Чужая невеста для моего дракона

Мир, в котором я жила, был соткан из холода и древних законов. Драконорожденные, правящая элита, черпали силу из наследия ледяных драконов, что дремали в их крови. Их магия была стихией холода — не просто морозом, а первозданной, пронизывающей сущностью, способной выжечь жизнь или сохранить её в вечном льду. Но эта сила требовала цены. Каждую зиму, в ночь Равноденствия, дракон внутри них погружался в спячку, а перед этим — бунтовал, требуя выхода, тепла и близости, иначе обращался против своего носителя. И была ещё одна особенность их магии — «метка». 

Глубинная, магическая связь, возникающая при крайнем проявлении силы или интимном контакте, могла оставлять на коже другого человека не просто синяк, а постоянный, тонкий узор, похожий на морозное кружево. У драконорожденных дома Лис такая метка, если и проявлялась, то чаще всего в двух местах: на внутренней стороне запястья, как клеймо, или между ключицами, как тайное ожерелье. Эти узоры светились откликом на родственную магию и были нестираемым доказательством связи.

Что до меня, Агаты, то моим миром были пыльные архивы замка Лис. Я хранила знания, но не обладала ни каплей магии. Моя единственная ценность в глазах таких, как лорд Касриан, заключалась в умении найти нужный фолиант. И в том, что я была «нейтральна» — не могла своим присутствием исказить его драконью природу. В дальнем углу архива, в старом дубовом шкафу, среди мешочков с высушенной лавандой и шалфеем (я использовала их для сохранности древних чернил), лежала ещё одна реликвия, не имевшая ко мне отношения — фамильный амулет дома Лис. 

Платиновая снежинка с сапфиром, переданная на хранение предыдущим архивариусом. Он был опечатан и ждал дня, когда лорд Касриан вступит в полноправное владение титулом. Я лишь изредка, проверяя сохранность трав, ощущала под пальцами холодный металл, даже не подозревая, какую роль эта безделушка сыграет в моей судьбе.

— Агата, ты обязана! Он же в прямом смысле сгорит заживо, если останется один!

Мои пальцы сжались так, что костяшки побелели. Не от страха — от ярости. Лилиан, моя лучшая подруга с семи лет, смотрела на меня широкими, мокрыми от слёз глазами и трясла за руки, будто пытаясь вытрясти из меня согласие. Её карета, запряжённая парой нетерпеливых инеевых коней, уже ждала во дворе, выпуская клубы пара на морозный воздух.

— Лиль, очнись! — я вырвала руки и отступила на шаг, натыкаясь на стопку фолиантов, приготовленных для переплета. — Ты просишь меня присмотреть за твоим женихом. За лордом Касрианом де Лисом. Тот самый, который на прошлой неделе заставил меня три часа искать трактат о миграции снежных фениксов, а потом заявил, что он ему не нужен, потому что «архивная пыль искажает факты».

— Он не хотел тебя обидеть, он просто...

— Он назвал меня «ходячим мусорным мешком знаний», Лиль! Дословно!

Лилиан вспыхнула, но не отступила. Она поправила меховую накидку на своих хрупких плечах — подарок жениха, конечно. Из чистого зимнего серебрика, убитого в его же владениях.

— Это просто его манера! Все драконорожденные такие — высокомерные, холодные. Он не понимает, как можно... уважать бумагу.

Она произнесла это слово с лёгким пренебрежением, и мне стало горько. Моя подруга, дочь управителя, взлетевшая до невесты лорда, уже забыла запах старого пергамента и уют архивных лабиринтов.

— Именно поэтому я последний человек, который должен за ним ухаживать. Он терпеть меня не может.

— Но ты — единственная, кто всё знает о Равноденствии! — в голосе Лилиан прозвучала настоящая паника. — Ты читала все эти свитки. Знаешь, что происходит с ними в эту ночь. Отец срочно вызвал меня — мать заболела, я не могу не ехать. А Касриан... Его семья уехала в столицу, слуги разбегутся по своим деревням, останутся только ты да пара стражников у ворот. Если с ним что-то случится...

— Помнишь тот год, когда твой отец хотел выдать тебя за барона Эрвина? — тихо сказала я, не глядя на неё.

Лилиан замерла. Пальцы, теребившие мех накидки, остановились.

— Ты прибежала в архив, рыдала. А я три дня прятала то письмо с его предложением, делала вид, что оно потерялось в отчётах. Твой отец тогда разозлился, но было поздно — он уже договорился с Лисами.

— Я помню, — так же тихо ответила она. — Именно поэтому я пришла к тебе сейчас.

— Лилиан, в ночь Зимнего Равноденствия дракон внутри них впадает в спячку. Но перед этим... это как лихорадка. Магия ищет выхода. Их телам требуется тепло, контакт, иначе внутренний холод вывернется наизнанку и... да, буквально заморозит их изнутри. Но обычно с ними находятся близкие! Супруги, члены семьи! Не... архивариусы!

— Ты не просто архивариус, ты — мой друг. И ты будешь рядом. Ты просто должна быть в комнате этажом ниже, в той же башне. Слушать. И если услышишь крик...

— Что? Забегу и обниму? Он прибьёт меня к стене одним взглядом, а потом вышвырнет из поместья, даже не дождавшись утра!

Лилиан вдруг замолчала. Она подошла к узкому окну моей каморки, выходившему на внутренний двор замка Лис. Снег падал ровными, тяжёлыми хлопьями, застилая чёрные зубцы башен.

— Он может умереть, Агата.

Тишина повисла между нами, густая и неудобная. Я ненавидела, когда она так делает. Бьёт в самую слабость. Потому что, чёрт возьми, она была права. Я перечитала достаточно мемуаров, чтобы знать — случаи бывали. Молодые, неопытные драконорожденные, оставшиеся без присмотра в эту ночь, превращались в красивые, хрупкие статуи, покрытые инеем изнутри. Представив Касриана — холодного, заносчивого, но всё же живого — превращенным в безжизненную ледяную глыбу, я почувствовала, как по загривку пробежал неприятный холодок.

Я вздохнула, сдаваясь. Словно услышав этот звук, Лилиан обернулась, и на её лице расцвела благодарная, виноватая улыбка.

— Я знала! Я знала, что ты не откажешь!

— Я не обниму его, — отрезала я. — Я буду... наблюдать. Из-за двери. И крикну стражников, если что.

— Стража получит приказ не приближаться к башне ближе чем на сто шагов, — быстро сказала Лилиан, избегая моего взгляда. — Ритуал требует уединения. Любое вмешательство посторонней магии может всё нарушить.

Я просто смотрела на неё, открыв рот. Посторонняя магия. Моё полное отсутствие какой-либо магии, значит, было плюсом. Я была нейтральным элементом. Как мебель.

— Ты меня подставила.

— Я тебе доверяю. — Она схватила свои дорожные сумки. — Всё будет хорошо. Он, скорее всего, просто проспит. А утром я уже вернусь, и мы всё забудем. Он даже не узнает, что ты была там!

Она бросилась обнимать меня, пахнув дорогими духами и снежной свежестью. Потом выскользнула за дверь, оставив меня одну среди тишины, пыльных книг и нависшей над душой обязанности, от которой сводило желудок.

***

Вечер наступил рано, как и полагается в канун Равноденствия. Длинные синие тени поползли по коридорам замка Лис, и с каждым часом в стенах становилось холоднее. Обычное отопление, угольные жаровни, почти не справлялись — магия драконорожденного, готовящегося к трансформации, высасывала тепло из всего вокруг.

Я стояла у своего рабочего стола, сжимая в пальцах старый, потемневший от времени ключ на массивном кольце. Ключ от запретной секции архива. Я всегда носила его с собой — символ призрачного контроля в этом огромном, пустеющем замке. Но сейчас, глядя на холодный металл, я вдруг подумала иначе.

«В запретной секции есть старые дневники целителей, — мелькнуло в голове. — Не трактаты, не теория. Реальные случаи. Записки лекаря, который сто лет назад выхаживал лорда после Равноденствия. Если я должна туда идти — я хотя бы подготовлюсь».

Я решилась. Сорвала ключ с пояса и почти бегом направилась в дальний конец архива, туда, где за тяжёлой дубовой дверью хранились свитки, которые не доверяли никому, кроме хранителя. Руки дрожали, когда я вставляла ключ в замочную скважину. Лязг замка отозвался в тишине, как выстрел.

Я нашла его. Дневник лекаря Орвина, переплетённый в потрескавшуюся кожу. Раскрыла наугад — и наткнулась на запись, от которой кровь застыла в жилах:

«…Лорд Рейнард де Лис лежал три дня в ледяной коме. Спасти его смогла лишь невеста, разделившая с ним ложе в час буйства драконьей крови. Она отдала ему своё тепло, и магия приняла эту жертву как равную. Но сама она после той ночи…»

Дальше было расплывчато. Вымарано временем. Или намеренно.

Я захлопнула дневник. Сердце колотилось где-то в горле.

«Жертвенный теплообмен». Я перечитала эту фразу снова. «Разделившая с ним ложе».

В голове заметалось: «Это же… постель? Нет, не обязательно. Может, просто лечь рядом, прижаться кожей? В манускриптах писали про „контакт“, про „тепло живого“. Нигде не сказано прямо…»

Я знала, что обманываю себя. Лекарь выбрал это слово не случайно. Но я цеплялась за надежду, как утопающий за соломинку.

«Если я войду и просто лягу рядом — обниму, согрею — этого хватит? Должно хватить. Я не могу… не имею права… он жених Лилиан».

Перед глазами встало её лицо — тогда, семь лет назад, мокрое от слёз, когда она шептала: «Если барон Эрвин получит меня, я умру». Я спрятала то письмо. Я спасла её. А теперь?

«А теперь она просит спасти его. Она не знает, о чём просит. И я не скажу. Я просто сделаю то, что должна, а утром он ничего не вспомнит. И Лилиан никогда не узнает».

Я сжала дневник так, что чуть не порвала ветхую кожу. Решение давило на грудь, как камень. Это было предательство. Я знала. Но если он умрёт — Лилиан не простит себе, что уехала. А я не прощу себе, что не попыталась.

«Я не хочу этого, — подумала я вдруг с ледяной ясностью. — Я боюсь. Мне отвратительна сама мысль, что он… что я… Но если выбирать между его смертью и моим страхом — пусть будет страх».

Я спрятала дневник обратно в шкаф. Ключ от запретной секции тяжело лёг в карман платья, рядом с ключом от башни.

Я всё ещё надеялась, что до «ложа» не дойдёт. Что он проспит эту ночь, а я просто посижу в кресле. Что слова лекаря — лишь древняя метафора.

Но где-то глубоко внутри я уже знала: метафор не бывает.

С каждой пройденной ступенью уверенность покидала меня. Я несколько раз останавливалась, готовая развернуться и сбежать обратно к своим пыльным полкам, но образ «ледяной статуи» в кресле лорда гнал меня вперед. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Из щели лился тёплый, дрожащий свет огня. Я собрала всё своё мужество, которого было примерно с напёрсток, и постучала костяшками пальцев.

— Войдите.

 Голос был ровным, холодным и безжизненным, как поверхность озера в декабре.

Я толкнула дверь плечом, едва удерживая тяжёлые книги. Кабинет лорда Касриана походил на логово хищной птицы — высокие своды, минимализм, всё в оттенках серого, серебра и чёрного. Единственным источником тепла и жизни был огромный камин, в котором плясали языки пламени. Он сидел в кресле спиной ко мне, глядя в огонь, закутанный в тёмный халат. Его серебристые волосы, обычно собранные в строгий пучок, были распущены по плечам, отливая в свете огня живым металлом.

— Лорд Касриан, — мой собственный голос прозвучал пискляво. Я сглотнула. — Принесла книги, которые вы запрашивали. О циклах магической гибернации.

— Положите на стол, — он не обернулся. — И уйдите.

Я почти побежала к массивному дубовому столу, чтобы сбросить свою ношу. Но что-то заставило меня замедлиться. Воздух в комнате был не просто холодным. Он был острым. Каждое вдыхание пощипывало ноздри, как морозом. А от его силуэта, от самой кожи, казалось, исходит лёгкое, едва уловимое свечение — голубоватое, как на изломе ледника.

Я осторожно положила фолианты, и мой взгляд упал на его руку, лежащую на подлокотнике кресла. Длинные, изящные пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. А на ногтях, которые он никогда не отращивал, я увидела неестественный, красивый и пугающий синеватый отблеск, будто под кожей струился жидкий лёд.

— Вам... не нужно что-нибудь ещё, лорд? — сорвалось у меня вопреки здравому смыслу. — Вода? Плед?

Он медленно, очень медленно повернул голову.

Его лицо было бледнее обычного, скульптурные черты напряжены, будто от постоянной боли. Но глаза... Обычно его глаза были цвета зимнего неба — холодные, светло-серые. Сейчас они светились изнутри. Тонкое, ледяное сияние, как у далёкой звезды. В них не было ни высокомерия, ни привычной мне насмешки. Только глубокая, всепоглощающая усталость и что-то ещё, чего я не могла понять.

— Вам показалось, пылинка архива, что я нуждаюсь в ваших услугах? — его голос по-прежнему был ровным, но в нём проскальзывало напряжение. — Вы выполнили поручение. Исчезните.

Пылинка. Даже сейчас. Горячая волна обиды подкатила к горлу, но я её проглотила. Кивнула, не говоря ни слова, и почти бегом направилась к двери.

— Агата.

Я замерла на пороге, не веря своим ушам. Он никогда не называл меня по имени. Всегда «хранительница», «девушка» или вот это вот — «пылинка».

— Да, лорд? — не оборачиваясь, спросила я.

Долгая пауза. Слышно было только треск поленьев в камине.

— Дверь... запри снаружи. Ключ на поясе у старшего грифона на третьем этаже. Что бы ты потом ни услышала — никаких звуков отсюда не было. Поняла?

В его голосе прозвучало нечто, от чего по спине пробежал холодок. Не приказ, а... предупреждение. Мольба?

— Поняла, — прошептала я. — Спокойной ночи, лорд.

Я вышла и, как велел, повернула тяжелый ключ в замке. Звук щелчка показался окончательным, как удар крышки гроба.

***

Ночь стала кошмаром.

Я не могла уснуть, ворочаясь на своей узкой кровати в каморке. Мороз просачивался сквозь стены, и я куталась в два одеяла, но дрожь шла изнутри. Каждые полчаса я вставала и прикладывала ухо к холодной каменной стене своей каморки, выходящей в общую шахту башни. Тишина. Слишком глубокая тишина.

А потом, должно быть, за час до полуночи, раздался грохот.

Не крик. Не стон. Именно грохот — тяжёлый, сокрушительный, будто рухнула каменная глыба. Эхо покатилось по спящему замку.

Моё сердце провалилось в пятки. Я сидела на кровати, оцепенев, надеясь, что мне послышалось. Но нет. Потом послышался новый звук — резкий, как треск льда, и звон разбитого стекла.

«Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт».

Я накинула поверх ночной рубашки толстый шерстяной халат, на ноги — первые попавшиеся сапоги и, схватив подсвечник с дрожащим пламенем свечи, выскочила в коридор. Холод здесь был уже звенящим, физически ощутимым. Моё дыхание превращалось в густой туман.

Лестница наверх казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в висках. На площадке перед его дверью я остановилась, едва переводя дух. От щели под дверью тянуло ледяным дыханием пещеры.

— Лорд Касриан? — слабо постучала я. — С вами всё...

Внутри что-то упало с мягким, ледяным стуком. И послышался звук, от которого кровь застыла в жилах. Тихий, сдавленный стон. Полный такой боли, что её можно было пощупать руками.

Ключ. Ключ от старшего грифона. Я его не взяла. Идиотка!

Я отчаянно дёрнула ручку двери, конечно же, запертую, потом с размаху ударила по ней плечом. Массивный дуб даже не дрогнул. А стоны за дверью стали громче, переходя в хриплое, прерывистое дыхание.

— Лорд! Держитесь! Я... я иду!

Где взять силу? Я огляделась. В нише на площадке стояла чугунная горгулья-факелоносец. Не думая, я схватила её обеими руками. Она была чудовищно тяжелой, но адреналин лил в жилы свинец. Собрав всю свою жалкую физическую мощь, я взмахнула ей, как тараном, и ударила по замку двери.

Раздался оглушительный грохот, звон метала. Дверь поддалась, отскочив на пару дюймов. Ещё удар. Ещё. Дерево вокруг замка треснуло. На третий удар засов сдался с жалобным скрипом, и дверь распахнулась, впустив меня в ад.

Нет, не в ад. В чистый, прекрасный и абсолютно безумный ледяной рай.

Комната была неузнаваема. Стены, потолок, пол — всё было сплошь покрыто толстым, искрящимся слоем инея и ледяных сталактитов. Книги на полках примерзли, мебель была скована причудливыми ледяными наплывами. Огромное окно с витражами лопнуло, и через дыру врывался ночной ветер, завывая, как потерянная душа. Камин... камин был полон льда. Языки пламени замерзли в причудливых, страдальческих позах, как в стеклянной ловушке.

А в центре этого ледяного хаоса, на коленях перед мёртвым очагом, сидел он.

Лорд Касриан. Его халат был сорван, обнажив торс, покрытый не человеческой кожей, а... переливчатой, серебристо-голубой чешуей, которая светилась изнутри тусклым, зловещим светом. По спине, вдоль позвоночника, шли рваные, болезненные наросты — будто крылья пытались пробиться наружу и застряли. Его руки впились в заледеневший камень камина, пальцы искривлены, с синими когтями, которые оставляли глубокие царапины на льду.

Но самое страшное были его глаза. Они светились уже не звёздным, а полным, лунным, ослепительно-ледяным светом. В них не осталось ничего человеческого. Только первобытная, всепоглощающая агония.

Он медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло невыносимую боль, повернул ко мне голову.

И увидел.

Свет в его глазах дрогнул, смешавшись с мукой. Его губы, посиневшие, шевельнулись.

— Ты... — голос был не его. Это был скрежет льда, рёв подземной реки, шипение метели. — Ты... Тепло...

Он попытался встать, пошатнулся. Я застыла, парализованная ужасом и каким-то диким, запретным состраданием. Это уже не был высокомерный лорд, презиравший меня. Это было животное, раненое, умирающее от собственной силы.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Лёд хрустел под его босыми ногами. От него исходил холод, обжигающий, как огонь. Он тянул ко мне руку — ту самую, что только что рвала камень, теперь она дрожала мелкой дрожью.

— Тепло... — повторил он, и в этом слове была вся мольба вселенной.

Я отступила. Спиной наткнулась на косяк разбитой двери. Бежать? Кричать? Но кто услышит?

Он был уже в двух шагах. Его светящиеся глаза не отрывались от меня, в них плескалась нечеловеческая тоска. Он протянул руку дальше, и кончики его ледяных пальцев почти коснулись полы моего халата.

И в этот миг я поняла, что убегать уже поздно.

Его пальцы сомкнулись на ткани моего халата не с силой, а с какой-то отчаянной, детской хваткой. Он не дёрнул, а просто... рухнул вперёд, потеряв последние силы. Его горячий от внутреннего жара лоб упёрся мне в грудь, как раз в то место, где, как я знала из манускриптов, у драконорожденных дома Лис чаще всего проявлялась их магическая метка — между ключицами. 

А леденящее дыхание обожгло шею. Вся его могучая, искажённая магией тяжесть повисла на мне, отрезая пути к отступлению. И тихо, на грани слышимости, прямо в кожу, он прохрипел: «Не... уходи...» Что теперь делать? Нести его? Оставаться? А если это только начало?..

Добро пожаловать в мою новинку!
Пожалуйста поддержите её лайком, добавлением в библиотеку!
А если вам очень понравилось начало истории и сама книга, то поделитесь вашими впечатлениями и эмоциями в комментариях ♥️
Мне будет очень приятно прочитать их!
А теперь давайте окунемся в мир, где самые близкие люди придают, а помощь находится там, где её не ждал → Листай далее, там будет жарко!
Не забывайте , чтобы не пропускать новиночки!

— Не двигайся... — его хриплый шёпот обжигал кожу на моей шее. — Тепло расходится... Я... контролирую...

Контролирует? Он висит на мне, как мешок с ледяной крупой, вся его огненная тяжесть вдавлена в мой хрупкий каркас, от его пальцев, вцепившихся в мой халат, идет ожоговый холод, а он говорит о контроле. Я задыхаюсь — не от его веса, а от паники, которая колотит меня изнутри, как птица о стекло.

— Лорд... Касриан, — я пытаюсь выговорить, но зубы стучат. — Вам... нужно лечь.

— Не могу, — он дышит прерывисто, и каждый выдох — струйка пара, которая тут же замерзает у меня на шее крошечными кристалликами. — Связь... Тепло живого... Прервешь — лёд дойдёт до сердца. Буквально.

Он пытается оторвать голову от моего плеча, чтобы посмотреть мне в лицо. Это даётся ему невероятным усилием. Когда его светящиеся глаза, похожие теперь на треснувшие ледяные шары, встречаются с моими, в них вспыхивает искра чего-то похожего на осознание. На стыд.

— Ты... Агата. Архив.

— Да, — киваю я, и движение заставляет его когти крепче вцепиться в ткань. — Это я. Агата. Пылинка.

Он морщится, будто от боли.

— Замолчи. Не... не время. Слушай. — Он делает глубокий, судорожный вдох. — Внутри... дракон спит. Но прежде, чем уснуть... ему нужно сбросить лишнюю магию. Холод. Иначе... он убьёт нас обоих. Меня — изнутри. Тебя... если вырвется наружу.

Он говорит обрывками, с трудом выдавливая слова. Я чувствую, как его тело содрогается новой судорогой. По его спине, под тонким слоем чешуи, проходит волна — будто что-то большое и могучее бьётся под кожей, пытаясь вырваться. Он стонет, и его лоб, прижатый к моей ключице, становится обжигающе горячим. Контраст с леденящими пальцами сводит с ума.

— Как... как помочь? — вырывается у меня. Я уже не думаю о бегстве. Я думаю о том, что, если этот внутренний лёд вырвется, он разорвёт его на части, а потом, возможно, покроет и меня вечной изморозью. — Что делать?

Его глаза темнеют, свечение в них пульсирует. Он смотрит на меня с такой интенсивностью, что мне кажется, он видит не меня, а что-то другое. Источник тепла. Якорь.

— Близость, — выдыхает он. — Физическая. Контакт. Кожа к коже. Тепло твоего тела... впустить внутрь. Баланс. Это не... — он снова корчится, и его коготь случайно рвёт мой халат у плеча, обнажая тонкую льняную ткань ночной рубашки. — Не похоть. Не желание. Это... инстинкт выживания. Как дыхание.

Я замираю. Сердце падает куда-то в бездну, оставляя за собой ледяную пустоту. Близость. Вот оно. Объяснение, которого я боялась, читая дневник лекаря Орвина. «Разделившая с ним ложе». Я надеялась, что ошиблась. Что «ложе» — просто метафора. Но нет. Самая что ни на есть буквальная, пошлая, невыносимая правда.

— Нет, — шепчу я. — Вы не можете этого просить. Я не могу. Лилиан... Вы — её жених.

Имя Лилиан, кажется, причиняет ему физическую боль. Он зажмуривается, и я вижу, как по его лицу пробегает судорога — не только от магии, но и от стыда.

— Лилиан... не здесь. А я... — Он сглатывает, с трудом фокусируя взгляд. В его светящихся глазах — не только боль, но и остатки воли. — Я… не могу сдерживаться долго. Если ты сейчас уйдёшь — я умру. Но если останешься… — Он замолкает, и я вижу, как ему трудно выдавить следующие слова. — Ты должна хотеть этого сама. Скажи «нет» — и я попытаюсь отпустить тебя. Даже если это убьёт меня.

Я смотрю на его руки, уже покрытые чешуёй, на ледяные узоры, ползущие по стенам, на его лицо. В нём нет сейчас высокомерия. Только мольба. И благодарность — за то, что я ещё здесь, что слушаю.

— Я… — голос срывается. Внутри всё сжимается от страха, отвращения, бессилия. Но где-то глубже, под всем этим, пульсирует холодное, ясное знание: если я сейчас уйду, к утру здесь будет ледяная статуя. А Лилиан будет рыдать на его могиле, не зная, что у неё был шанс. Что у него был шанс.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — выдыхаю я.

Он закрывает глаза. Это не «да». Но это и не «нет». Это всё, что я могу ему дать.

Ещё одна судорога, сильнее предыдущих, сгибает его пополам. Он отстраняется от меня, падает на колени, обхватив себя руками. Из его горла вырывается звук, от которого кровь стынет — нечеловеческий, низкий рык, в котором слышится скрежет льда и рёв ветра в ущелье. Чешуя на его спине приподнимается, и я вижу, как под ней что-то дышит, пульсирует синим светом. Воздух вокруг него густеет, морозные узоры расползаются по полу быстрее, цепляясь за мои сапоги.

Я смотрела на него, и ужас перед лордом внезапно сменился пронзительной, почти болезненной жалостью. В этом скорченном теле, покрытом призрачной чешуей, я вдруг увидела не высокомерного господина, а человека, запертого в собственной силе, как в клетке. Перед моими глазами всплыли строки из древнего свитка: «И станет плоть его прозрачным камнем, и застынет в вечном миге агонии».

 Если я сейчас развернусь и уйду, к утру здесь не останется Касриана. Будет лишь красивая, невероятно хрупкая ледяная статуя с застывшим криком на губах. Я коснулась ключа в кармане — символа моего контроля, но поняла, что настоящий контроль сейчас — это остаться и не дать ему превратиться в этот мертвый шедевр.

— Что... что мне нужно сделать? — мой голос звучит чужо, покорно.

Он поднимает голову. Его лицо искажено гримасой боли, но в глазах, помимо мольбы, появляется что-то твёрдое. Решимость. Командир, отдающий приказ на поле боя.

— Сними... свою одежду. Всю. Холод ткани... мешает. И подойди.

Я стою, не в силах пошевелиться. Стыд, страх, отвращение к самой себе и к ситуации смешиваются в тошнотворный коктейль. Но я уже сделала выбор. Там, на ледяном полу, глядя в его умирающие глаза. Я сказала «я не хочу, чтобы ты умирал». И теперь это не просто слова.

Ноги, будто против моей воли, делают шаг вперёд. Пальцы, одеревеневшие от холода, находят завязки халата.

Движения мои неуклюжи, медленны. Халат падает на ледяной пол бесформенной коричневой грудой. Потом — ночная рубашка. Хлопок, пропитанный холодом, скользит по коже, и я оказываюсь стоящей перед ним почти обнажённой, в только тонких льняных панталонах. Воздух ледяными иглами впивается в кожу, по ней бегут мурашки. Я пытаюсь прикрыться руками, скрестить их на груди, но он качает головой.

— Нет. Руки... в стороны. Нужен полный контакт.

Унижение жжёт щёки. Я опускаю руки, чувствуя, как от этого жеста внутри всё обрывается. Я беззащитна. Я — инструмент. Лекарство.

— Теперь... его, — он кивает на свои льняные штаны, единственную оставшуюся на нём одежду.

— Я не могу...

— Можешь! — его голос срывается на рёв, и в нём звучит последняя, отчаянная команда. — Или я потеряю сознание, и тогда он возьмёт верх! Сделай это!

Я падаю перед ним на колени. Лёд тут же прожигает ткань панталон, посылая в ноги удар холода. Мои пальцы дрожат так, что я едва нахожу завязки на его поясе. Прикасаюсь к его животу — кожа под тонким слоем проступающей чешуи обжигающе горячая, мышцы напряжены, как струны. Он вздрагивает от моего прикосновения, и из его груди вырывается не стон, а какой-то тёмный, глубокий звук удовлетворения.

Я развязываю узлы и, отведя взгляд в сторону, стягиваю ткань вниз. Он помогает мне слабым движением бёдер, и вот он тоже обнажён. Я не смотрю. Не могу. Я вижу только его руки, впившиеся в ледяной пол, и странную, пугающую красоту светящихся узоров на его коже, которые теперь пульсируют в такт тяжелому дыханию.

— Ложись, — приказывает он, и в голосе уже нет места для споров. — На спину. На пол.

— Здесь? На льду? — вырывается у меня.

— Я... согрею. Позже. Сейчас — контакт. Быстро.

Я повинуюсь. Опускаюсь на ледяной пол. Холод бьёт в спину, заставляя вздрогнуть всем телом. Я сжимаю веки, пытаясь отключиться, уйти в себя. Но это невозможно.

Я чувствую, как он нависает надо мной. Не его вес — он опирается на руки, — а его присутствие. Магнитное, тяжёлое, насыщенное дикой магией. От него исходит волна холода, но под ней — тот самый обжигающий жар. Его дыхание, неровное и горячее, опаляет мое лицо.

— Открой глаза, — говорит он тихо. — Смотри на меня.

Я не хочу. Но открываю. Его лицо прямо над моим. Так близко. Светящиеся глаза выжигают всё остальное из поля зрения. В них теперь не только боль. В них — концентрация. Фокусировка на задаче. Я — задача.

— Буду... осторожен, — выдыхает он, и это звучит как клятва. Или как предупреждение.

Он опускается ниже. Его горячие бедра касаются моих ледяных. Контраст температур заставляет меня ахнуть. Его кожа там, где нет чешуи, невероятно гладкая и обманчиво нежная. Он находит мою руку, лежащую беспомощно на льду, и переплетает наши пальцы. Его ладонь — холодная внешне, но изнутри, из глубины, идёт сокрушительный жар.

— Вторую, — командует он. Я поднимаю вторую руку, и он прижимает её ко льду рядом с моей головой, тоже сплетая пальцы. Это поза подчинения, плена, и я вся сжимаюсь внутри от этого.

Потом он касается моего лица. Большой палец, холодный, как снежинка, проводит по моей щеке, по линии скулы, к губам. Я замираю.

— Расслабься, — шепчет он, и его губы почти касаются моих. — Напряжение... блокирует тепло. Дай ему войти.

Как расслабиться? Но его палец на моей губе, его тело, почти касающееся моего, его странные, светящиеся глаза, в которых теперь плавает что-то похожее на жалость, действуют гипнотически. Я делаю глубокий, дрожащий вдох и выдыхаю, пытаясь отпустить хоть часть ужаса.

Кажется, это то, чего он ждал.

Его губы находят мои. Поцелуй не нежный. Он исследующий, требовательный, жаждущий. Холодный снаружи, но с внутренним жаром, который проникает сквозь оцепенение. Его язык скользит по моей губе, просит входа, и я, потеряв всякую волю, открываюсь ему. Вкус его — зимний ветер, металл и что-то ещё, дикое, первозданное, что заставляет мою голову кружиться.

Он отпускает мои руки, и они тут же бессильно падают на лёд. Его ладони скользят по моим бокам, оставляя за собой ледяные дорожки, которые тут же сменяются волной внутреннего жара, будто его прикосновение размораживает мою кожу изнутри. В тот момент, когда его голова снова склонилась к моей шее, я почувствовала не только холод его дыхания. От точки, где его лоб прежде прижимался к моей груди, по коже разлилось странное, щекочущее тепло. 

Я не видела, но знала — там, между ключицами, теперь пульсирует что-то новое, чуждое и неотвратимое. Это была не просто реакция тела. Это был отклик на его магию, проникшую в меня — зародыш связи, которая не могла возникнуть у обычного человека. Позже, читая манускрипты, я пойму: такая «метка» могла проявиться только при глубоком магическом обмене, когда силы драконорожденного, ища выхода и стабилизации, буквально впечатывали часть своей сущности в того, кто стал проводником. Или... если внутри уже зарождалась новая жизнь, способная впитывать и отражать эту магию. 

Его пальцы находят застёжку моих панталон, и через мгновение последний барьер исчезает. Я зажмуриваюсь крепче, готовясь к боли, к насилию, к чему-то ужасному.

Но его движение, когда он входит в меня, не резкое. Оно медленное, почти нерешительное, давая моему телу время привыкнуть, принять. Да, есть давление, есть чувство вторжения, но боли — нет. Только всепоглощающий, парадоксальный контраст: ледяной холод, расползающийся от точек нашего соприкосновения, и вулканический жар, идущий из его глубины и заполняющий меня изнутри.

Он замирает, полностью погрузившись в меня. Его голова падает мне на плечо, губы прижимаются к моей шее. Он дрожит, и я понимаю, что дрожь эта — не от холода, а от невероятного усилия сдержать того внутреннего зверя, чтобы не причинить мне вреда.

— Так... лучше, — он хрипит прямо в мою кожу. — Магия... находит выход. Идет цикл.

И правда, я начинаю чувствовать это. Странную циркуляцию. Холод из него перетекает в меня, замораживая изнутри, но тут же из глубины его тела ко мне приходит ответная волна тепла, растапливая этот лёд, но не возвращая его, а будто растворяя, распределяя между нами. Это невыносимо и вместе с тем... гипнотически. Моё собственное тело, сначала скованное страхом, начинает откликаться на этот ритм. На медленные, глубокие движения, которые он начинает задавать.

Его руки скользят под мою спину, приподнимая меня, прижимая плотнее к себе. Наши тела сливаются в точке соединения, и холод снаружи уже не кажется таким острым. От него исходит сияние — голубоватое, призрачное, освещающее наши лица, сплетённые тела, ледяную пещеру вокруг.

Он целует мою шею, плечо, ключицу. Его губы холодные, но язык — обжигающе горячий. Он находит мой сосок, уже напряжённый от холода и странного возбуждения, которого я стыжусь, и берёт его в рот. Волна жгучего удовольствия, острая и неожиданная, пронзает меня от груди до самого низа живота. Стон расплывается по комнате. Звук, слабый и постыдный, разрывает тишину.

Он слышит это. Его движения становятся увереннее, ритм — более настойчивым. Одна его рука остаётся под моей спиной, другая опускается между наших тел, находит тот чувствительный узел, и его холодный палец начинает водить по нему круги, в такт его толчкам. Холод и жар, давление и нежность, боль от льда под спиной и нарастающая, предательская волна наслаждения внутри — всё смешивается в один оглушительный коктейль.

Я теряю границы. Перестаю быть Агатой, архивариусом, пылинкой. Я становлюсь просто теплом, которое он так жадно впитывает. Становлюсь сосудом для его дикой, неукротимой магии. Становлюсь частью ритуала.

Его дыхание сбивается. Его движения теряют остатки плавности, становятся резче, глубже. Он вскрикивает — коротко, хрипло — и впивается зубами мне в плечо. Не больно. Но достаточно, чтобы я почувствовала, как по его телу прокатывается последняя, сокрушительная судорога. Внутри меня взрывается ледяной шторм, который тут же сменяется всепоглощающим теплом, разливающимся по жилам, согревающим меня до кончиков пальцев. Он издаёт долгий, сокрушённый стон и полностью обрушивается на меня, его вес прижимает меня к ледяному полу, но холод уже не кажется таким пронзительным.

Тишина. Только наше тяжёлое, неровное дыхание. Сияние вокруг его тела постепенно гаснет. Свет в его глазах, который я могу разглядеть, ведь его лицо лежит на подушке моих распущенных волос, меркнет, возвращаясь к привычному холодному серому оттенку. Чешуя на его коже блёкнет и исчезает, словно её и не было.

Магия ушла. Дракон уснул.

Он лежит на мне неподвижно, и я чувствую, как его сердце бьётся где-то рядом с моим — часто, бешено. Потом его ритм замедляется. Дыхание становится глубже, ровнее.

Он засыпает. Прямо на мне. В луже растопленного нашими телами льда.

Я лежу, чувствуя его вес, и внутри меня — ледяная пустота. Только что я… мы… Это было спасение? Или насилие? Он спросил. Он дал мне выбор. И я осталась. Я сказала «я не хочу, чтобы ты умирал». Но это не значит, что я хотела этого. Я не хотела. Я просто не могла позволить ему умереть.

Слёзы текут сами, беззвучно, горячими дорожками по вискам, затекая в волосы. Я даже не пытаюсь их сдержать. Всё тело болит — не сильно, но странно, будто его касались не только снаружи, но и изнутри. Между ключицами жжёт, как ожог. Внизу живота — тупая, чуть болезненная теплота, которую я не могу объяснить.

Я смотрю в потолок, покрытый ледяными узорами, и думаю: «Что я наделала?». Лилиан. Её лицо, когда она просила меня присмотреть за ним. Она доверяла мне. А я… я не предавала её. Я спасала его. Но она никогда не поймет разницу. Для неё это будет предательство.

Я медленно, стараясь не разбудить его, выскальзываю из-под его тела. Он бессильно перекатывается на бок, на спину, его лицо безмятежно, черты смягчены сном. Он выглядит… молодым. Почти беззащитным. Совсем не тем высокомерным лордом.

Я сижу рядом с ним на коленях, дрожа всем телом. На моей коже — следы его пальцев, синеватые, как от мороза. На плече — отметина от зубов, уже краснеющая. Я провожу пальцами по груди, по тому месту, где жжёт. Кожа там просто горячая. Пока без видимого узора. Но я знаю — он есть. Я чувствую его. Метка, которую оставляет дракон, когда… когда делает тебя своей.

Своей. Я не его. Я ничья. Я просто Агата, хранительница архива, которая только что переспала с женихом лучшей подруги, чтобы спасти ему жизнь. Звучит как дешёвый роман. Но это моя реальность.

Я смотрю на его обнажённое тело, на своё, на одежду, разбросанную по инею. Реальность бьёт с удвоенной силой.

Я должна уйти. Прямо сейчас. Пока он не проснулся и не посмотрел на меня с тем же холодным презрением, с каким всегда смотрел. Пока не спросил, что я здесь делаю и почему голая.

Я, рыдая тихими, бесшумными слезами, начинаю собирать свою одежду. Натягиваю панталоны, рубашку, халат. Всё мокрое, холодное, пропахшее им — морозом и диким ветром. Я уже почти у двери, когда мой взгляд падает на него снова. Он спит на голом льду. Умрёт от холода к утру.

Проклиная себя, я возвращаюсь. Силой, о которой не подозревала, тащу его тяжёлое, безвольное тело от разбитого окна, к тому месту у камина, где лёд уже растаял, обнажив ковёр. Тащу скомканный его халат, накрываю его. Он даже не шевельнулся.

И тут я вижу у него на шеи. На тонкой серебряной цепочке — фамильный амулет. Печать дома Лис. Зазубренная снежинка из платины с сапфиром в центре. Он отстегнулся и теперь лежит рядом с его щекой на ковре.

Память услужливо подсказала: точно такой же, опечатанный на хранении, лежал в мешочке с травами в дальнем шкафу архива. Этот же, его личный, был частью его самого. Прикасаться к нему, красть его — было безумием. Но я не думала. Просто подняла его. Металл был тёплым от его кожи. Я зажала его в кулаке, чувствуя, как зубчатые края впиваются в ладонь, и выбежала из комнаты, из этого ледяного ада, который вдруг стал адом совсем иного рода.

В кулаке до боли врезается в кожу амулет. А внизу живота, сквозь шок и стыд, проступает тупая, чуть болезненная теплота. Как будто там теперь живёт крошечное, украденное солнышко.

Я разжала ладонь. Сапфир в центре амулета, всегда бывший холодно-синим, теперь светился изнутри мягким золотистым огоньком — точно таким же, каким стало тепло внутри меня. Амулет, будучи магическим артефактом его крови, отреагировал на происшедшее — на магический обмен и на зарождение новой жизни, связанной с его родом. Он стал индикатором, зеркалом той перемены, что произошла во мне. Что это значит? И что я наделала?

Лилиан попросила о помощи не только потому, что беспокоилась о женихе. А потому что страх глодал её изнутри. Страх не столько за него, сколько перед ним. Она видела, как он меняется в последние недели перед Равноденствием — становился холоднее, отстранённее, его взгляд задерживался на ней с таким аналитическим безразличием, что по спине бежали мурашки. 

Она, дочь управителя, взлетевшая до невесты лорда, понимала шаткость своего положения. Её ценность заключалась в покорности, связях отца и способности дать наследника. Но в глубине души она сомневалась и боялась. Боялась этой ледяной силы, боялась ночи, о которой шептались в манускриптах, боялась, что он увидит в ней лишь удобный социальный инструмент. 

Просьба к Агате была отчаянной попыткой переложить груз этой ночи на плечи той, кто ничего не боялась, потому что у неё не было ничего, кроме книг. И на плечи самой близкой подруги, доверие к которой было последним оплотом в её новом, холодном мире.

Холод разбудил меня раньше, чем взошло солнце. Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли в затекшей шее. Я лежала на полу, прямо на ковре у камина, накрытая тяжелым, пахнущим морозом халатом Касриана. Память вернулась мгновенно, как удар под дых: лед, чешуя, его хриплое «не уходи» и… его вопрос, который он успел задать, прежде чем провалиться в беспамятство: «Скажи „нет“ — и я попытаюсь отпустить тебя». Я не сказала „нет“. Я сказала „я не хочу, чтобы ты умирал“. И всё остальное.

Пальцы моей правой руки судорожно сжались, натыкаясь на твердый, зубчатый предмет в складках халата. Амулет. Я так и не выпустила его из кулака, даже потеряв сознание от изнеможения.

Я резко села, судорожно запахивая на себе тонкую ночную рубашку. Комната выглядела как поле боя. В рассветных сумерках блестели нерастаявшие лужи воды, вперемешку с осколками витражного стекла. Мебель была перевернута, а на стенах застыли уродливые ледяные наросты, напоминающие когти. Лорд Касриан лежал неподалеку, все еще погруженный в тяжелый, мертвенный сон.

«Боги, что я натворила?» — эта мысль билась в голове. Пока он спал, у меня было немного времени. Я лихорадочно собрала свою одежду, натянула ледяной халат, ощущая под тканью жгучую тяжесть украденной реликвии, а затем принялась за комнату. Острые осколки стекла я сгребла в кучу у стены, подальше от его тела. Самый разбитый стул оттащила туда же, создавая видимость единого очага разрушений. Всё, что могло намекнуть на хаос в центре комнаты или на моё падение, я постаралась сместить, замаскировать.

Нужно было уходить, скрыть следы, стать невидимой. Мой взгляд упал на шею лорда — цепочка была пуста.  Я замерла, глядя на него. Всё во мне кричало, чтобы я ушла. Но что-то другое, тёмное и настойчивое, удерживало на месте. Эта ночь… она была кошмаром. Но она была реальной. Единственное доказательство, которое у меня было — это жжение на коже между ключицами и странная, пульсирующая теплота глубоко внутри. А завтра, когда шок пройдёт, когда он станет прежним холодным лордом, а Лилиан будет обсуждать цветы для свадьбы… кто мне поверит? Что останется у меня от этой ледяной безумной правды, кроме стыда и смутных воспоминаний?

Я сунула руку в карман, сжала амулет так, что зубчатые края впились в ладонь.

 «Это единственное, что связывает меня с этой ночью, — пронеслось в голове, ясное и неоспоримое. — Единственное доказательство, что это не сон. Они могут отнять у меня всё — моё место, дружбу, рассудок. Но не это. Это моё. Это… якорь».

Я не думала о воровстве. Я думала о выживании. О том, чтобы сохранить хоть крупицу правды в океане лжи, в который мне предстояло погрузиться. Амулет уже был при мне. Теперь нужно было скрыть и его, и себя.

Я едва успела добежать до тяжелого кресла у двери и рухнуть в него, приняв позу спящего караульного, когда услышала шорох за спиной. Касриан зашевелился. Я замерла, прижимая ладонь с амулетом к груди под халатом и молясь, чтобы он не заметил ничего.

— Что вы здесь делаете?

Голос разрезал мою дрему, холодный, острый и совершенно трезвый. Я вздрогнула, едва не свалившись с кресла, в котором просидела, кажется, всего пару минут. Свет зимнего утра, жёсткий и беспощадный, резал глаза, выхватывая из полумрака комнаты каждую деталь: разбросанные книги, опрокинутый столик, и… его.

Лорд Касриан стоял посреди комнаты, уже одетый в свежую, им самим выбранную одежду — тёмные штаны, просторную белую рубашку, на которую он набрасывал жилет из плотного серого бархата. Его серебряные волосы были идеально убраны назад, лицо — выбрито и абсолютно бесстрастно. Ни тени боли, ни признаков безумия в его глазах цвета промёрзшего неба. Только лёд. И подозрение.

Но я, проведшая в архиве достаточно времени, изучая старые трактаты по психологии драконорожденных, видела то, что было скрыто под этой маской. Его пальцы, сжимавшие край жилета, слегка дрожали. На виске, у самой линии волос, пульсировала тонкая голубая жилка. Он не помнил — но тело помнило. И это его пугало.

Я быстро, судорожно поправила свой халат, чувствуя, как жжёт щёки. Я выбрала эту позицию — кресло у двери, прикрывающее вид на разгромленную часть комнаты, — чтобы создать видимость, что я просто задремала, стоя на посту. Теперь эта уловка казалась жалкой и прозрачной.

— Я… вы были не в себе, лорд Касриан, — мой голос прозвучал хрипло от недосыпа и натянутой лжи. — В ночь Равноденствия. Я осталась, чтобы присматривать. Как просила леди Лилиан.

Он не шевельнулся, только его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно прополз от моих спутанных волос к стоптанным сапогам, задержался на моих руках, вцепившихся в подлокотники, будто я боялась, что меня сорвёт ветром.

— «Не в себе», — повторил он, не повышая тона, но от этого слова стали ещё опаснее. — Конкретнее. Я ненавижу туманные формулировки. Что именно произошло?

— Вы… кричали. Рушили мебель. Комната покрылась инеем. Я услышала шум, вошла… Вы были в бреду. Говорили о холоде, о том, что не можете согреться.

— Что именно я говорил? Какие слова? — спросил он, не отводя от меня взгляда. — Вы, должно быть, были довольно близко, если разбирали отдельные слова. Или, может, это были просто звуки? Рычание? Стоны?

Я замерла. Он ловил меня на деталях. Слишком остро, слишком точно для человека, который якобы ничего не помнит.

— Были… и слова, и стоны, — выпалила я. — Вы повторяли «холодно» и «не могу…». Больше я не разобрала.

— И что вы сделали? — он сделал ещё один шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Теперь от него исходил не просто запах мыла, а ощутимое, давящее поле холода. — Рискуя быть… задетой магией. Или мной лично.

— Я… попыталась успокоить вас. Подложила подушку. Укрыла одеялом, когда вы… когда приступ прошёл и вы уснули. Затем убрала самые опасные осколки, чтобы вы не поранились, и села здесь на случай, если повторится. — Ложь текла гладко, как заученная молитва.

Он молчал, впитывая мой рассказ. Но я видела: его ум, холодный и аналитический, не принимал мою версию. Он прокручивал её снова и снова, ища трещины.

«Она врёт, — подумал он, и я почти услышала эти слова, хотя его лицо оставалось бесстрастным. — Я не знаю, о чём именно, но врёт. Её пальцы дрожат, когда она говорит о „беспорядке в комнате“. И этот запах… лаванда. Откуда он здесь, если она провела ночь в кресле? И почему у неё синяки на запястьях — такие, будто их сжимали долго и сильно?»

Он ничего не сказал вслух. Но я почувствовала: он не поверил. Он просто ненадолго отложил свои подозрения.

Его взгляд скользнул по комнате, отмечая сделанную мной груду щепок у стены, мокрое пятно на ковре у камина (таял лёд) и, наконец, остановился на своём запястье, на котором красовался свежий синяк. На мгновение его глаза, холодные и аналитические, задержались на хаосе комнаты, и в них мелькнуло что-то неуловимое — не только подозрение, а тень почти физического дискомфорта, будто этот беспорядок отзывался в нём глухим, забытым эхом. Но миг прошёл, и маска вернулась.

— Почему я ничего не помню? — спросил он тихо, и в этом вопросе впервые прозвучало нечто иное, кроме подозрения. Раздражение. Почти досада. — И почему, если всё было так, как вы описываете, я чувствую… пустоту? Не просто провал. Ощущение, будто что-то важное было здесь, а теперь его нет. Будто в комнате не хватает… звука. Запаха.

Его слова пронзили меня ледяной иглой. Он чувствовал отсутствие того, что произошло. Чувствовал недостачу.

— В манускриптах сказано, что драконорожденные часто не помнят момент перехода, — выпалила я, цитируя реальный текст, который сама же и изучала. — Магия стирает кратковременную память, чтобы защитить разум от… от шока трансформации.

Он прищурился. Мой ответ был слишком гладким, слишком правильным. Аргумент из его же собственной библиотеки. Он снова замолчал, и я почти физически ощущала, как он взвешивает мои слова, сравнивает их с пустотой в своей голове, с запахом лаванды, который всё ещё витал в комнате.

«Я найду правду, — решил он тогда, и это решение застыло в его глазах холодной сталью. — Не сейчас. Но найду».

— Вы заходили ко мне вчера вечером, — констатировал он. — Приносили книги. Я был… резок.

— Это не имеет значения, лорд.

— Имеет. Потому что создаёт контраст. Вчера я вас выгнал. А сегодня обнаруживаю, что вы провели здесь ночь, играя в сиделку. Что заставило вас переступить через… моё очевидное к вам отвращение? — его голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Страх за мою жизнь? Или что-то ещё?

— Меня попросила леди Лилиан. Я дала слово.

— Ах да. Лилиан, — он произнёс имя своей невесты с каким-то странным, отстранённым тоном, будто вспоминая о чём-то постороннем. Потом его взгляд снова приковался ко мне. — Вы провели всю ночь в этом кресле?

— Да.

— Не пытались разбудить слуг? Не звали стражу? Несмотря на то, что я, по вашим словам, был в беспамятстве и мог представлять опасность? — в его вопросе звучал явный вызов.

— Вы приказали не приближаться никому. Ритуал требовал уединения, — парировала я. Цеплялась за его же слова, переданные через Лилиан, как за спасительную соломинку.

Он медленно кивнул, но я видела — не верит. Не верит до конца. В его памяти был провал, а перед ним — нервная, бледная девушка с синяками под глазами, говорящая заученные фразы. И комната, которая выглядела так, будто здесь дрались не на жизнь, а на смерть. Или занимались чем-то ещё, что оставляет после себя подобные разрушения.

— Покажите руки, — неожиданно приказал он.

— Что?..

— Ваши руки. Покажите. И лицо. Подойдите к свету.

Сердце ушло в пятки. На моих руках… на моих руках могли остаться следы. От его ледяных пальцев, от падения на лёд. Я медленно, как во сне, разжала пальцы, вцепившиеся в дерево кресла, и протянула ему ладони, повернув их тыльной стороной вверх. Хорошо, что амулет был спрятан в складках халата, а не в кулаке.

Он подошёл совсем близко. Наклонился. Его дыхание коснулось моей кожи, и я с трудом сдержала вздрагивание. Его собственные пальцы, длинные и изящные, без единой царапины, взяли мою руку за запястье. Прикосновение было сухим, безжизненным и невероятно жёстким. Он изучал мою кожу. Синяк на внутренней стороне запястья (от того, как он держал меня). Царапины на костяшках (от разбитого стекла и льда). И… едва заметные, словно причудливые морозные узоры, красноватые полосы на предплечье. Следы, которые могли остаться от чьих-то пальцев.

— Объясните это, — сказал он тихо, проводя подушечкой своего большого пальца по одной из полос. Его прикосновение обожгло, как раскалённый металл, и я дёрнула руку, но он удержал. — Эти полосы… они похожи на отпечатки. Но не от удара. Они слишком… упорядоченные. Как будто кто-то держал вас. Крепко.

— Я… падала. Когда вы метались. Оттолкнули меня. Я ударилась о ледяные наросты на полу, — я пыталась выдать дрожь в голосе за испуг, а не за предательское воспоминание о том, как эти самые пальцы не отталкивали, а притягивали.

Он задержал взгляд на моём лице, пытаясь поймать взгляд. Я опустила глаза, уставившись на пряжку его ремня.

— Вы странно выглядите, Агата. Вы вся дрожите. И смотрите в пол. Как преступник. Или как жертва, которая боится сказать правду. Кто вы в этой комнате?

— Я устала. И я… напугана. Всё это было… интенсивно.

Он отпустил мою руку, будто потеряв к ней интерес. Выпрямился. Между нами повисла тяжёлая, неудобная пауза. Он повернулся к окну, к яркому зимнему солнцу, которое уже растопило последние следы внешнего инея на стёклах.

— Ритуал завершён. Дракон спит. Я в порядке. Вы своё… дело сделали, — произнёс он, глядя в окно. Его голос был абсолютно плоским, лишённым эмоций. Ни капли благодарности. Только констатация. — Вы можете идти.

Я замерла, не веря, что это так просто закончилось.

— Лорд Касриан… о комнате… о мебели…

— Я разберусь со слугами. Они уберут. Деньги на ремонт выделю из личных средств. Никто не должен узнать о… инциденте. Понятно? Никто. Включая леди Лилиан. Вы расскажете ей ровно то, что сказали мне. Ни слова больше. — В его тоне не было просто просьбы. Это был приказ, подкреплённый невысказанной угрозой.

В его словах прозвучала угроза. Не грубая, а утончённая. «Молчи, и мы забудем».

— Понятно, — прошептала я.

— И, Агата? — он обернулся, и его профиль на фоне света казался вырезанным изо льда. — Передайте Лилиан, что я благодарен за её… предусмотрительность. И что я жду её возвращения для обсуждения деталей помолвки. Надеюсь, у неё всё в порядке с матерью? — Этот вопрос прозвучал как проверка: знаю ли я настоящую причину её отъезда.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он проверял каждую деталь.

Эти слова ударили меня сильнее, чем если бы он швырнул в меня обломком стула. Детали помолвки. Мир щёлкнул на свои места с леденящей чёткостью. Для него эта ночь была досадным, забытым инцидентом. Для меня…

— Передам, — выдавила я из себя.

Он кивнул, отпуская. Я вышла из комнаты, стараясь идти ровно, не бежать. Спина горела под его взглядом. Я чувствовала его на себе, пока не свернула за угол лестницы. 

Я почти бежала, сжимая в кармане халата амулет. Его зубчатые края впивались в ладонь, но боль помогала держаться. Не думать. Не вспоминать. Просто добраться до каморки, закрыть дверь и…

— Госпожа Агата! — оклик резанул по нервам. Я вздрогнула, резко обернувшись. На лестнице, ведущей к жилым этажам, стояла Эльза, молоденькая служанка, с охапкой свежего белья. — Лорд проснулся? Мы слышали шум ночью, но нам приказали не подходить…

— Всё в порядке, — выдохнула я, чувствуя, как от резкого движения что-то холодное и тонкое соскальзывает из кармана. Тихий, серебристый звон — и цепочка, блеснув на миг в тусклом свете факелов, упала на каменные ступени. — Он… он здоров.

— О, слава богам! — Эльза перевела дух и, прижимая к себе бельё, побежала дальше по своим делам, даже не взглянув под ноги.

Я проводила её взглядом, потом посмотрела на пол. Цепочка лежала на виду, переливаясь холодным блеском. Нужно было наклониться, подобрать её. Но в этот момент снизу донеслись шаги — кто-то поднимался. Я услышала голоса, мужские, незнакомые. И паника, всё ещё клокотавшая в груди, выплеснулась через край.

«Потом. Я вернусь за ней потом. Сейчас — только не попасться никому на глаза».

Я развернулась и почти побежала вниз, в свой архив, оставив цепочку на лестнице.

Только тогда, в каморке, я позволила себе прислониться к холодной каменной стене, закрыть глаза и сделать глубокий, дрожащий вдох.

Я сделала это. Он не помнил.

Почему же тогда внутри было чувство, будто я только что проглотила раскалённый уголь? Или будто этот уголь теперь тлел где-то глубоко внизу живота, напоминая о себе тупой, странной теплотой.

Я сунула руку в карман, чтобы достать амулет, и… замерла. В кармане лежала только платиновая снежинка. Тёплая, пульсирующая слабым золотистым светом. Но цепочки не было.

— Нет, — прошептала я, лихорадочно обшаривая складки халата. — Нет, нет, нет…

Память услужливо подбросила картинку: звон, серебристая вспышка, ступени лестницы. Эльза. И голоса внизу.

Цепочка осталась там. На виду. Но только сейчас, когда я была в мнимой безопасности, я вспомнила, что сама же и оставила ее на полу из-за страха быть пойманной.

Я замерла, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Вернуться? Но её уже могли подобрать. Или затоптать. Или…

«Это конец, — подумала я. — Если кто-то найдёт её и узнает…»

Но я не могла вернуться. Не сейчас. Слишком рискованно. Я просто… я просто спрячу амулет, а цепочка… цепочка потерялась. Это был несчастный случай. Я не нарочно.

Успокаивая себя этой жалкой ложью, я достала свою старую, потертую рабочую сумку из-под кровати, нашла в подкладке потайной карман и, дрожащими пальцами, зашила в него амулет. Каждый стежок будто пришивал и мою судьбу к этому холодному металлу.

«Так надёжнее, — думала я, завязывая последний узелок. — Он всегда будет со мной. Мой якорь в этом шторме лжи. Или груз, что утянет меня на дно».

Я не думала о цепочке. Я запретила себе думать о ней.

Затем я попыталась привести себя в порядок насколько это было возможно. Умылась, переоделась в обычное платье хранительницы — простое, серое, с длинными рукавами, скрывающими следы на руках. Я намеренно выбрала платье с высоким воротом, чтобы скрыть ту самую пульсирующую точку между ключиц. Заплела волосы в тугую, неброскую косу. Смотрела на своё отражение в потускневшем оловянном тазу с водой. То же лицо. Те же веснушки на носу. Те же серые глаза. Ничего не изменилось. 

А внутри... внутри всё перевернулось. И в самом глубоком кармане, точнее, в подкладке моей сумки, теперь намертво пришитой к моей судьбе, лежало краденое солнце, которое я теперь носила с собой как часть проклятия и спасения.

И тут раздался стук в дверь. Резкий, нетерпеливый.

— Агата! Ты там? Открой, ради всего святого!

Лилиан. Она вернулась раньше, чем я ожидала. Сердце упало, замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я взглянула на своё отражение — я выглядела виноватой. Именно такой, как и чувствовала себя.

Я сделала ещё один глубокий вдох, пытаясь собрать на лицо подобие улыбки, и открыла дверь.

 Лилиан ворвалась в комнату, пахнущая морозным воздухом и дорогими духами. Она сбросила накидку и схватила меня за плечи, её лицо сияло ожиданием и тревогой.

— Ну? Как всё прошло? Он в порядке? Говори же!

Я открыла рот, чтобы выдавать подготовленную ложь, но её взгляд упал не на моё плечо, а скользнул ниже, к месту, где высокий воротник моего платья всё же немного оттянулся, обнажив верхнюю часть груди. Ту самую точку, где под кожей пульсировало странное тепло. Её сияние погасло. Её пальцы впились в меня чуть сильнее.

—  Агата... это что? —  она прошептала, её глаза расширились от шока. Она не видела явного синяка или следов зубов — воротник скрывал основное. Но её взгляд, острый и подозрительный, задержался на том, как я инстинктивно поправила ворот рукой, как будто пытаясь что-то скрыть. — Ты что-то прячешь. Что с твоей шеей... грудью? Ты бледная как смерть. И вся дрожишь.