Чужой рассвет

Лиана

Вонь. Она всегда приходит первой, еще до того, как я открою глаза. Не просто фон, а агрессивный коктейль из хлорки, вываривающей грязь с полов, сладковатого запаха гноя из перевязочной и едкой ноты дезинфектанта, в котором тонут все остальные ароматы. Он въелся в поры, в волосы, в этот белый, когда-то бывший белым, халат, отстиранный до серости. Я протираю спиртом лезвие скальпеля, и в тусклом отражении на меня смотрит незнакомка. Усталые глаза, подернутые дымкой бессонных ночей. Фиолетовые тени под ними, будто синяки, проступившие изнутри. И губы, поджатые в тонкую, безрадостную ниточку. Восемнадцать часов смены впереди, а я уже чувствую себя выжатым лимоном, пустой скорлупой. Но это обман. Пустота — это всё, что у меня есть. И я ненавижу её.

— Следующего! — мой голос, хриплый от недосыпа и этого вечного смрадного воздуха, режет липкую тишину приемного покоя.

Дверь, покосившаяся на разболтанных петлях, со скрипом, от которого сводит зубы, распахивается. Вваливаются двое рабочих в промасленных комбинезонах, почти волокут третьего. Его лицо цвета мокрого асфальта, весь в липком холодном поту. Из разорванной по шву штанины, пропитанной чем-то темным, торчит осколок кости. Бедренной. Резкий, неестественный угол. Он не стонет. Здесь не принято. Стоны тратят драгоценные силы, которые нужны, чтобы просто выжить.

— Конвейер зажало, — один из них, с обветренным лицом, бросает коротко, пока мы с Артемом, медбратом, тяжело дыша, укладываем пострадавшего на прогибающийся стол. — Сукин сын, полез без страховки. Хотел сэкономить пять минут.

Я уже не слушаю. Слова здесь — это шум. Белый шум отчаяния. Важны только действия. Мои руки, эти предатели, живут своей жизнью. Они уже достали антисептик — дешевый, обжигающий. Шприц с обезболивающим — наша валюта, ее всегда мало. Глаза скользят по ране, оценивая, калькулируя шансы. Открытый перелом, многооскольчатый, со смещением. В идеальном мире — операционная, стерильность, титановые штифты. Здесь, в этом убогом пункте «скорой помощи», чьи стены пропитаны чужими страданиями, можно сделать лишь одно — собрать его, как умеешь, и молиться, чтобы не началась гангрена. Остальное — как повезет.

— Держи его крепче, Артем, — говорю я, и мои пальцы смыкаются на его ноге выше и ниже перелома. Кожа горячая, липкая, живая. В отличие от всего вокруг.

Я делаю рывок — резкий, точный, отработанный на десятках таких же несчастных. В воздухе раздается тот самый звук, от которого у меня до сих пор сводит желудок, — глухой, влажный хруст. Мужик на столе издает сдавленный, животный хрип, его тело на секунду выгибается в дугу, а затем обмякает, погружаясь в блаженное небытие. Бывает лучше. Меньше боли. Для него. Для меня. Всегда для меня.

Пока я накладываю шину из того, что было под рукой — кусок старой пластиковой панели и бинты, уже не первый раз стиранные, — мой взгляд застревает на единственном грязном окне. Стекло мутное, в разводах, но за ним, как на проклятой диораме, наш квартал: серые, обшарпанные коробки, паутина бельевых веревок, вечный, удушающий смог, поднимающийся с фабричных труб, окрашивающий закат в ядовито-рыжий цвет. И там, высоко-высоко, на самом верху купола, отделяющего нас от неба, мерцает, переливается всеми цветами радуги голографическая реклама. Буквы, от которых что-то острое и жгучее вонзается мне в грудь: «ИГРЫ. СТАНЬ ЛУЧШИМ. ДОБЕРИСЬ ДО МАТЕРИКА!»

Материк. Не слово-призрак. Слово-вызов.

— Снова упиваешься их пропагандой, Лиана? — старый доктор Мэлоун, мой наставник, ставит на поднос использованные инструменты с лязгом. Его руки, когда-то такие же твердые и уверенные, как мой скальпель, теперь предательски трясутся — виноваты и возраст, и та медленная отрава, которую мы все понемногу вдыхаем с воздухом кварталов. Отрава покорности.

Я не отвечаю. Просто плотнее, почти с жестокостью, затягиваю узел на бинте. Слова — это роскошь для тех, кто может себе позволить иллюзии.

— Оставь эти глупости, — он качает своей седой головой. Глаза его, словно два высохших колодца, полны старой, выцветшей горечи. — Никто из наших на Материк не попадал. Никто. Только смерть там ждёт. Все эти Игры... просто цирк для зверей. А мы — зрители в дешевых местах. Наш удел — смотреть и терпеть.

— Мне нужно попасть туда, Мэл, — тихо, но отчеканивая каждое слово, говорю я, заканчивая перевязку. Звучит это не как молитва, а как вызов. Самой себе. Всем им.

— Зачем? — в его голосе нет осуждения, только усталое, пропахшее дезинфекцией и смертью понимание. — Ради мимолетной славы? Ради сытой жизни, которую ты всё равно проешь и пропьёшь в одиночестве, пока не станешь такой же развалиной, как я?

Я поднимаю на него глаза, и он видит в них не фанатичный блеск, а холодную, отполированную до бритвенной остроты сталь.

— Чтобы доказать, — говорю я, и мой голос впервые за день обретает твердость, — что я не просто винтик. Что я не обязана гнить здесь, пока мои кости не сотрутся в пыль об этот линолеум. Чтобы посмотреть в глаза тому, кто решил, что мое место — здесь, в этой вонючей яме, и плюнуть в них.

Он смотрит на меня, и в его взгляде — не сочувствие, а что-то похожее на страх.

— Они сломают тебя, девочка. Они сломали всех, кто пытался доказать что-то. Система... она не выпускает тех, кто ей полезен здесь, на дне. Мы — расходный материал.

— А что она делает с теми, кто выигрывает? — спрашиваю я, и в моем вопросе нет надежды, только вызов. — Их забирают на Материк. Им дают всё. Дом, еду, чистый воздух. Так говорят в трансляциях. Это показывают!

— В трансляциях, детка, много чего показывают, — он хрипит и отворачивается, чтобы приготовить укол для следующего несчастного. — И ещё больше врут. Там нет правды. Там только то, что они хотят, чтобы ты видела.

Я сжимаю кулак. Ногти впиваются в ладонь, и эта боль — единственное, что напоминает, что я еще жива. Что я еще могу чувствовать что-то, кроме апатии и гнева.

В дверях появляется новая тень. Женщина, прижимающая к груди плачущего ребёнка. У него ожог на руке — красный, пузырящийся. Женщина смотрит на меня полными отчаяния глазами. Здесь все смотрят так. Это место — гигантский насос, выкачивающий из тебя всё, что делает тебя человеком. Волю. Гордость. Будущее.

И я больше не хочу быть его частью.

Пока я обрабатываю ожог, мои мысли уже не здесь. Они там, на арене. Но я представляю себе не смерть, не кровь, не адреналиновый угар, о которых трубят на каждом углу. Я закрываю глаза и вижу другое: тишину. Чистый, свежий воздух, который не режет легкие. Комнату, где нет липкого пола и вони. Окно, через которое видно настоящее солнце, а не его бледную пародию сквозь купол. Я представляю себя стоящей там не как героиня, не как мученица, а как человек, который просто имеет на это право. По праву силы. По праву воли.

Поздно вечером, возвращаясь домой по грязным, пропитанным смогом и отчаянием улицам, я останавливаюсь у огромного, в три этажа, экрана. На нём идёт промо-ролик Игр. Идеальные, мускулистые тела в броской, сияющей форме бегут по невероятно зеленым лугам, карабкаются по сверкающим водопадам. Блеск. Сияние. Обещание другой реальности. Голос диктора, бархатный и всепроникающий, вещает: «ИСПЫТАЙ СЕБЯ. СТАНЬ ЛЕГЕНДОЙ. ТВОЙ ШАНС ИЗМЕНИТЬ ВСЁ — ЗДЕСЬ!»

Он лжет. Он не дает шанса изменить всё. Он дает шанс изменить себя. Выковать себя заново из страха и боли. Или умереть, пытаясь. Оба варианта лучше, чем медленная смерть здесь.

Завтра начинается новый отбор. Я уже подала заявку. В пятый раз.

Я пойду на Игры. Я доберусь до Материка. Я докажу, что я чего-то стою.

Лиана

Солнце в рабочих кварталах было не светилом, а тусклой, выцветшей луной за вечной пеленой смога. Оно не согревало, а лишь подсвечивало серость, делая каждый день похожим на вчерашний. В тот день воздух казался особенно густым, сладковато-едким от выбросов с фабрик, словно сама атмосфера пропиталась предчувствием. Я стояла на Главной площади — огромном, вытоптанном пятаке, засыпанном окурками и осколками надежд. Под ногами хрустел мусор, а под ним — чьи-то несбывшиеся мечты.

Вокруг — море людей. Тысячи, десятки тысяч лиц. Одни — озлобленные, с пустыми глазами, пришедшие по привычке, за своей ежегодной порцией унижения. Другие — молодые, горящие безумным огнем, готовые разорваться на части ради призрачного шанса. Я не относилась ни к тем, ни к другим. Во мне не было ни злобы, ни слепого фанатизма. Только холодная, отполированная решимость. Сталь, закаленная в бесконечных сменах в лазарете, в видах искалеченных тел, в осознании того, что мы все — просто расходный материал для Системы.

Над площадью парил гигантский голографический экран. На нем, сменяя друг друга, возникали портреты «счастливчиков» — тех, кого выбирала Система. Каждое имя, оглашаемое гладким, бездушным голосом диктора, вызывало взрыв — ликования у одного и горьких стонов у тысяч других.

— Карсон Джед!
Где-то впереди взметнулся к небу чей-то торжествующий крик. Еще один доброволец для бойни.
— Вальдес Рико!
Еще один.
— Ингрем Тайлер!

Я вжимала голову в плечи, стараясь дышать ровно, но воздух был густым и тяжелым. Мои пальцы судорожно сжимали края поношенного плаща.

Рядом со мной плакала девчонка, лет шестнадцати. Ее не выбрали. Ее парень, гигант с каменным лицом, обнимал ее, бормоча утешения. Я отвернулась. Сочувствие было роскошью, которую я не могла себе позволить. Каждая эмоция, не направленная на цель, была предательством.

— И последний участник от Западного сектора... — голос диктора замер на секунду, растягивая пытку. — Леннокс Кайл!

По толпе прошел гул. Кайл Леннокс. Его знали все. Циник. Одиночка. Участвовал в четвертый раз. Выживал там, где другие умирали. Он был полной моей противоположностью — хищник, рожденный для этой бойни. Идеальный солдат Системы.

Наступила очередь нашего, Южного сектора. Самого бедного, самого грязного. Нас редко выбирали. Может, раз в пять лет. Нас считали слабыми. Отработанным шлаком. Надежда, что теплилась где-то глубоко внутри, начала угасать, как тлеющий уголек под кислотным дождем. Пятый раз. Пятая, и последняя, попытка.

Имена сыпались одно за другим. Каждое — как удар хлыста по обнаженным нервам.
— Гарсия Марко!
— Сингх Прия!

Я зажмурилась. Если не сегодня... Если не сейчас... Значит, я так и останутся здесь. Врачом в аду. Винтиком. Никем. Мысль была не страшной, она была невыносимой. Она отнимала последние силы.

Толпа вокруг затихла, затаив дыхание. Голос диктора прозвучал особенно громко, режущим металлом.
— И последний участник от Южного сектора...

Сердце замерло. В горле встал ком. Это был конец. Сейчас назовут чье-то другое имя. Чужое. И дверь захлопнется. Навсегда.

Прошла секунда. Другая. Тишина стала оглушительной, давящей. Я уже почувствовала горький, медный привкус поражения на языке, уже увидела себя возвращающейся в свою каморку, к своим инструментам, к вечному запаху хлорки и чужих страданий...

И тогда голос произнес, четко и ясно.

— ...Рамирес Лиана.

Сначала я не поняла. Прозвучало чужое имя. Потом мой мозг, заторможенный от стресса, медленно, по слогам, прошептал: Ли-а-на.

Это было мое имя.

Ничего вокруг не изменилось. Тот же смог. Та же серая, уставшая толпа. Но мир перевернулся с ног на голову. Пропасть, над которой я стояла, внезапно обернулась трамплином.

Кто-то грубо толкнул меня в спину.

— Слышала? Это ты! Чтоб тебя!
Рядом раздался смех — горький, завистливый.

— Медсестричку послали? Да ее там в первый же день сожрут! Ей и иглу-то в руки давать страшно!

Я стояла, не в силах пошевелиться, ощущая, как земля уходит из-под ног. Кровь с грохотом прилила к вискам, заглушая все звуки. Я чувствовала, как по моим щекам катятся слезы. Не от радости. Нет. От дикого, всепоглощающего ужаса, смешанного с пронзительным, почти болезненным облегчением. Страх был реален, он сковывал мышцы. Но под ним бушевало нечто иное — торжество.

Я смогла!

Меня выбрали!

Они выбрали меня!

Ко мне протиснулся доктор Мэлоун. Его лицо было пепельно-серым, старческим. Он схватил меня за локоть, его пальцы дрожали.

— Лиана... Дитя мое... Опомнись, — прошептал он, и в его глазах была не просто тревога, а настоящая паника. — Откажись! Пока не поздно! Скажи, что ты медик, что ты нужна здесь! Это не билет к лучшей жизни, это смерть! Или нечто похуже!

Я посмотрела на него, еще не в силах вымолвить слово. Его страх был искренним, но он был страхом человека, который давно смирился. Я — нет. Я медленно, очень медленно, покачала головой. Потом сняла со своего халата, надетого под плащ, значок — символ медика рабочего квартала. Тот самый, что когда-то давал мне гордость. Теперь он был символом тюрьмы. Я вложила его в его дрожащую руку.

— Это не ловушка, Мэл, — мой голос прозвучал хрипло, но в нем не было и тени сомнения. — Это дверь. И я ее открою. А когда открою... я расскажу им. Всем. Расскажу, что здесь творится. И нам помогут.

Я вырвала руку и, не оглядываясь, пошла вперед, к оцеплению, за которым стояли люди в форме с каменными, невидящими лицами. Толпа расступалась передо мной. Взгляды были разными — завистливыми, жалостливыми, восхищенными, полными ненависти.

Но я их уже не видела. Я шла сквозь строй призраков, оставляя за спиной свою старую жизнь. В ушах звенела тишина, рожденная шоком. А в груди пылал огонь — огонь самоутверждения, огонь миссии, огонь яростной, не знающей компромиссов веры в себя.

Лиана

Ангар был не просто помещением. Он был ледяным чревом, выдолбленным из стали и векового бетона, продуваемым насквозь сквозняками, которые гуляли по его необъятному пространству, словно потерянные души. Воздух не просто звенел — он вибрировал от низкочастотного гула машин и гулкого эха, умножаемого голыми стенами. Эхо впитывало в себя шепот, приглушенные возгласы, скрип сотен подошв по маслянистому полу, рождая из этого хаоса единый, тревожный гул. Мы, «избранные», были похожи на стадо запуганных животных, сбитых в кучу посреди этой гигантской, бездушной коробки. Я стояла, вжимаясь подошвами в холодный бетон, пытаясь обрести точку опоры. Дрожь в коленях была предательской, но я сжимала кулаки с такой силой, что ногти оставляли на влажных ладонях красные полумесяцы.

Я здесь.

Я прошла.

Это только начало.

Перед нами, на возвышении из стандартных металлических ящиков, возникла она. Женщина в костюме цвета оружейной стали, без единой складки или морщинки. Ее волосы, убранные в безупречный, тугой пучок, казались шлемом. Лицо — гладкой маской, выточенной из мрамора, где не читалось ни мысли, ни эмоции. Холодная, отталкивающая красота неживого объекта.

— Приветствуем избранных, — ее голос, усиленный динамиками, не требовал тишины. Он ее констатировал, разрезая гул, как скальпель. — Вы здесь, потому что проявили волю. Но воля лишь семя, брошенное в пустошь. Чтобы прорасти, ему нужна буря. Чтобы выжить, вам понадобится нечто большее. Отчаяние. Ярость. Голый инстинкт, который вы в себе давили, живя в обществе.

Ее безразличный взгляд скользнул по нашим лицам, не задерживаясь ни на ком, как будто она осматривала станки на конвейере.

— Забудьте всё, что вы знали. Каждую уютную ложь. Ваша старая жизнь кончилась в тот миг, когда вы переступили порог этого ангара. Впереди — Испытание. Вы будете доставлены в Зоны Отчуждения.

Гигантский экран за ее спиной вспыхнул, и по мне пробежала волна тошнотворного ужаса. Это не были обещанные рекламой идиллические пейзажи. Нас ждали мрачные, искаженные, словно увиденные в кошмаре, земли. Леса из черных, скрюченных деревьев, больше похожих на скелеты великанов, пронзших землю в предсмертной агонии. Руины городов, оплетенные странной, пульсирующей фиолетовой биомассой, словно живыми легкими. И тени. Быстрые, нечеткие, мелькающие среди развалин с неестественной, прерывистой скоростью.

— Десятилетия назад человечество, в попытке сдержать одну угрозу, породило другую, куда более страшную. Комплексное химическое и радиологическое заражение вызвало мутации, превзошедшие самые бредовые фантазии. То, что вы увидите там, не звери. И не люди. Это порождения хаоса. Гибриды, вобравшие в себя худшие, самые живучие черты фауны и… бывшего населения этих территорий.

По моей спине, позвонок за позвонком, прополз ледяной мурашек. Это не была охота. Это было погружение в ад.

— Ваша задача продержаться тридцать дней. Или… — на экране возникло изображение, от которого кровь буквально застыла в жилах. Нечто массивное, покрытое пластинами брони, напоминавшей хитин, с множеством фасеточных, бездушных глаз и парой клыков, каждый из которых был размером с мою руку. — …нейтрализовать Альфа-Хищника, назначенного для вашей пары.

— Паре? — прошептал кто-то сзади, и этот шепот выражал общее смятение.

— Одиночество в Зоне это не подвиг. Это верная и быстрая смерть, — продолжила женщина, словно отвечая на все наши невысказанные вопросы. — Система проанализировала ваши профили и определила для каждого оптимального напарника. Кооперация не просто желательна. Она обязательна.

По залу прокатился гул, похожий на ропот приговоренных. Меня охватило странное, тягучее чувство — не облегчение от того, что я буду не одна, а тревога, свинцовой тяжестью опустившаяся в желудок.

С кем?

— Пары сформированы. Призывные номера и имена будут объявлены. Подойдите к своим напарникам. Далее последует инструктаж по экипировке.

Она начала зачитывать список. Каждое имя — как удар молота по наковальне. Сердце колотилось где-то в основании горла, мешая дышать. И вот...

— Р-47. Леннокс Кайл. И… Р-48. Рамирес Лиана.

Время не просто замедлилось — оно остановилось, застыв в густом, тягучем сиропе ужаса.

Нет. Только не он.

Я медленно, преодолевая сопротивление воздуха, повернула голову. Через толпу на меня смотрел тот самый хищник с площади. Его взгляд был плоским, как лезвие, оценивающим и абсолютно лишенным какого-либо интереса или человеческого тепла. Он уже двигался ко мне, и его походка была той же, что и тогда — плавной, экономной, готовой в любой миг перейти в стремительный бросок.

Мы замерли в паре метров друг от друга. Он был выше меня на голову, и вся его поза, каждый мускул, излучали привычную, неоспоримую власть над окружающим пространством.

— Медсестра, — произнес он без интонации. Его голос был низким, хриплым, будто просеянным через гравий. — Прекрасно. Идеальный расклад. Будешь перевязывать царапины, пока это… что бы там ни было… не сожрет нас с потрохами. Сэкономит время.

Я собрала всю свою волю, всю ярость, что копилась годами, чтобы мой голос не дрогнул и не выдал парализующего страха.

— А ты будешь махать кулаками, надеясь, что у этого «что-то» есть челюсть, которую можно сломать? Похоже, мы идеально дополняем друг друга. Думаю, мы квиты.

Уголок его рта дрогнул в короткой, беззвучной усмешке. В его глазах, холодных и внимательных, мелькнуло что-то вроде презрительного любопытства, с которым смотрят на дерзкого щенка.

Нас построили в шеренги и повели дальше, вглубь ангара, где рядами стояли столы, заваленные непонятным оборудованием. К нам подошел техник с двумя массивными браслетами в руках. Они были из тусклого, матового металла, испещренного мелкими лампочками, которые мигали невеселым желтым светом.

— Экипировка. Браслеты жизнеобеспечения и навигации, — техник говорил быстро, монотонно, отработанным до автоматизма тоном. — Не снимаются. Не пытайтесь, потратите время и получите нервный срыв. Фиксируют пульс, давление, уровень кортизола и адреналина. Прочие биохимические показатели. Пока вы живы, браслет работает. Он — ваш единственный друг и надзиратель.

Он щелкнул одним браслетом вокруг моего запястья. Металл, на удивление теплый, сомкнулся с тихим, но зловещим шипящим звуком, став внезапно холодным и невероятно тяжелым, как наручники. Второй браслет он с тем же безразличием закрепил на мощном запястье Кайла.

— Что еще? — хрипло спросил Кайл, постукивая по устройству костяшками пальцев, изучая его.

Техник на секунду замешкался, и в его потухших глазах мелькнуло что-то неуловимое — тень усталого знания.

— Кооперация ключ к выживанию. Браслеты… синхронизированы. Система поощряет близость. Поймете на месте.

Он не стал уточнять, и в этой уклончивости сквозила неправда. Я, как медик, чувствовала это кожей. Это была не вся информация. Было что-то еще.

Нас погрузили в тяжелый, угрюмый транспортный вертолет с опознавательными знаками Системы. Внутри пахло машинным маслом, потом и страхом. Царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом турбин и свистом ветра в щелях. Кайл сидел напротив, откинув голову на алюминиевую стенку, его глаза были закрыты, но по напряжению в его челюсти я понимала — он не спит. Он сканирует обстановку, оценивает угрозы, составляет план. Он был на своей территории.

Я прильнула к холодному иллюминатору. Проплывали огни ангара, затем, яркие огни города, а потом… потом осталась лишь тьма. Глубокая, бездонная, как чернила. Лишь изредка внизу мелькали одинокие, подозрительные огоньки, не сулящие ничего хорошего. Мы летели туда, где заканчивался свет. В самое сердце Зоны.

Через несколько часов полета, казавшихся вечностью, пилот бросил через плечо, не оборачиваясь.

— Готовьтесь. Высадка через пять минут. Не забудьте напоследок вдохнуть цивилизованный воздух.

Вертолет резко пошел на снижение, и меня подбросило на сиденье. В иллюминаторе проплывала абсолютная, почти осязаемая тьма. Ни огней, ни луны, ни звезд. Лишь мрак, обещавший неизвестность.

— Как нам найти друг друга, если… если мы разделимся? — вдруг вырвалось у меня, и я сама удивилась этому вопросу, обращенному больше к самой себе, чем к нему.

Кайл открыл глаза. Его взгляд в полумраке салона казался почти светящимся, как у крупного хищника.

— Не разделимся, — произнес он тихо, но очень четко, поднимая руку с браслетом. — Понял это, как только на нас их надели. Попробуй отойти от меня подальше. К хвосту.

Я недоверчиво посмотрела на него, но какая-то часть мозга, уже настроенная на выживание, заставила меня подчиниться. Я отошла к хвосту и почувствовала, как браслет на руке издал тихий, но отчетливый щелчок, и по руке, а затем и по всему телу, ударила волна острой, пронизывающей до костей боли. Она была короткой, но невероятно интенсивной. Я вскрикнула, больше от неожиданности, и отпрянула назад, инстинктивно хватаясь за запястье, на котором уже не было видно следов, но мышцы все еще ныли.

Кайл наблюдал за мной с тем же безразличным, аналитическим любопытством.
— Предупреждающий разряд. Думаю, на большем расстоянии будет только хуже. Вплоть до летального исхода. Или если… — он медленно, почти небрежно, поднес свою руку с браслетом ко мне, сокращая дистанцию до минимума. Я инстинктивно отпрянула. — …решим навредить друг другу. Похоже, Система решила, что мы должны быть не просто партнерами, а сиамскими близнецами.

Так вот какую правду скрывал техник. Мы были не просто напарниками. Мы были на привязи. Цепными псами, которых сбросят в один вольер, чтобы они либо сгрызлись, либо выжили вместе.

В этот момент лампы в вертолете замигали тревожным красным. Люк с грохотом начал открываться, и в салон ворвался поток влажного, прогорклого воздуха. Он нес в себе запахи тлена, гниющей плоти, едкой химической гари и чего-то совершенно незнакомого, сладковатого и животного, отчего по коже бежали мурашки.

— На выход! Удачи. Вы ее заслужили, — крикнул пилот, и в его голосе ясно прозвучала плохо скрываемая насмешка.

Кайл встал первым, его лицо наконец ожило — в нем загорелся холодный, хищный азарт, замешанный на адреналине. Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было прежнего полного безразличия. Теперь там читался вызов.

— Ну что, медсестра, — он резко кивнул в сторону зияющего черного люка, в непроглядную, жующую тьму. — Пора на работу. Беги за мной по пятам. И постарайся не умереть. Пока что.

С этими словами он без тени сомнения шагнул в пустоту, и его фигура мгновенно растворилась в непроглядном мраке. Браслет на моей руке тут же замигал ядовито-красным, предупреждающим светом, и по телу пробежала знакомая, готовая разрастись до боли вибрация. Выбора не было. Никакого.

Сделала глубокий, дрожащий вдох, полный страха, ярости, отчаяния и какой-то иступленной решимости, я шагнула за ним. В неизвестность. Навстречу мутантам, Альфа-Хищнику и человеку, с которым меня намертво сковала судьба, стальной цепью, что больно впивалась в запястье.

Лиана

Свободное падение в кромешную тьму было самым долгим и самым коротким моментом в моей жизни. Холодный ветер, густой, как сироп, бил в лицо, выл в ушах оглушительным воем, вырывая из груди крик, который я даже не успела издать. Я падала в бездну. Внизу не было ни огней городов, ни очертаний земли — лишь черная, бархатная, живая пустота, готовая поглотить, растворить, стереть в ничто. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянным молоточком отбивая отсчет последних секунд. Инстинкт, древний и слепой, заставил дернуть за кольцо.

Парашют раскрылся над головой с оглушительным, рвущим уши хлопком, словно лопнула сама небесная ткань. Рывок был таким резким и мощным, что у меня потемнело в глазах, а в плечах вспыхнула белая, обжигающая боль, будто кости вот-вот вывернутся из суставов. Невидимая рука гиганта схватила и дернула вверх, к небу, которое было таким же черным, как и земля под ногами. Но я была жива. Я дышала, и каждый вдох был полон ледяного ужаса.

Приземление оказалось грубым, неожиданным и унизительным. Я врезалась во что-то мокрое, упругое и живое, с треском и хрустом ломая под собой ветки, и откатилась в сторону, безнадежно запутавшись в мокрых, скользких стропах. Тьма была абсолютной, густой, как деготь. Я лежала на спине, тяжело и прерывисто дыша, сердце пыталось выпрыгнуть из грудной клетки. Воздух, который я жадно глотала, больше не пах вертолетным топливом и пылью ангара. Он был густым, тяжелым и влажным, пропитанным запахами сырой земли, влажной гнили, разложения и чем-то еще — металлическим, остропряным, словно от разряда батареи, смешанного с кровью.

— Встать. Быстро.

Голос Кайла прозвучал прямо над ухом, низкий, хриплый и не терпящий возражений. Я вздрогнула, дернулась, лишь сильнее запутываясь в стропах. Его силуэт едва угадывался в непроглядном мраке, но я чувствовала его напряженного, как пружина, готового в любой миг сорваться с места. От него исходила почти звериная волна концентрации и настороженности.

Я попыталась высвободиться, дернув за стропы, но они лишь затянулись туже, впиваясь в ноги и грудь влажными петлями. И тут же, откуда-то совсем близко, может, в тридцати метрах, донесся рык. Это был не рык зверя. Это был мокрый, клокочущий, булькающий звук, словно у существа с разорванными легкими и горлом, полным крови. По моей спине побежал рой ледяных мурашек.

— Я... не могу... — прошептала я, и голос мой дрожал так же, как и руки.

Кайл не стал ничего говорить. Я услышала резкий, скрежещущий звук — он провел по стропам своим ботинком, и я с удивлением различила короткое, тускло поблескивающее в темноте лезвие на его подошве. Стропы лопнули. Прежде чем я успела понять что-либо, его рука, с железной, безжалостной хваткой, впилась в мое предплечье, и он рывком, почти отрывая от земли, поставил меня на ноги. Ноги, которые были ватными и не слушались.

— Держись рядом. И дыши тише, — его шепот был похож на шипение змеи. — Если не хочешь, чтобы нас нашли.

Мы встали спиной к спине, затаив дыхание, превратившись в один большой, напряженный слух. Лес вокруг нас был не просто темным и тихим. Он был живым и враждебным. Шелест листьев где-то справа не был безобидным шепотом природы — он казался целенаправленным, осторожным. Ветка хрустнула слева — слишком громко, слишком неслучайно. А запах... тот металлически-сладкий запах становился все гуще, едче, заполняя легкие и заставляя желудок сжиматься от тошноты.

Потом это повторилось. Справа. Более глубокий, гортанный рык, идущий из самой глотки, за которым последовал громкий, сухой хруст — словно кто-то с легкостью переламывал ствол молодого дерева. Что-то большое, очень большое, двигалось там, в чащобе, не особо скрываясь. Мое сердце колотилось с такой бешеной силой, что, казалось, его глухие удары эхом разносятся по всему лесу, выдавая наше местоположение.

И когда в третий раз рык раздался уже почти за спиной — резкий, пронзительный, полный нечеловеческого голода и слепой, первобытной злобы — во мне что-то оборвалось. Все мои обещания самой себе быть сильной, вся моя решимость испарились, сметенные одной-единственной волной чистого, животного ужаса. Короткий, высокий взвизг, неконтролируемый и постыдный, вырвался из моей груди. Инстинкт самосохранения, более древний, чем разум, заставил меня броситься вперед и прижаться всем телом к спине Кайла, ища защиты, укрытия, спасения от этого всепроникающего кошмара.

Он резко, почти взрывообразно, обернулся. В темноте я не видела его лица, но почувствовала исходящий от него ледяной, сконцентрированный гнев. Он обжигал, как удар раскаленного железа.

— Еще раз, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь, впиваясь в меня. — Еще раз так сделаешь, и я прикончу тебя сам, сэкономив время этим тварям. Поняла? Ты сейчас, своим идиотским визгом, повесила на нас колокольчик для всего, что голодно и ищет легкой добычи в этом лесу.

Я отшатнулась, словно он действительно ударил меня по лицу. Стыд, жгучий, мгновенный и горький, смешался со страхом, образуя ядовитую смесь где-то в основании желудка.

— Я... прости... — прошептала я, и голос мой снова предательски задрожал.

— Заткнись, — он грубо схватил меня за плечо и потащил за собой, быстро отступая от того направления, откуда донесся последний рык. Его пальцы впивались в мышцы почти до боли. — И просто скажи мне одно. Зачем? Ради какого черта ты, офисная крыса в белом халате, полезла в эту мясорубку? Чего ты хотела? Ярких впечатлений? Славы? Красивой смерти?

Мы пробирались сквозь колючий, цепкий кустарник, и его слова ранили больнее, чем острые шипы, царапавшие руки и лицо.

— Я хотела доказать... что я могу... что я чего-то стою, — выдохнула я, спотыкаясь о скользкий, скрытый во мху корень.

Он резко остановился, и я с размаху врезалась в его спину, получив новый удар — на этот раз от его негнущегося, как скала, тела.

— Чего сто́ишь? — он фыркнул, и в этом коротком, уродливом звуке была вся вселенская усталость, горечь и цинизм. — Здесь твоя цена равна твоей полезности для выживания. А пока что от тебя один вред. Ты — обуза. Громоотвод, притягивающий беду. Живой маяк для смерти.

Он снова, уже без слов, поволок меня за собой, отыскав глазами, привыкшими к этой тьме, небольшое углубление между двумя огромными, скрюченными корнями поваленного дерева. Это было не укрытие, а просто яма, щель, где можно было присесть, съежившись, и надеяться, что тебя не заметят.

— Так что вот мое тебе пожелание, медсестра, — он втолкнул меня в эту яму, и я грузно осела на влажную, холодную землю. Он же встал рядом, прислонившись к одному из корней, его глаза, казалось, видели в темноте то, что было недоступно мне. — Постарайся сдохнуть быстро. И желательно тихо. Чтобы ты меня дольше не мучила этим своим нытьем и вечным страхом.

Его слова повисли в ледяном воздухе, тяжелые, как надгробные плиты, и окончательные, как приговор. Я прижалась спиной к холодной, влажной земле, сжимая колени под подбородком. Слезы текли по моим щекам беззвучно, горячие и соленые, смешиваясь с грязью и позором. Он был прав. Я была обузой. Вся моя высокопарная мечта о самоутверждении, о том, чтобы «что-то доказать», разбилась в прах о первый же ночной рык в этом богом забытом аду.

Ночь тянулась бесконечно, каждая ее минута — отдельная пытка ожиданием. Каждый шорох, каждый отдаленный скрип, каждый шелест заставлял меня вздрагивать и вжиматься в землю еще сильнее. Кайл не спал. Он стоял на страже, неподвижный, как каменное изваяние, слившийся с темнотой и корягами. Иногда он резко, почти незаметно, поворачивал голову, улавливая какой-то звук, который мои перепуганные уши даже не регистрировали.

Один раз, уже под утро, что-то очень большое и невероятно тяжелое прошло в паре десятков метров от нашего укрытия. Земля подо мной слабо, но явственно дрожала. Мы слышали его тяжелое, сопящее, хриплое дыхание, словно работали гигантские меха, и чувствовали тот самый тошнотворно-сладкий запах, который оно за собой оставляло, — теперь он был таким густым, что его можно было почти потрогать. Кайл замер, его рука сжала рукоять того самого импровизированного ножа, вырезанного, как я позже поняла, из куска обшивки вертолета. Я зажмурилась, вжалась в землю, ожидая, что сейчас эти корни рухнут, и нас раздавят, или схватят, или...

Но существо прошло мимо. Оно не учуяло нас. Или мы показались ему слишком ничтожными, чтобы тратить силы.

Когда сквозь сплетение скрюченных, черных крон начал пробиваться первый, грязно-серый, больной свет зари, я с почти религиозным чувством осознала, что мы прожили ночь. Я была совершенно измотана, вся промокшая, продрогшая до костей, с лицом, исцарапанным ветками, и душой, исхлестанной страхом и стыдом. Но живая.

Кайл повернулся ко мне. Его лицо в утренних сумерках казалось высеченным из самого гранита — покрытым тонкой пленкой усталости, но жестким, неумолимым и лишенным всякой жалости.

— Рассвет, — произнес он хрипло, его голос был похож на скрежет камня. — День один. Впереди еще двадцать девять. Двигаемся. Нам нужно найти укрытие и оружие.

Он не спросил, как я себя чувствую. Не предложил руку, чтобы помочь подняться. Он просто ждал, с холодным терпением, когда я сама, преодолевая одеревенение в мышцах и тяжесть в душе, выползу из своей ямы, чтобы продолжить этот путь. Путь, на котором я была для него лишь слабым, ненадежным звеном, обузой, которую рано или поздно придется отбросить, чтобы выжить.