кто-то большой и молчаливый знает. И ждет.

«Ты сильная», — шепот как будто был в голове.

— Сильная, ага, — хрипло выдохнула я в тишину комнаты. — Сильно плачу у постели умирающей сестры. Отличный навык. Надо будет вписать в резюме: «Профессионально проливаю слезы, пока все вокруг рушится».

Я тут же с ненавистью отогнала эту мысль. Что он? Кто он? Дикарь, которому я сама бросилась в объятия в порыве отчаяния. Мимолетное увлечение. Экзотическая диковинка для него. Получил свое и забыл.

Ко мне пришла старая служанка, та самая, что приносила мне еду. Она вошла, поставила поднос и замерла, глядя на Милу.

— Бедняжка, — прошептала она. — Совсем ее болезнь замучила. Никакие снадобья не помогают.

— Ну, знаете, — я беззвучно усмехнулась. — Видимо, местная фармацевтика не шагнула дальше подорожника и заговоров от бородавок.

Старуха покачала головой, ее сморщенное лицо исказилось подлинной болью.

— Никто бы не помог, дитя мое. Это же проклятие такое. Не лечится.

Проклятие. Ну конечно. Куда ж без проклятий в этом веселом парке развлечений. Почему бы просто не сказать «неизлечимая генетическая хрень»? Нет, обязательно нужно добавить мистики.

Но ее слова не подарили надежды. Они добили последнюю. Если это и правда какое-то проклятие… то кто я такая, чтобы с ним бороться? Просто девушка с двумя дурацкими браслетами и не менее дурацкими воспоминаниями.

Я посмотрела на кружку с питьем у постели. На бледное, безжизненное лицо Милы. На ее грудь, с трудом поднимающуюся в такт тому ужасному, клокочущему дыханию.

И последняя надежда во мне умерла.

Она угасла не со вспышкой ярости, а с тихим, ледяным щелчком. Как будто в самой глубине моей души захлопнулась последняя дверь и наступила вечная тьма.

Все было бессмысленно. Не только моя свобода. Не только моя сила. Даже эта комната, даже моя жертва, даже моя любовь — все это было просто фоном для медленного, неотвратимого угасания.

Я не закричала. Не заплакала. Я просто… опустела.

— Спасибо, — тихо сказала я служанке. — Можете идти.

Та кивнула и, бросив на меня последний жалостливый взгляд, вышла.

Я подошла к кружке, подняла ее. Пахло горькими травами. Пахло тщетностью. Я отнесла ее к окну и выплеснула в ночь. Все равно уже не имело значения.

Потом вернулась на свое место. Я взяла руку Милы в свою. Она была такой легкой. Как пушинка.

— Прости, — прошептала я ей, уже не зная, за что именно прошу прощения. За все. За этот жестокий мир. За нашу общую несчастливую карму. За то, что я не волшебница, а просто Анна. С дурацкими браслетами и еще более дурацкими мечтами.

Я больше не боролась. Не молилась. Не надеялась. Я просто сидела и ждала. Ждала конца. Ее конца. И своего.

Снаружи доносились привычные звуки замка. Где-то смеялась служанка. Где-то стучал молоток — готовили покои для «жениха». Жизнь шла своим чередом. А в этой комнате время остановилось, и две сестры, одна мертвая при жизни, другая умирающая, ждали, когда тьма поглотит их окончательно.

Я закрыла глаза. И впервые за этот долгий месяц мне не приснились ни кошмары, ни воспоминания о другой жизни. Приснилась только тишина. Бездонная, абсолютная, без единого проблеска света. Без запаха дыма и кожи.

Это и был конец надежды.

Анна
Она умерла на рассвете.

Не было никакого драматичного последнего слова, никакого прощального взгляда. Просто в какой-то момент между одним хриплым, затрудненным вдохом и следующим — наступила тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина.

Я сидела, как обычно, держа ее руку в своей, и рассказывала ей очередную сказку. О том, как «железные птицы» однажды соберутся все вместе и устроят в небе грандиозный балет, рисуя радуги своими инверсионными следами.

И замолкла. Потому что мой единственный слушатель перестал дышать.

Сначала мой мозг отказался понимать. Я ждала. Ждала следующего клокочущего звука, этого ужасного, но такого желанного сейчас доказательства того, что она еще здесь. Но его не было.

— Мила? — тихо позвала я, и мой голос прозвучал невероятно громко в этой новой, жуткой тишине.

Я сжала ее пальцы. Они были все еще теплыми, но уже не отвечали на мое прикосновение. Та пугающая легкость, что была в них все эти недели, сменилась странной, безжизненной тяжестью.

— Сестренка? — снова позвала я, уже громче, начиная паниковать. — Эй, хватит шутить. Это не смешно.

Я потрясла ее руку. Слегка. Потом сильнее. Ее голова безвольно покачнулась на подушке.

— Нет, — вырвалось у меня шепотом. — Нет-нет-нет-нет…

Я вскочила, опрокинув табурет. Я приложила ухо к ее груди, туда, где должно было стучать ее маленькое, измученное сердце. Тишина. Только шум в моих собственных ушах.

— НЕТ! — это был уже не шепот, а крик, вырывающийся из самого горла, полный такого отчаяния, что даже я сама испугалась.

Я начала тереть ее руки, ее плечи, пытаясь вдохнуть в нее жизнь силой собственной ярости, собственного нежелания смириться.

— Ты не можешь! Слышишь?! Ты не можешь так поступить! Я не разрешаю! Вставай! Вставай, черт тебя дери!

Но она не вставала. Она лежала неподвижно, и на ее лице застыло странное выражение — не боли, не страха. Облегчения. Как будто она наконец-то отпустила ту тяжесть, что таскала на своих хрупких плечах всю свою короткую жизнь.

Ко мне ворвались служанки и лекарь, разбуженные моими криками. Лекарь грубо оттолкнул меня, приложился к ее запястью, к ее шее, потом медленно покачал головой.

— Господи, упокой ее душу, — пробормотала одна из служанок и перекрестилась.

Я отступила к стене, прислонилась к холодному камню и смотрела, как они суетятся вокруг постели. Как будто это было какое-то представление, а я — зритель в последнем ряду.

Потом в дверях появился он. Барагос. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по плачущим служанкам, по лекарю, и наконец упал на кровать. На то, что осталось от его дочери.

Его лицо не дрогнуло. Ни единой мышцей. Он сделал шаг внутрь, подошел к постели и медленно, почти торжественно, накрыл ее лицо белым покрывалом.

Этот простой, страшный жест вернул меня в реальность. Окончательно и бесповоротно.

Он обернулся ко мне. Его глаза были пусты. Как два куска зимнего льда.

— Всё, — произнес он плоско. — Ты сделала все, что могла. Теперь можешь отдохнуть. К вечеру прибудет портной для примерки траурного платья.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить слово. Во мне не было ни слез, ни ненависти. Только ледяная, всепоглощающая пустота.

Он вышел, отдав распоряжения о подготовке к похоронам. Служанки, всхлипывая, потянулись за ним.

Я осталась одна. В комнате, где теперь пахло только смертью.

Я подошла к кровати и осторожно, словно боясь разбудить, приподняла край покрывала. Она казалась просто спящей. Немного уставшей. Я наклонилась и поцеловала ее в лоб. Кожа была холодной.

— Прости, — прошептала я в последний раз. — Что не спасла. Что не была сильнее. Но теперь… теперь ты свободна. Лети, моя птичка.

Я натянула покрывало обратно, повернулась и вышла из комнаты. Не оглядываясь.

Последняя цепь, что держала меня в этом аду, порвалась с тихим, почти неслышным звоном.

*честно, пока писала про Милу, даже всплакнула :(

Анна

Похороны были такими же холодными и бездушными, как и все в этом замке. Церемония, отточенная до мелочей. Правильные слова. Правильные слезы на лицах придворных. Правильное траурное платье на мне, сковывающее каждое движение.

Я стояла у свежей могилы в фамильном склепе и смотрела, как гроб опускают в каменную яму. Барагос стоял рядом, прямой и недвижимый, как статуя. Лицо его было маской скорби, но я видела — нет, чувствовала — ледяное удовлетворение в его глазах. Теперь ничто не мешало его планам. Никакие больные дочери.

Когда священник закончил говорить и гости начали расходиться, он повернулся ко мне.

— Тебе нужно прийти в себя, Анна, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Принц Лидрих подтвердил свой визит. Он будет здесь через две недели. Я ожидаю, что ты будешь выглядеть и вести себя соответственно.

Я медленно перевела на него взгляд. Казалось, я впервые вижу его по-настоящему. Без призмы Милы, без иллюзий, без страха. Я видела просто человека. Жалкого, пустого, одержимого властью человека.

— Соответственно чему, «отец»? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно и спокойно. — Его садистским наклонностям? Или твоим амбициям?

Его глаза сузились. Он сделал шаг ко мне, понизив голос до угрожающего шепота.

— Осторожнее, «дочь». Твое горе не дает тебе права забывать о долге. О том, что ты мне должна.

— Должна? — я чуть не рассмеялась ему в лицо. — Я тебе ничего не должна. Ты подобрал меня, одел в шелка, накормил объедками со своего стола и заковал в эти… — я подняла руки с ненавистными браслетами, — …в эти доказательства твоего страха. Ты думал, я не знаю? Не чувствую? Ты не спасал меня. Ты запасался ресурсом.

Он побледнел. В его глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Страх быть разоблаченным.

— Ты не в себе. Иди в свои покои. Приходи в себя.

— О, я уже в себе, — сказала я тихо. — Как никогда.

Я развернулась и пошла прочь от склепа, от него, от всей этой лживой, прогнившей насквозь жизни. Я шла по замку, не видя ничего перед собой.

В моей голове, ошалевшей от горя, вдруг пронеслось воспоминание. Не о Миле. О нем. О ледяных глазах, смотревших на меня без осуждения, без жалости. Смотревших и видевших. «Твои оковы кричат».

И еще одно. Его голос, низкий и уверенный: «Ты заслуживаешь большего».

Я замерла посреди коридора. Сердце заколотилось, выбивая новый, яростный ритм.

Нет. Нет, я не позволю этому случиться. Я не стану еще одной вещью в коллекции Лидриха. Не стану разменной монетой в играх Барагоса. Мила умерла, но я — жива. Я дышала. И пока я дышу, я буду бороться.

Я почти побежала к своим покоям, срывая с себя по пути ненавистное траурное платье. Я захлопнула дверь и прислонилась к ней, переводя дух.

План. Мне нужен план.

Побег. Сейчас. Немедленно. Пока Барагос оправляется от моей стойкости и готовится к приезду принца. Пока замок не превратился в неприступную крепость.

Куда? Вопрос дурацкий. Одно место сразу же всплыло в памяти. Озеро. Поющие Леса. Нейтральная территория. Место, где я была почти свободной. Место, где я встретила его.

Это было безумием. Идти одной, без провизии, без оружия, в земли, кишащие бандитами и бог знает кем еще. Но оставаться здесь было еще большим безумием.

Я не была той же глупой, отчаявшейся девчонкой, что сбегала месяц назад. Та сбегала в порыве ярости, не думая о последствиях. Та хотела умереть или найти волшебное решение.

Я же теперь бежала, чтобы жить.

Я быстро переоделась в самое простое и темное платье, нашла прочный плащ и крепкие ботинки. В тайнике под половицей — спасибо моей паранойе — лежало немного монет, подаренных когда-то Милой «на сладости», и маленький, но острый кухонный нож. Смехотворное оружие против солдат Барагоса, но лучше, чем ничего.

Я стояла у окна, глядя на темнеющий лес на горизонте. Сердце колотилось, но уже не от страха, а от предвкушения. От адреналина.

Я больше не была Анной, приемной дочерью князя Барагоса. Я была Анной. Просто Анной. С дурацкими браслетами, с ножом в кармане и с волей к жизни, которую у меня так и не смогли отнять.

Я вздохнула полной грудью, впервые за долгие недели.

— Ладно, Вселенная, — прошептала я. — Ты дала мне второй шанс тогда. Не опозорься теперь. Дай мне добраться до леса. А там… а там посмотрим.

Я потушила свечу, погрузив комнату во тьму, и прислушалась к звукам замка. Он затихал, погружаясь в сон. Скоро стража сменится, и будет короткий промежуток, когда бдительность ослабнет.

Я ждала. В тишине и темноте. Готовая к своему последнему побегу.

А пока Анечка готовится к очередному побегу, предлагаю сбросить напряжение)

Приглашаю вас в мой горячий миник 🔥


"Когда попадаешь в другой мир, главное — удачно приземлиться. Алисе повезло: она приземлилась прямо в сердца двух могущественных орков."

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги