Циркачка. По ту сторону гор

Пролог.

Октас, Занкт-Нокт. Холл поместья Мицар.

Тот же день. Тот же час.

Тик. Так.

Тик. Так.

Тик. Так.

Бой секундных стрелок пульсировал у Хога в жилах. С каждым новым толчком, вибрирующим с каминной полки, слуга все глубже убеждался: смерть неизбежна.

Он чувствовал ее тяжелую поступь. Новая секунда — новый шаг навстречу гибели. Но Хог не страшился смерти, о нет. Старый слуга прожил долго. Очень долго, настолько, чтобы помнить хозяйку, ледяную медведицу дома Изгард, еще девочкой. Маленькой госпожой Ольвейн – куколкой в белоснежных локонах и пухлых щечках. Да… Тогда горничные еще вздыхали над ее кротким нравом, тайком приносили с кухни любимого сахарного льда в серебристой вазочке, лишь бы только угодить маленькой госпоже, увидеть блеск улыбки на детском личике, даже если эта крохотная шалость и перебьет девочке аппетит.

Много же лун минуло с тех пор…

Хог поседел. Старость отпечаталась на лице морщинами, и прямо на его глазах, что теперь подслеповато моргали, хозяйка успела из девочки вытянуться в женщину. Стала магом, чья сила продолжила славить дом Изгард. Членом королевского совета, как и завещала ей мать. И, наконец, сама стала матерью. Горничные больше не ворковали над страницами сказок, не вплетали ей в волосы ленты, но склонялись в пугливых поклонах, трепеща под взглядом суровой хозяйки. А в этот вечер — в этот судьбоносный вечер, их белые чепчики то и дело выныривали в холл, боязливо шепча:

— Не вернулась? Еще не вернулась?

— Что же будет?.. Что же с нами будет…

Хог больше не пытался успокоить их. Лишь качал головой, и вздыхал так удрученно и глубоко, что во вздохах этих тяжелела явная неизбежность грядущего. Горничные, дрожа белыми чепчиками, убегали заливать истерику моррёковой настойкой.

Последние три дня — ровно столько отсутствовала хозяйка — Хог только и делал, что утешал слуг. Старался сохранить хрупкий порядок в поместье Мицар, но теперь и сам иссяк, позволил предаваться переживаниям: кто ж сможет натирать хрусталь и вычесывать медведей, зная, что вот-вот лишится работы?

Или жизни?

Или вовсе — страны?

Ибо что еще могло означать личное приглашение верховной жрицы?..

Предсказание. Столь неотвратимое и переломное, что последним, удостоившимся подобного приглашения, стал сам король. Хендрик из дома Драугхайм отправился на чтение звездной карты двенадцать лет назад, и север помнит, к какой страшной трагедии привел тот визит. Только теперь, спустя двенадцать горевальных костров в память о полубоге и принце, двенадцать лет неустанных молитв и плача, жрица вновь заговорила.

И послала за советницей Изгард.

Хог прожил достаточно, чтобы знать: ничто не тайно в лучах луны. Все будет вскрыто, как запекшаяся на ране корка, будет разодрано, изольется гноем, слезами и кровью, и свежую тайну не выйдет прижечь железом, придется платить сполна. Настал черед дома Изгард уплатить долг.

Хог был готов отдать жизнь за госпожу. Посчитал бы честью подняться к Богине в небо, безропотно принять ее волю. Он не боялся смерти.

Вернее, не боялся своей смерти.

Измученный взгляд слуги спустился с дверей. Неторопливо скользнул вдоль волокон начищенного пола — дерево блестело в отблесках огня — пока не остановился на тени маленького господина.

Он сидел перед камином, скрестив ноги. Маленькая ручка неуклюже ощупывала фигурки деревянных драконов, стараясь определить из них старшего по гладким изгибам крыльев — именно с ним мальчик любил играть большего всего. Вместо этого схватился за младшего и поднял перед глазами, прислонил к белой повязке почти вплотную. Хог прищурился, напряженно вглядываясь в узкую спинку.

Хозяйка настрого запретила снимать повязку во время отсутствия. Сила лунооких накрывала сына быстро, безжалостной снежной лавиной: маленький господин уже успел спросонья заморозить нянечку, сердобольную Хюрьги. Зевнув, причмокнул и потер глаза, а как раскрыл, застыл в горле крик, и ледяная резь обдала веки. Испугался. Конечно, Ольвейн тоже испугалась, когда убила первого человека, плакала, клялась, что это вышло случайно. И, так же, как и сыну, ей тогда завязали глаза — белый шелк с нитью серебряного инея, который она носила два года, пока не научилась управлять силой.

Но Освальд, в отличие от госпожи, был непоседливым и капризным, Хог понимал, что на его обучение понадобится больше времени. Времени, которого у них не было.

Он вмиг оказался у ребенка, когда его пальчик нырнул под полоску ткани, чуть сдвинул ее в сторону.

— Господин, не нужно. Матушка запретила.

— Запретила! — Взбрыкнул мальчик. — Ее ведь здесь нет! Не узнает, если ты не расскажешь!

— Она может вернуться в любую минуту. Увидит, что вы ослушались, и тогда всем нам достанется.

— Мне ведь только дракона посмотреть, Хог! Одним глазком, на одну секундочку! Я аккуратно, а ты мне за спину встань, тогда тебя точно не заморожу, даже если вдруг сила…

Дверь распахнулась порывом ветра. Мальчик тут же застыл, проглотив слова, а затем вскочил так быстро, что едва не снес омертвевшего Хога с ног.

Со скрипучим воем мороз ворвался в холл. Оцарапал кожу лишь на миг, прежде чем раболепно уползти за спину величественной фигуры. Ворох залетевших снежинок взмыл в воздух, замерцал в танцующих оранжевых бликах, но, как только коснулся пола у сапог хозяйки, растаял, преклоняясь пред безмолвной силой.

Госпожа Ольвейн. Ледяная медведица дома Изгард, слепок хладнокровия и мудрости лунооких, отпечаток несгибаемой власти древнего рода. Безупречная советница, умеющая держать лицо при любых обстоятельствах.

Любых, кроме нынешнего.

Хог впервые видел, как растрескались ее щеки — ровными красными дорожками, там, где мороз слизал с кожи слезы. Будто Ольвейн плакала не солью, но кровью, и та оставила за собой красные полосы. Впервые видел блеск животного страха в глазах. Лицо осунулось и посерело, словно всю гордость, стать, и саму жизнь из него выбили одним хлестким ударом.

Три дня у жрицы отпечатались на лице госпожи как три десятка зим.

— Мама! Мамочка! — Задорно взвизгнул Освальд, бросившись ей в объятья.

Слуги тут же сбежались в холл, обступили хозяйку на почтительном расстоянии, и, подобно снежинкам, замерцали их склонившиеся в поклоне чепчики. Хог забыл поклониться. Забыл и вздохнуть — лишь приоткрыл рот, кинувшись к хозяйке с колотящимся сердцем и протянутыми руками. Они опустились под тяжестью соболиной шубы. Под зазубренными кристалликами инея, облепившим мех.

Хозяйка, от которой волнами шел уличный холод, натянула вымученную улыбку. Столь искусственную, будто кто-то насильно тянул за уголки губ. Вспыхнули алым обветренные дорожки на щеках, и Хог отвел глаза от жуткого, неестественного зрелища.

 — Родной. — Ее голос душили слезы. — Ты почему еще не в постели?

— Тебя ждал! Можно повязку снять, чтобы с драконами поиграть? Недолго, пожалуйста, я такое приключение выдумал, я хотел…

— Послушай меня. Послушай. Беги наверх. Вымойся, переоденься ко сну, а я приду через полчаса. Мы поиграем с твоими драконами. И почитаем.

— Почитаем? Про Неккар? Можно про советницу Неккар?

Так мимолетно перечеркнул ужас материнское лицо, так быстро остекленели глаза, что никто, кроме стоящего поблизости Хога, этого и не заметил. Госпожа смахнула страх дерганным жестом — взъерошила кудри на макушке сына.

— У нас было полно других достойных правительниц, Освальд.

— Да, но никто из них не возвращался звездой на землю, не рождал…

— Достаточно. Ступай наверх. Быстро.

Мальчик шумно фыркнул, как нетерпеливый бычок перед выпасом, но ослушаться не посмел — глухо застучали детские шаги по лакированной лестнице (пару раз маленькие ножки споткнулись, нарушая бег, но повязку мальчик не сдвинул).

Холл погрузился в гробовое безмолвие. Треск огня, да бой секундной стрелки. Ветер несет к звездам свой ночной плач где-то за камнем стен. Приглушенно воет, почти неразличимо за стуком сердца, от которого Хог, казалось, оглох. Все замерли в ожидании рокового предсказания. Слов хозяйки, что могли определить судьбы каждого в этом холле, в этом городе, в этом королевстве.

А госпожа смотрела в огонь, сцепив пальцы. Лишь на короткий выдох позволила плечам опуститься, прочистила горло, и тут же голова ее вздернулась, взгляд лихорадочно заблестел:

— Завтра же маленький господин должен покинуть столицу.

Напряжение треснуло криком одной из служанок. Вторая зажала руками рот. Третья зашептала молитвы, четвертая, судя по зажмуренным глазам и сдавленному вою, разрыдалась.

Хогу и самому захотелось плакать, но старик сдержался усилием воли, отрезвляющей мыслью, что его поддержка сегодня понадобится госпоже. Даже если слова ее означают, что столице придет конец. Поэтому ведь отсылает сына, когда тот едва обрел силу?

— С рассветом снарядить его в Варгстадд. — Продолжила чеканить приказ. — Седлать медведя, собрать необходимое на полгода. Эрна, поедешь с ним, и вызовите учителя, чтоб сопровождал и служил сыну там.

— Но, как же, госпожа, позвольте… — Рискнула поклониться упомянутая служанка.

— Нет. Понадобится — из постели вытащите, но доставьте сюда к рассвету, снарядите в путь. Обещайте серебра по весу, варгстаддских земель, угрожайте, хоть пальцы отрежьте, плевать — без обучения Освальду с магией не совладать, а одной Луне известно, сколько он там пробудет. Он должен учиться. И призовите солдат. Пять человек личной охраны, пятерых вызвать на месте. Все ясно?

Белые чепчики глядели на госпожу во все распахнутые, покрасневшие глаза.

— Госпожа… — Пискнула Эрна. — Маленькому господину что-то грозит?

— Я спросила, все ли ясно?

— Да, госпожа. — Тут же склонился весь рядок чепчиков, а Эрна, кажется, дрогнула от нахлынувшего плача.

— Исполнять. Хог — в погреб. И найди мне лопату.

Изморозь приказного тона еще холодила стены, когда хозяйка зашуршала юбками и растворилась в темноте коридоров поместья Мицар.

***

Хог едва поспевал за госпожой — та неслась вниз по лестницам быстрее, чем медведица мчит по лесу, заслышав испуганный рев медвежат. Перепрыгивая ступеньки. Заставляя пламя факелов дрожать, а слугу — запыхаться, не отличать скрип ступеней от скрипа собственных суставов.

— Г-госпожа… Что, Луны ради, произошло? — Бормотал он, перехватывая лопату. — Что сказала жрица? Зачем Освальду покидать столицу?

— Не позволю… Не позволю ему… — Сбивчиво отвечала госпожа, не сбавляя темпа. Не сбавила и когда Хог раскраснелся, когда лестницы сменились низкими деревянными сводами, и когда звякнула связка ключей в дрожащих пальцах.

Ольвейн протянула факел слуге, распахнула дверь в отсыревший погреб сама. Разъяренно, нервно смахнула со лба пот, и, согнувшись в три погибели, полезла вниз. Хог и отдышаться не успел, как ее фигура — ее величественная, статная фигура в белоснежном платье, исчезла в древнем чреве поместья Мицар. Крошечной, вымороженной, провонявшей рыбой комнатке, которую столетье назад вырыли для хранения строганины. Последние двадцать лет она была заперта за семью замками.

Хог знал почему. И точно знал, зачем туда полезла госпожа. А потому сердце его, обезумевшее от бега, остановилось. Застыло, так и не сделав следующего удара, но слуга не мог схватиться за грудь, не выронив лопаты — не мог подвести госпожу. Лишь на миг прикрыл глаза, покачал головой, отгоняя страшные воспоминания.

И, ударившись затылком о деревянный выступ, поскользнувшись на обледеневшей ступеньке, полез за ней.

Хозяйка, кажется, не замечала ни едкой рыбьей вони, ни отсыревшего холода. Выхватила у слуги лопату, и, мельком взглянув на черную землю, начала копать.

Копать и приказывать, где держать факел, чтобы ей было лучше видно.

— Госпожа! Госпожа, молю, позвольте мне… — Робкие попытки пресекалась ледяным «нет», Хог и сам понимал, что Ольвейн справится быстрее. Но не предложить не мог.

Как больно было видеть ее такой! До дрожи перепуганной, безжалостной, разъяренной!

Лопата вгрызалась в промёрзшую землю с тупым стуком, ревностно, жадно раскидывала по сторонам комья земли в исступленной ярости — так роют яму кровному врагу, могилу собственным секретам. Хог сотрясался от вида напряженной спины, от расходящегося по швам платья, от истерзанной муки на вспотевшем лице госпожи.

— Ублюдок… — Плевалась она между тяжелыми вздохами. — Ненавижу… Сдох на земле, и на небе звезда твоя потухла, стало быть, и там ты тоже сдох…

Каждое новое углубление она засыпала проклятьями и руганью столь крепкой, что даже Хогу была незнакома, оттого страх все сильнее отравлял тело.

— Госпожа, не томите! Молю, скажите же, что предсказала жрица! Раз мы здесь, стало быть, это связано с…

— Связано. Связано, Хог.

Волосы на затылке встали дыбом. Лопата уперлась в нечто с гулким звуком, и госпожа, будто обезумев, рухнула на колени, стала рыть землю руками — своими белоснежными, прекрасными руками! Испачкалось в земле платье, запестрило уродливыми пятнами, когда Ольвейн поднялась, сжимая в почерневших пальцах шкатулку.

Крошечную, размером с ладонь, деревянную шкатулку.

Глаза впились в нее с лихорадочной ненавистью, достойной лишь худшему из зол. Долгую минуту она стояла в безмолвии, восстанавливая дыхание.

— Слушай внимательно и знай, что ни единое слово не должно покинуть этого убого подвала.

— Госпожа, я бы не посмел! И в мыслях не…

— Он вернется. — Прошептала Ольвейн. — Вот что хотела передать жрица. Вернется. Обожженный, в железной коже и с черной головой, окруженный врагами и зверьми, каких север не видывал. Он вернет домой принца. И он придет забрать долг, Хог. Он придет за моим сыном.

Крохотная слезинка упала с ее ресниц. Покатилась по щеке, неотрывно следуя растресканной дорожке, и госпожа, закрыв глаза, заплакала. Горько разрыдалась, позволяя себе задыхаться криком отчаянья и боли, умирать в каждом всхлипе, захлебываться в соленых слезах.

Хог почувствовал, что и сам плачет. Что сердце его стало большим и горчим, что оно обливается пульсирующей кровью. Потому что не ледяная медведица Изгард, не великая советница теперь стояла перед ним, о нет, это была девочка — та самая маленькая госпожа Ольвейн, сокрушающуюся о сломанной куколке. Но теперь у нее забирали не куклу. Кусок души, часть самого естества грозились вырвать с кровью и мясом, не обрубив сосудов, чтобы те тянулись в землю — туда, где будет погребено ее дитя.

— Я не напишу королю! — Вскричала она. — Не напишу! Тогда он узнает, и… И придет сразу ко мне, никакая дорога до Варгстадда не остановит! Я не буду расплачиваться за чужие грехи, о нет, и уж тем более не позволю расплачиваться за них сыну!

Тщетно. Все тщетно пред волей Луны, но Хог не собирался говорить об этом, не собирался забирать у матери надежду на спасение сына.

Торопливо дыша, Ольвейн все же сумела совладать с рыданьями. Втянула в себя воздух, подняла глаза к земляному потолку. И, проморгавшись, открыла шкатулку.

Оранжевым всполохом осветилось серебро — так ярко, что Хог зажмурился, и лишь спустя пару вздохов смог придать серебряному пятну очертания.

Кулон размером с фалангу мизинчика покоился на бархатной подушке. Край — ребристый, как у монетки, внутри — гладкий, что ледяная гладь озера Рёк, а по самому центру витиеватым узором чернела единственная буква.

«Л».

— Мы под-поднимемся, — Госпожа заикалась от неугасшей истерики. — И я нап-пишу советнику Хольсиру. Дам все, что пожелает его жадная душонка. Пусть все забирает, только бы пом-мог… Только бы пом-мог… — Предчувствуя новую волну слез, она захлопнула шкатулку, и отблеск пламени в серебре погас. — Утром снарядишь к нему медведя с письмом и этим мусором. Хольсир приедет, и мы… Разберемся, что делать, когда полубог вернется… Жрица сказ-зала, что не минует и двух лун, как он вернется…

Хог задрожал от страха, что так давно не трогал старое тело. Он знал ответ, но так не хотел в него верить, что все же спросил, облизав пересохшие губы:

— Госпожа… Почему жрица послала за вами? Почему предрекла возвращение полубога через вас?

— Потому что сын Неккар вернется домой не один, Хог. Он вернется с ней.

----------------

Продолжение завтра, друзья! Добавляйте книгу в  библиотеку, чтобы не пропустить!

Ассарт, Циронс. Кладовые дома градоначальника.

Тот же день, тот же час.

Рик

Столько вопросов. Столько вопросов распирали изнутри череп, что внутри головы стало тесно, и выть хотелось от невозможности получить ответы — Амодеус должен умереть. Бесславно подохнуть посреди хаоса циронских кладовых, а тело я сброшу в отхожую канаву за городскими стенами, чтобы его до костей обглодали крысы.

И сделать это было так легко. Вот он, меч, уже касается острием белоснежной кожи, миг — и не станет сильнейшего мага империи. Растянуть бы этот миг подольше, упиться надрывными предсмертными хрипами, но…

Но было нечто важнее. Безопасность. А потому среди прорвы жужжащих вопросов, я выудил единственно необходимый:

— Как ты узнал меня?

— О… — Выдохнула Элоиз, расплываясь в озлобленной улыбке. — Вот мы и говорим. Славно! Славно, пупсик, давай без глупостей, и я все расскажу. Но, для начала, не окажешь любезность убрать эту штучку? — Пальчик стукнул прямо по лезвию. — Даже не представляешь, каким болтливым созданием я могу быть, если к горлу не приставлен меч. То еще трепло, расскажу все и в красках, даже пару баллад спою, тебе и просить не…

— Как ты меня узнал?! — Рявкнул, ступив к нему ближе.

— Ах, верно, тебе некогда, там ведь битва в самом разгаре — я и сам спешил сюда нектара напиться, чтобы помочь. Столько выродков! Тц-тц-тц… — Закачалась голова в притворной тревоге. — И откуда ж такая напасть в империи? И чтоб только стихийников задевала? Надо же, столько вопросов… Столько вопросов, и ни единого ответа!

Она рассмеялась. Чужим, мужским, истеричным смехом, что дрожал на поверхности меча с ее отражением. С последней каплей терпения я шагнул к девчонке, зажав меж своим телом и горой развороченных сундуков, услышал стук ее затылка о полку.

— Тебе смешно? — Прошипел, вдавливая лезвие в кожу, и черной царапиной обезобразилась шейка. — У меня было двенадцать лет, чтобы выдумать, как разделаться с тобой, куском ассартийского дерьма, да так, чтоб жизнь утекала медленно. Чтоб фиолетовые глазенки видели, как я отрублю тебе яйца и брошу на корм свиньям, как сходит с мышц воспаленная кожа, как льется раскаленный металл на макушку тоненькой струйкой. Представляешь, как мне жаль, что на это нет времени? Что ты сдохнешь такой простой смертью, если не ответишь?

— О-о-о, перестань! — Протянул он своим голосом. Вместо звонкого колокольчика из Элоиз полилось нечто скользкое, с истеричными нотами сверху, но ядом на глубине. — Иначе решу, что ты грубиян! И без угроз ясно, что ты оставишь меня в живых, и вовсе не из-за ответов. Но потому что я тебе нужен. — Улыбка сползала с ее лица вместе с задором. — Я на твоей стороне, полубог. Сильнейший иллюзионист империи хочет вернуться на север как союзник.

Последнее слово вдавилось в меня сургучным оттиском, и только оно сдержало нервный смешок.

— Вернуться союзником? А встать на колени и отсосать сильнейший иллюзионист не хочет? Ты меня за полоумного кретина держишь? Который доверится тебе после всего, что ты сделал? Просто так?

— Почему же просто так. Давай, поработай головой, пупсик. — Голос понизился серьезностью. — У тебя ведь под шлемом голова? Вот и подумай — я тебя не выдал. Не бежал в Хинту, или в Эктор, в гребанный Сирам. Нет, я поехал на север, даже с принцем пытался говорить, потому что я на вашей стороне. Да и… Не сомневаюсь в твоей кровожадности, на даже ты вряд ли выдумаешь пытку извращеннее, чем ассартийские мрази. Если побег терновника никогда не прорастал тебе через ухо, чтобы оплести мозг и выйти с другой стороны, избавь воздух от сотрясания угрозами.

Нет. — Стиснул зубы, отрезая сомнения. — Это неправда. Он меня заговорить хочет, отвлечь, и… И что? Напасть? Он бы уже это сделал. И принца бы уже прикончил, если бы…

— У тебя нет причин мне верить. — Подтвердил Амодеус. — Это правда, их нет. Можешь попытаться убить меня, но, вот ведь незадача, сила оставила тебя, иначе к чему бы размахивать железной штучкой? Бой будет быстрым и скучным, ты помрешь, а я выйду отсюда фокусником Илаем, и все равно доберусь до севера. Но я ведь хочу вернуться как союзник, а не как убийца их героя! Представляешь, в какую неловкую ситуацию меня поставит твоя смерть?! — Она приложила ручку к груди, выпучив глаза. — Да, будет очень неловко. Но есть и другой вариант. При котором ты останешься жив, а война, наконец, завершится.

Он зажмурился. Резко сморщился, задрожали любимые плечи в тумане фиолетовых искр, укрылись им, как плащом, я едва отскочить успел, как передо мной возвысился смуглый, широкоплечий, и знакомый иллюзионист.

— Дюль-льер? — Я закашлялся, глотнув тумана с железным привкусом.

— Он после шоу так напился, что едва до дома добрел — шатался как посудинка в зеленом море. В пылу битвы никому не будет дела, а я смогу помочь. Мы надерем зад выродкам, а затем поговорим. Я отвечу на каждый твой вопрос, пупсик.

Безумие. Доберемся до цирка, и ничто не помешает мне… 

— Или же ты выдашь меня. Убедишь казначея, что маленький фокусник из бродячего цирка — и есть великий и ужасный Амодеус. Меня вновь пленят, если не прикончат на месте, и ты ничего не потеряешь, наоборот, перед Бераром выслужишься. Вот насколько я уверен, что нужен тебе, полубог, нужен северу. Я ставлю на это жизнь.

Пульс зашумел в висках. Накатывал ревущими, надрывными волнами, заглушая любую мысль в зачатке.

— Тик-так, пупсик! Решайся. Умереть сейчас, или не умирать вовсе, вернуть северу преимущество. Хоть болтать с тобой — одно удовольствие, но там, за стенами, могут гибнуть люди, и если т…

— Заткнись! — Вспыхнуло лезвие, исчезая в тени, в один шаг я оказался подле ублюдка, схватил его за шиворот куртки. Тряхнул хорошенько, изливая в этом дерганном жесте горячую злобу. — Одно неверное слово, неверный шаг, хотя бы одно упоминание Октаса, и следующий терновый побег у тебя через задницу прорастет. Ты понял?

— По-о-онял, понял. — Лицо иллюзиониста расплылось в довольной улыбке. — Я в вашем распоряжении, как этому громиле Дюльеру и полагается. Командуйте, ка-пи-тан.

***

Всю дорогу до окраины я всматривался в огненные всполохи, борьбу фиолетовых и оранжевых вспышек - небо багровело разноцветным пламенем. Вдруг поперек цветастого буйства взлетел маг воздуха, занес над головой руки, закружившись в потоках, но не успел ударить — пламя объяло его фигуру, проглотило со спины. Истошно заорав и скорчившись, маг рухнул на землю, а перед моими глазами заскакал лес, в шлеме стало жарко, невозможно, дико.

Ненависть. Шипящая и любимая, она растекалась по венам, заставляя все тело трястись в агонии грядущего. Я обнажил меч, уже чувствуя металлический запах крови, уже опьянев от него.

Края прорезей засветились серебром, когда я влетел в первого выродка — одним быстрым, размашистым ударом снес его голову, побежал дальше, и тело с булькающими пузырями вместо горла рухнуло за моей спиной. Снес плечом следующего, когда тот призывал к себе воду, и один из стражников Берара добил его — грудь проткнулась заостренной лозой. Это извращенное в своей прелести зрелище отвлекло — я не заметил, как на меня понесся выродок с горящими руками. Зарычал, когда опалилась кожа доспеха, его пальцы вцепились мне в плечи, шлем обдало жаром и вонью сгоревшего мяса. Выродок хрипел, оттискивая меня назад, скользя ногами по размокшей от крови земле. Одним усилием — освобождающим, сладким усилием — я обхватил его тело, перекинул за спину, и, обернувшись, обрушил на грудь сапог. С каким дивным звуком хрустнули ребра! Как идеально вплелся он в общую мелодию шоу!

Стонущего, надрывного шоу, преисполненного не акробатическими этюдами, но лязгом и хрипом, чавканьем вываливающихся кишок, смрадом горелой плоти, кровью из разрубленных, как овечьи тушки, тел.

Еще двое рухнули на землю, поднимая столп густых малиновых брызг, я снес третьего ударом под ребра — с чешуйчатым кинжалом было бы интереснее! — следующего оглушил ударом по затылку, и лишь затем проткнул сердце. Его стон мог бы стать ведущей партией, но ее вдруг перебил оглушительный крик где-то справа — задеревенелый выродок дрожал во всполохах фиолетового огня, как в причудливом танце, а Амодеус уже разбирался со вторым.

И вправду помогает.

В ушах зазвенело. Так громко, будто где-то рядом раздался взрыв, и я вдруг почувствовал, что не могу вздохнуть. Ледяная дрожь сбежала по позвоночнику, когда резким усилием попытался втянуть в себя воздух, но не удалось — едва скользнув в носоглотку, он вынырнул обратно, забрав желанное облегчение.

Ферть… 

Сердце зашлось гулкой скачкой. Глаза — одичавшие, забегали по окровавленным телам в поисках того самого. Выцепили. Сдавив себя изнутри, я понесся к выродку, что едва касался земли — трепыхался в воздухе, своей извращенной стихии, не отводя от меня взгляда. Ладони его дрожали на уровне груди, словно сжимая мне горло. И именно так это и ощущалось — я чувствовал, как в легких кончается воздух, как спазм охватывает шею, как весь я становлюсь тяжелым и ватным.

Сука! Была бы со мной сила, ты бы и лишней секунды не прожил! 

Занес меч, приближаясь, и ему пришлось сделать выпад — снести волной ледяного ветра. Устоять не удалось — я повалился на спину, утопив шлем в мокрой земле, зато смог вздохнуть, и я задышал, Богиня, задышал с протяжным стоном — каким свежим показался пропитанный кровью и потом воздух! Подскочил, чуть шатаясь, ударом сбил выродка с неба, он сделал несколько жалких попыток вернуть контроль, отбивался руками, но все было тщетно. Когда царапина вдоль живота выбила из него силы, я дернул за остатки лохмотьев. Опустил на колени. Раздробил ему череп навершием меча, и лишь затем проткнул сердце.

Азарт кипятил кровь. Будоражил, взывал к бою, и я продолжал сражаться, пока не увидел нечто противоестественное. Неправильное по своей сути — как русоволосый мужчина, прижатый к земле терновыми побегами, корчится от боли с нечеловеческим криком. Глаза заволокло пеленой. Повсюду — лишь кроваво-красный туман, подсвечивающийся криком Рыцаря. Болезненным. Предсмертным.

Я оказался рядом так быстро, как только сумел — отбрасывая нападающих, прорубая себе путь, тут же огрел выродка рваным ударом по шее, и крик прекратился. Я занес оружие над врагом, готовясь пронзить его одеревенелое тело, но вдруг услышал:

— Стой! Рик-кх-кх… Пленить… Пленить… — Рыцарь зашелся кашлем, едва отрывая голову от земли.

Живой. Живой, сука, что б тебя… 

Я резко поднял выродка на ноги — весь черный, измазанный землей и кровью, он задергался, как при ознобе, и вдруг изо рта его полилась река крови. Сквозь нее вытолкнулась ветвь, увенчанная зеленым листиком. Совсем таким же, как на пленнике в Арюльи. Я отбросил ублюдка почти брезгливо, не желая, чтобы эта сраная магия и меня коснулась. Снес его голову одним быстрым ударом.

— Этот… Не пойдет… — Тяжело дыша, я обратился к Рыцарю. — Найдем… Другого.

И мы искали. Бились и искали хоть кого-то, кто еще сохранил подобие человечности, мог разговаривать. Но так и не нашли. Сколько прошло времени — одной Богине известно, но выродков перебили под полсотни. Полсотни магов, что когда-то были живы и счастливы, радовались солнцу и лишнему выходному от службы, теперь будут кормить червей.

Битва всегда затихает с ноющей болью. И дело даже не в хрипах, что еще коптят воздух над землей. В пустоте. Только она остается после горячительного азарта и наслаждения. Миг назад жизнь бурлила смыслом, единственной целью — убей или умри, а теперь лишь зияющая, пугающая пустота.

Медленно стекало напряжение с мышц. Восстанавливалось дыхание. Я обвел глазами поле боя — утопленное в телах, конечностях, крови. И каким же нелепым, забрызганным изваянием возвышался на его окраине цирк!

Рассвет плыл в тумане безотчетных, невольных действий, сливающихся друг в друга. Вот мы нашли своих раненых и добили чужих. Пересчитали потери. Призвали целителей с носилками для тех, кто не мог идти сам, остальных сопроводили. Проверили циркачей. Отправились на доклад к Берару. Какая-то ругань, сомнения, град резких вопросов, ответов на которые нет. И усталость — неподъемная, удушливая усталость, от которой хотелось упасть прямо на пол. Не собирать более мысли в кучу, не заставлять язык ворочаться во рту.

Как только казначей отпустил, я шагнул на лестницу — проверить Элоиз.

— Рик? Ты куда? — Прохрипел Рыцарь. Он придерживал руку, что болталась у плеча, будто оторванная.

— Проверить…

— Берар сказал, что здесь было тихо. Не дури, ничего с твоей циркачкой не сделали. Да и…

Он обвел мою фигуру красноречивым взглядом сверху вниз. Я понял, что он имеет в виду: не было на броне места, не заляпанного кровью, не обуглившегося или подранного.

Прав. Напугаю. 

— Поспим. — Предложил он. — Завтра разберемся с этим дерьмом.

— И с твоей рукой?

— А что с ней? — Нервно усмехнулся он. — Спущусь за нектаром, через пару дней срастется. Ну, или через неделю… Или месяц…

Не сказав ни слова, я подхватил его под здоровый локоть и повел в противоположную от кладовых сторону.

— Эй, ты чего?! Куда?

— К Джи.

— Да зачем, ей и без того работы ведь…

— Заткнись, Камиль, хорошо? У меня не осталось сил подыгрывать твоему геройству, так что будь другом. И просто. Заткнись.

— Говорю тебе, до Одда доехать не успеем, как новенький буду!

— До Одда совсем недалеко. И там тоже придется остановиться — Берар не явится к границе с ранеными. Так что, если не хочешь ближайший месяц дрочить левой рукой, заткнись и не заставляй тебя тащить.

Рыцарь остановился, смерив меня испытующим взглядом. Но все же закусил изнутри щеку, недовольно прыснув, и безмолвно проследовал за мной.

****

Одд встретил сыростью столь омерзительной и холодной, что, казалось, вместе с воздухом я втягивал в себя мокроту. Серый город выглядел почти заброшенным - большинство жителей бежали от войны, оставляя дощатые дома сгнивать и распадаться, а выстроенные из камня — порастать колючими кустами и черной плесенью, скалиться разбитыми окнами. Редкие прохожие при виде процессии кидались молиться, а после — просить денег.

Разместиться здесь было негде. В дом градоначальника (кашляющего старика) определили раненных, Берара, и монарших особ с охраной. Остальные, включая циркачей, нашли пристанище на постоялом дворе у северных ворот.

И что это было за место…

Домишка с залатанной крышей и растрескавшейся вывеской «Последний очаг». Справа от букв еще виднелось очертание бурой лужи, которая когда-то, полагаю, изображала дымящийся котелок. Весь покосившийся, будто пьяный, двухэтажный домик опирался боком на крошечное стойло, без которого наверняка рухнул бы прямо в грязь. Дыра, каких поискать.

Неудивительно, что даже столичные слуги воротили носы и прикрывали их от запаха плесени, а вот циркачи, напротив, завалились на постоялый двор, как к себе домой — с шутками и требованиями немедленно им налить, а уже через полчаса набивали брюхо овощной похлебкой и пенящейся ржинкой, подпевая пошлым песенкам клоунской гармошки.

И фокусник был среди них. Белокурый мальчишка, едва ли четверть века отроду, все тасовал замасленную колоду в пальцах и приставал к каждому встречному, чтобы потренировали с ним фокусы.

Фокусы. Ферть… 

В голове не укладывалось. Ни в одном его пугливом жесте или неловкой улыбке не мог я узнать сильнейшего мага империи. Амодеуса Фалька, которого видел двенадцать лет назад, на обмене. Тогда он возвышался за плечом Жиля змеиной тенью — был черноволос и статен, глаза высекали фиолетовые искры, а лицо так стянуло серьезной задумчивостью, что, казалось, оно вот-вот треснет.

А теперь он пыхтел над королевой червей, что должна была оказаться бубновой девяткой, и просил Элоиз (хмельно хихикающую) попробовать еще раз.

И она соглашалась. Сияла звездочкой посреди убогости «Последнего очага», хлопала ладонью по липкому столу, и хохотала заливисто, и пела, тянула карты и была… Счастлива.

Выловить ее для разговора я все никак не мог — крохотные пространства постоялого двора не оставляли укромных уголков, в город циркачи не выбирались, а хаос с выродками, бесконечными докладами, ранеными, требовали моего внимания. Я разрывался между комнатами, выделенных Джи, покоями казначея, Рыцарем и принцем. Даже не успел рассказать последнему об Амодеусе.

Иллюзионист нашел меня сам. Постучал клювом в круглое оконце, когда Камиль ушел на перевязку, и, оказавшись внутри, обернулся из ворона фокусником. Просил встречи с принцем, обещал объясниться и рассказать нам все, без утайки.

Договорились на день отъезда Берара в соседний Рюдд (просьба местных храмовников). Я выдумаю предлог для стражников принца, отпущу их, а Фальк — залетит в окно.

На том и решили. В оговоренный день, когда небо налилось влагой и едва не давило на плечи, я выдал Рыцарю карту и особое указание. Сам же проводил карету казначея — жаль, что вернется к вечеру, — и отправился в «Последний очаг».

***

В тусклом свете дня циркачи выпорхнули на улицу пестрой стайкой. Даже в грязи, в промозглой слякоти, летели в небо булавы, лился нестройный счет: «Раз-два-три — подъем! Раз-два-три — кувырок! И-и-и!», псы бегали за дрессировщицей на задних лапах, силач подбрасывал гири, а покосившийся домишко накрывала тень обезьяньих крыльев. И среди этого красочного, хаотичного безумия, я увидел ее.

Моя девочка. Стоя спиной к тигрице, такой же беленькой, как и сама Элоиз, она пыталась встать на мостик так, чтобы перегнуться через кошку своим телом. Но тигрица была высока, и циркачка, так и не доставая до земли ладонями, поскальзывалась, вспыхивала заливистым хохотом, а кошка ворочалась под ней, фыркая и качая огромной головой.

Вдох переполнился болезненной нежностью. Я всматривался в дурашливые попытки, изогнутую поясницу и два едва заметных холмика грудей, туго обтянутых платьем. Они выныривали из распахивающегося кителя, подобно конфетке, показывающейся из яркой обертки, и я одержимо старался запомнить их в мельчайших подробностях.

Мерцающим серебристым туманом заволокли меня видения нашего вечера на арене. Когда она губки мне навстречу распахивала, и извивалась, ласкалась, и с каким неутоленным голодом, раздраженным жжением, я покидал этот цирк, так и не овладев ею.

Я сжал кулаки. Повел плечами. До чего же смешная попытка противостоять пламени, охватившему тело! Зудящей неудовлетворенности, желанию — такому острому, что нестерпимому, Богиня, что за испытание! Что за девочка! Что за бесконечная, проклятая дорога!

Обернуться бы вспышкой, пересечь горы по небу, в один миг… Ничего. Скоро. Совсем скоро. 

— Элоиз. — Позвал холодно, стараясь укрыть за беспристрастностью внутренний огонь. — Подойди.

Перестали летать булавы. Прекратился счет. Дрессировщица похлопала Элоиз по спине, шепнула что-то, едва разжимая губы, и та, махнув рукой, отряхнула юбки и бегом пустилась ко мне.

Замерла на почтительном расстоянии. Попереминалась с ноги на ногу, гадая, стоит поклониться или нет, но все же поклонилась. А затем, сцепив за спиной руки, закачалась на пятках взад-вперед, и совсем на меня не глядела. Лишь по розовеющим щекам и сбивчивым попыткам сдуть волосы понял — смущается. Не мог дать себе волю сбросить шлем и расцеловать ее в эти цветущие щеки, и прядь эту сквозь пальцы пропустить — взгляды циркачей жгли ей спину.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я?.. Как я себя чувствую? Да ну вас, капитан! — Топнула ножка. — Вы вот как себя чувствуете? Как, скажите лучше?! После того как оставили меня с принцессой, а сами ушли? Ушли! И до следующего вечера я вас не видела, а тогда и то, мельком! Вы ведь и ранены быть могли, и еще что похуже, а мне что надо было думать?!

Вздернулся носик, и со сдавленным, недовольным рыком она метнула в меня глазами молнию. Ослепительную! Обиженную! О, она вонзилась мне в сердце, в самое мое естество, ибо никогда не видел, чтобы так озлобленно смотрела эта циркачка!

— Не должны вы мне ничего, сама понимаю, но после того… После ваших слов… Хоть как-то могли передать, что вы живы, конечности при вас и все такое?! Рыцаря б послали, я не знаю, или…

Щебетала разгневанной птичкой, а мне прижать ее к груди хотелось и рассмеяться — такой уж уморительной она была в гневе! Как крошечная собачка, каких столичные мадам носят подмышкой, решившая облаять охотничьих борзых.

— Элоиз. — Прервал, не скрывая улыбки. — Я вернулся с рассветом и не хотел будить или пугать тебя. От слов не отказываюсь. И все конечности, как видишь, при мне.

— Ах, вам смешно? — Вскрикнула она, но тут же огляделась испуганным зверьком, шаг ко мне сделала, начала шипеть: — Ах, вам смешно?! А знаете, кому не было смешно? Мне, Рэйхина мать! И принцессе, которая всю ночь глаз не сомкнула из-за моего вида! Все расспрашивала про выродков, сбежавшего иллюзиониста и принца! И знаете, что еще? Она хочет вновь его видеть! Вот, я вам это сказать хотела, но вы ведь и не подумали прийти, ферть, хотя бы просто показаться, что целы!

— Зачем ей видеть принца?

— Ах, вас лишь это озаботило?!

— Нет же. Элоиз… Мы все обсудим позже. В более подходящий момент. Сейчас же скажи, что от Солиса хочет принцесса.

— Не сказала. — Насупилась моя девочка. — Лишь приказала с вами говорить. Вот. Исполняю. Только и делаю, что чужие приказы исполняю, хоть бы кто дал пожить спокойно, не вплетаясь… — Ворчливо забубнила, да так торопливо, что я не мог разобрать слов.

Но в одном лишь этом раздраженном, уставшем тоне, я понял, как она была не готова. Втянуться в водоворот интриг, стать пешкой императора, пусть и ненадолго, как тяжело ей, должно быть, нести бремя новых обязанностей. Разбираться, кому можно верить, а кому — нет.

— Ты можешь все мне рассказать, милая. — Прошептал я, проведя пальцами по ее предплечью, в безмолвной поддержке, едва касаясь. Ее надутые губки тут же замолчали, она застыла, впитывая невесомую ласку. — Еще у вальонского дворца говорил, чтобы за любой помощью ты ко мне обращалась, помнишь?

Она коротко кивнула, а я возненавидел все те глаза, что были к нам прикованы — не было бы их, уже давно бы ей в ноги бросился, осыпал поцелуями колени.

— Ничего не изменилось. Рассчитывай на меня, Элоиз. Доверяй мне. Только мне. Ты можешь все мне рассказать.

— Все-превсе могу рассказать?

— Все-превсе.

— Тогда… Капитан, а вы не достали мне книгу? Ту самую, что его высочество…

— Еще нет, но на днях, обещаю. А пока удалось другое обещание выполнить. Помнишь, ты спрашивала про сиротский приют?

— Ах! Конечно, конечно, капитан, помню! Мы сможем туда заехать?!

— Вся процессия — нет, но Рыцарь сопроводит тебя сегодня. Только ненадолго. Будь осторожна, никому не говори и не делай…

— О, Боги, капитан! — Вспыхнула моя звёздочка, и подпрыгнула, и ни следа былой тревоги не осталось — все рассыпалось в звякнувших друг об друга туфельках. — Спасибо! Огромное вам спасибо! Ах, могу я взять Циллу? А фокусника? Дети любят фокусы! Нет?.. Ну, ничего! Капитан, спасибо, я так…

Она и в ладоши хлопнула, и вокруг себя покружилась, а я стоял завороженным идиотом, влюбленно на ее перемену глядя. Наслаждался. Глубже отдавался чувству, что прорастало в груди с открытием каждой новой ее грани.

Торопливо поклонившись, она убежала к своим циркачам в зачинающихся голубых сумерках. А я кивнул косоглазому фокуснику, что неотрывно наблюдал за мной все это время: пора.

Пора нам, наконец, познакомиться, Амодеус Фальк.

------------------------

В тг канале «Альда Дио» уже лежат арты семейства Изгард, и там же будет внешность Амодеуса! Ну что, готовы к встрече?))

Глава 2. Тик-так, пупсик

Рик

Рыцарь задержал по дороге, а потому в покои я едва не бежал. Не хотел, чтобы Амодеус явился ничего не подозревающему Солису первым.

Увы, почти так и произошло. Не успела дверь захлопнуться за моей спиной, не успел принц обернуться, как в приоткрытое окно без стука и приглашения влетел ворон. Царапнул подоконник когтистыми лапками, прежде чем спрыгнуть на пол и обнять себя крыльями, словно руками. Вокруг зашипел фиолетовый дым.

Я дернулся, сжал кисть принца, что потянулась за кинжалом. А облако магии росло и вытягивалось, ползло искрящимися клубами к нашим ногам, тая в расщелинах меж досками, отражалось в аквамариновых глазах, в суженных ужасом зрачках.

В самом сердце зловещего тумана зачернел силуэт. Поначалу смутный и перистый, он обретал все более явные очертания, лишаясь колючих краев, пока, наконец, не обратился отчетливой фигурой.

Высоким мужчиной, чей сапог уверенно шагнул из дымного облака. Оно рассеялось почти моментально — опало под ноги мага, и он непринужденно смахнул с плеч искрящиеся клочки.

Амодеус, мать его, Фальк.

Иссиня-черные гладкие волосы — такие, что в них тонул свет — укрывали фигуру загадочной тенью чуть ли не до колен. Лицо — грубоватое, наспех слепленное, с узким подбородком и выдающимся птичьим носом, на фоне волос казалось столь бледным, что даже болезненным. Синеватым. Круги под глазами выдавали не ночи, но десятки изнуренных лет без отдыха и сна, их же нелестно подчеркивала сеть морщин. И лишь глаза, узкие глаза с лисьим отблеском, горели азартным фиолетовым огнем.

Он будто сошел со страниц сказки. Той самой, где косматая колдунья умерщвляет принцессу, а благородный принц воскрешает ее поцелуем. И каким-то искаженным, пленительным образом, Амодеус с легкостью сошел бы и за колдунью, и за принца, разве что для первой он был вдвое выше, а для второго — вдвое старше.

— Ну на-а-до же… — Слащаво протянул маг, глядя на Солиса. — Годы сделали вас еще краше, ваше высочество. Да-а-а, теперь ясно вижу, что не медвежонок предо мной, но медведь, не мальчик, но муж. И какой же позор! Позор ассартийцам, что держат вас в этой дыре, им должно быть стыдно!

Сильнейший маг империи склонился в пояс, и чернота волос рассыпалась по плечам, спадая на пол кольцами.

Солис посмотрел на меня ошарашенно. Вновь перевел взгляд на мага. На меня.

— «Я брежу, так ведь? Богиня, я сошел с ума?» — Неуверенно затрепетали искры.

Амодеус дернулся, отшатнулся, как от резкой вспышки, даже охнул тоненько:

— Рэйхи! Что это такое?

— Буквы. Его высочество так разговаривает. Сядем и обсудим.

Тяжесть грядущего разговора сдавливала голову - я едва не упал на стул, придавленный грузом размышлений. Ножки неприятно скрипнули по деревянным половицам. Им вторил лязг водруженного на стол шлема.

А мужчины так и остались стоять, остолбенело глядя друг на друга, как на не упокоенные души.

— Разговариваете? — Спросил Фальк. — Почему?

— «Я что теперь, должен отчитываться врагу? Что он здесь делает? Что происходит?!»

— Великий Трехликий, ну надо же, звенят! Они звенят! А через рот говорить, стало быть, не умеете? Недуг второго дитя? А слышать можете? При-и-инц! — Протянул маг, щелкая пальцами прямо перед белоснежным лицом.

Солис не сдержался — резким выпадом схватил того за руку и дернул на себя, сжал запястье так, что я услышал приглушенный хруст.

— «Капитан, объяснитесь, зачем вы притащили ко мне преступника, которого ищет вся империя!».

— О-о-о, какие же вы, северяне, вспыльчивые! — Закатились фиолетовые глаза. — Что один на меня бросается, что второй! Разве не пристало вам быть сдержанными и холодными, как ледяные статуи в Занкт-Ноктовских садах? И прошу, не нужно притворства, я знаю секретик нашего капитана. — Фальк кивнул в мою сторону. — А вот про вас, Солис из дома Драугхайм, я, оказывается, самого интересного и не знал. Что за напасть? Отдали голос в обмен на красоту? А искры как получили? А как…

Скрип стула процарапался поперек его голоса. Я поднялся, чтобы оттащить мага за шкирку, и, разок тряхнув, усадить за стол. Обернулся к принцу, чтобы тот видел мои губы.

— Это выглядит как сплошное безумие, знаю. Но прошу тебя сесть и выслушать. Верь мне, Солис.

Белоснежные брови вздернулись домиком. Он окинул Амодеуса взглядом, полным брезгливого презрения, как если бы смотрел на крысу, поедавшую мусор.

— «Ты точно знаешь, что делаешь?» — Прозвенели искры совсем тихо.

— Точно.

Сжав губы в тонкую полоску, слишком тонкую, чтобы удержать все его негодование, Солис опустился за стол.

Стол, за которым волею Богини очутились плененный принц, бессильный полубог, и могущественный маг, вынужденный прикидываться цирковым фокусником.

​

***

— Боги, как же вкусно! — Урчал Амодеус, набросившись на предложенный ужин. — Знали бы, чем циркачи питаются, уж не погнали бы меня из покоев в Арюльи, усадили бы и накормили. И разобрались бы во всем гораздо, гораздо раньше! М-м-м! Это что? Тыква?

Солис наблюдал за магом, распахнув глаза, и лик его вытянулся ошарашенным: «это какая-то шутка?».

Сам я, полагаю, выглядел не лучше. Не таким ожидал узнать его — опаснейшего Амодеуса Фалька, да и узнавать вовсе не собирался.

-… И они целую неделю ели лягушек и крыс! Можете представить? Конечно, после такого севернее Трэлиса не ездят, да и девочку к границе распорядитель подвозить не…

— Ферть, да замолчишь ты или нет? — Прервал я бесконечный поток сознания. — Одной Богине известно, сколько Берар проведет в Рюдде. К делу, Фальк! Как ты меня узнал?!

— О-о-о… К делу? — Он неторопливо вытер рот. Откинулся, скрещивая руки на груди. — Вот, значит, как? Совсем на сухую, без предварительных ласк? Даже про любимый цвет не спросишь? Про красивые глазки не скажешь? Или что я — особенный, не такой, как все?

— «Это безумие», — Вспыхнули искры с права от меня. — «Он — самозванец».

— Тц-тц-тц, вы ведь помните меня на обмене, я не скрывал лица ни тогда, ни сейчас. Не скрываю почти ничего. Да, постарел, но ведь и не настолько изменился, чтоб не узнать? Могли бы и польстить! Тем более, что теперь мы на одной стороне.

Солис обернулся ко мне, вытянув шею.

— «Что он несет?»

Пришлось объясниться. Я рассказал все, что произошло в кладовых Циронса, о помощи Фалька в битве после шоу, прерывая и наступая на встревания иллюзиониста, который, казалось, не умел молчать.

— «Прикинулся Элоиз? Почему?» — Обратился к нему принц.

— О… Чтобы ответить на это, ваше высочество, нужно вернуться в начало.

Ехидная улыбка зазмеилась на губах. Подавшись вперед, он упер локти в стол, склонил голову в театральном, жеманном жесте, полным надменного превосходства.

— Туда, где закованный в чешуйчатые цепи маг сумел сбежать. Скажу без ложной скромности, мне нравится эта история. Успел выдумать, как именно поведаю ее балладникам, чтобы те сохранили мою славу в веках, славу великого и непобедимого Амодеуса Фалька! Итак…

— Надо было тебя в кладовой прирезать… — Простонал я, обтирая ладонями лицо.

— Темнота! — Вскричал маг. — Повсюду — сплошная темнота, рассеиваемая лишь одиноким огоньком над плечом стражника. Представили? Хорошо. Прутья чешуйчатой клетки подавляют все то живое, что осталось в моем истерзанном — Нет! В моем прекрасном, подтянутом теле. И ни единой надежды на спасение не маячит вдали. На шее — клеймо. Вокруг — клетка. За клеткой — стражник. Ах, что же делать? Как же выбраться? Ваши варианты?

Солис закатил глаза, а я всерьез задумался. Не над трепом хвастливого ублюдка, нет, но над словами клоуна, что он сказал у костра.

«Илай помогает. Ловкий он, хоть и неопытный, только в Вальоне его Тадеуш и купил. Видимо, не зря — славный малый…»

Купил в Вальоне… В Вальоне… 

Замельтешил перед глазами рой разрозненных отрывков памяти, и я цеплялся за их переливчатые крылышки, стараясь уловить тот самый, что приведет к нужному ответу.

И уловил.

— Фокус с яблоком. — Прошептал я совсем тихо. Подхватил плод с серебряного подноса, поднял над столом. — Вот, в чем дело! В день побега цирк уже давал шоу, ты уже выступал, а значит, был на свободе уже несколько месяцев. Тадеуш купил тебя сразу по приезде в Вальон. Настоящий ты сбежал гораздо раньше, уже был в кармане случайного зрителя, а яблоко по центру арены — ты в чешуйчатой клетке — это…

Взгляд поднялся от фрукта к фиолетовым глазам. Те довольно щурились, как у сытого кота.

— Иллюзия. — Промурлыкал он. — Последние два месяца меня не было в клетке, это была иллюзия. Браво, пупсик. Я впечатлен.

На короткий миг воцарилась тишина. Блаженная и желанная, ведь Фальк, наконец, заткнулся. Но пугающая и давящая, ведь он сумел сотворить то, что было не по силам никому другому.

— «Но как? Как ты сумел сбежать, еще и своего двойника там оставить?»

— А это самое интересное. Даже не знаю, рассказать вам сейчас, или потянуть подольше, ведь…

— Говори, мать твою!

— Ладно-ладно! И незачем кричать, Боги! Все расскажу. Ассартийцы рассудили верно, клеймо и клетка подавляли магию, не до конца, но существенно, а голод и пытки ослабляли тело. Они учли почти все. И все же, ошиблись. Они приставляли стражников следить за мной.

— И? — Нетерпеливо повел плечами я. — Конечно, они приставили стражников, что с того?

— Маги, пупсик. Они приставляли магов, что сменяли друг друга день за днем, год за годом, но все же, некоторые оставались бессменными. И в этом была их роковая ошибка. Ведь что есть маг?.. — Он провел над столом ладонью, приглашая нас к дискуссии, но Солис лишь возмущенно фыркнул, я же не проронил ни слова. — Человек. Смертное тело, в которое капнули божественной силы. Но магия не избавляет от человеческих слабостей. Не избавляет от пороков и страстей, горестей и радостей. Любви. Печали. Страсти. Жалости.

— «Богиня…» — Изумился принц. — «Не говори, что стражник сам…»

— Вы верно поняли, ваше высочество. Мне не потребовалось сбегать из чешуйчатой клетки. Меня из нее выпустили.

Со звонким хрустом он надкусил кроваво-красное яблоко. Пережевывал его, втягивая в себя капельки сока со змеиным шипением.

— Человеческая уязвимость — слабое место любого мага. Кровоточащая рана. Будь ты дважды сильнейшим и трижды полубогом, а все равно подвержен человеческим страстям. Советую подумать об этом, пупсик. — Он тыкнул в меня пальцем. — И не выказывать привязанности к тем, кто тебе дорог. К всяким циркачкам, например. Ведь этим могут воспользоваться такие, как я.

Желваки заходили под скулами. В груди поднялась волна огня столь жаркого, что пришлось размять шею, чтобы утихомирить ее, но и это не помогло, а потому я безмолвно протянул руку к Солису, и тот, поняв без слов, выудил из складок одеяния чешуйчатый кинжал. Вложил его мне в ладонь, и она сомкнулась вокруг прохладной рукояти.

— Ты угрожать Элоиз вздумал, я правильно понял?

— Я? — Захлопали фиолетовые глаза. — Что бы я и угрожал беззащитной девочке? Никогда! Она помогла мне, я и не думал причинять ей вреда.

— Тогда что думал причинять?

— Да брось, пупсик! Неужто решил, что я питаю к девочке какой-то неподобающий интерес? Чтобы я и пожелал нечто настолько… - Он вздернул правую руку. Оторвал мизинец от надкушенного яблока, покачал им, дразня меня, и даже красная тряпка не злит быка так же, как разозлил меня этот мизинчик. — Настолько тощее?.. Нет, совсем не в моем вкусе!

Вся убогость и теснота оддовских покоев вмиг сузилась до одного лишь этого вздернутого пальца.

— Она ведь почти как карась. Сплошные кости, обтянутые кожей, дольше выковыривать будешь, чем смаковать. — Усмехнулся Фальк, а по краям дрыгающегося мизинчика запульсировала алая пелена. — И какое же в этом удовольствие, скажи на милость? Там и ухватиться не за что. Ума не приложу, как ты…

Звон. Тоненьким звоном, а затем треском разрубленной кости был прерван его голос. Распахнулись недоумением глаза и губы. Покатилось по полу упавшее яблоко. Амодеус медленно перевел взгляд на столешницу — туда, где в волокна дерева воткнулся кинжал. А рядом с ним, ловя отблески лезвия, сиротливо валялась фаланга. Кровь не хлынула — из подозрительно гладкой костяшки сочилась единственная алая, почти черная капелька.

Я выдернул кинжал рывком, наливаясь сладкой агонией, пригвоздил всю его руку к столу, и уже видел — о, как отчетливо сквозь красную пелену видел! — как будет отрубаться по очереди каждый пальчик, но поперек замахнувшейся рукояти прозвучал грохот.

Стул Солиса рухнул на пол, когда тот вскочил в ошарашенном ужасе.

— «Ты что творишь?!» — Взревели искры. — «Палец отрезал?! Отрезал?! Он не сможет колдовать, А…»

Фальк рассмеялся, заглушая искры. Громко, сорванным, истеричным смехом, запрокинув голову так, что жилы на шее натянулись струнами. 

— Пу-у-упсик… Думаешь, если б можно было отрезать от меня кусок, не навредив магии, ассартийцы бы этого не сделали? Давай же, попробуй, отрежь второй! — Он положил вторую руку на стол, и, разогнав фиолетовый туман, продемонстрировал нам обе своих руки.

Вместо мизинцев на обеих виднелись жалкие отростки, напоминавшие обрубленные пеньки. 

И шрамы. Шрамы струились по его пальцам, кистям, ладоням, поднимались к предплечьям, исчезая в черных рукавах, и я поднимался по их складкам взглядом, пока не достиг ворота. И, наконец, лица. 

Нет, оно было тем же, но кожа… Вся кожа, что виднелась из-под одежды, была в рубцах, будто кто-то старательно хотел найти что-то под ней, но не знал, где искать. Амодеус медленно расстегнул рубашку, открывая истерзанную грудь. Вся она была исполосована шрамами. Тонкие, как паутина — от плетей. Глубокие, как трещины во льду — от ножей. Ожоги, вспыхивающие там и тут бугристыми пятнами, спускались вдоль бока.

Солис отмер первым, отшатнулся. Пальцы заметались в воздухе:

— «Ассартийцы? За что? Ты ведь помог им, сделал, что нужно, меня пленили…»

— О, не ставьте лошадь вперед телеги, ваше высочество. — Взмахнул головой маг. Фиолетовыми искорками, пробежавшим по оголенному торсу, шрамы исчезли под атласом кожи, а затем и под тканью. — Это лишь подтверждает, что ассартийцы мне — не друзья. Вы — мои новые друзья. Рады? Я — безмерно! Да так, что готов простить пупсику его маленькую шалость. И напугал же ты меня, капитан! Или мне лучше звать тебя настоящим именем, А…

— Замолчи. — Прохрипел я, впечатленный увиденным. Потер глаза, сбрасывая образ измученного тела, чувствуя неправильную, неприятную близость с этим ублюдком — он тоже знает, что это такое.

Гореть. 

— О, ну надо же, как скривился! У самого-то половину лица будто собаки погрызли, а ты от шрамов морщишься!

— «Почему скрыл?» — Отвлек Солис.

— Решил не шокировать своим видом, ваше высочество.

— «Видел и похуже». — Насупились белоснежные брови. — «В день обмена, когда ты поубивал моих соотечественников.»

— Да не хотел я их убивать! Не хотел, ясно? Ох, как же с вами непросто! Я ведь все пытаюсь рассказать по порядку, а вы меня обвиняете, или с кинжалами кидаетесь! Сбили! Так, на чем я остановился?

— Как тебя выпустили из клетки.

— Да, точно. Так вот, этот стражник, Жером, был славным малым. Стерег меня поначалу особенно доблестно и прилежно — ни взглядом ни окинул, ни словом не обмолвился. А я его всегда ждал с нетерпением — все подбирал ключики к этому заковыристому замочку, хотел выведать, за какой поводок дернуть, чтобы запустить его беспристрастное сердце биться. И нашел совершенно случайно. Как-то раз его сменщик вскользь выказал соболезнования о некоем Адальрике. Похлопал моего Жерома по плечу, и тот ушел. А в его следующую смену — прошло пару недель, достаточно, для траурных отгулов, — я выказал ему соболезнования. Сказал, что знаю, каково это, терять близких.

— И? Старый хер расчувствовался и выпустил тебя, чтоб накатить за усопшего?

— Если бы… Все было гораздо сложнее. Лед тронулся, Жером заговорил. Да, поначалу это были лишь оскорбления и плевки, мне, обездвиженному, со связанными над головой руками, и это казалось проявлением наивысшей милости. Полагаю, вся моя затея заняла не меньше двух лет — медленно, очень медленно я сводил его с ума.

— «С ума?!»

— Именно. Жером поплатился за человеческую слабость, но, Боги, каких же усилий мне это стоило. День за днем я собирал остатки магии, чтобы прикинуться его погибшим сыном. Старался скопировать то немногое, что было видно в Жероме под светом огонька — резкие углы челюсти, волевой подбородок, осанка… На пределе возможностей, до крови из носа, изображал нечто, что походило бы на стражника в юности. Менял голос на разные лады, следя за тем, вздрагивают ли его плечи. Говорил сдержанно или смешливо, грубо или ласково, находил то общее, что смогло бы сроднить меня с усопшим — с горячо любимым сыном, которого так не хотелось отпускать. Полагаю, поэтому он не смог отпустить. Так желал вернуть его, что был готов поверить. А может, даже рад. Как он впервые открыл клетку… Как затем каждый раз заходил ко мне и плакал, плакал, падая на колени, почти заикался… Мой мальчик, мой мальчик, что они с тобой сделали… — Кадык на белоснежной шее дернулся. Взгляд рассеялся, будто смотрел не наружу, а вглубь оголенных воспоминаний. — Безумие охватило его мучительно-медленно, а затем разом и целиком. И мешкать было нельзя. В день, когда он пронес глоток нектара в нагрудном медальоне, я сказал, что время пришло. Создал себя, скованного в цепи, посреди клетки, сам обернулся Жеромом, и… Вышел. Вот так просто. Взял и вышел из подвалов, щурясь от яркости солнца, вдыхая полной грудью свежий, почти обжигающий воздух. Он так приятно холодил кожу и трепал волосы, Боги… Я едва не заплакал. А Жером, как я слышал, повесился в той самой клетке неделей позже.

Тишина. Густая, смолянистая тишина сдавливала глотку, лила свинец в голову.

— «Ты — чудовище». — Неуверенно изрекли искры спустя долгие минуты. — «Ты воспользовался им. Его горем».

— Я не горжусь его смертью. Но горжусь тем, что сбежал. В конце концов, важна цель.

— «Путь. Путь не менее важен, Фальк. Средства, которыми мы достигаем целей, показывают, кто мы есть».

— Какие красивые слова, ваше высочество. Вам бы книжки писать! Вот только между книгами и жизнью — пропасть разницы. В жизни перед тобой непременно встает выбор: быть благородным трупом или подлым живым. Не знаю, как вы, но я выбираю второе.

Он приложился к бокалу, но тут же отдернулся, скривившись.

— Фу-у-у, что это? Местное вино?

Солис все еще глядел на него, ни разу не моргнув белоснежными ресницами, а я был даже рад, что настоящий, гнусный ублюдок Амодеус наконец показался за слащавыми речами.

— И почему ты остался в столице? — Спросил я. — Почему не бежал как можно дальше?

— О, пупсик, я был слаб. Очень, чрезвычайно слаб, а ведь нужно было ауру скрывать, иллюзию в клетке поддерживать, чтобы ассартийцы не пустились по моему следу сразу. А еще постоянно менять внешность, чтобы воровать нектар по храмам. Прикидывался прихожанами, монахами, настоятелями, старался испивать понемногу и не привлекать внимания. Хотелось скопить силы, добраться до севера и обещать королю Хендрику, что помогу вас вернуть.

— «Зачем?»

— Как, зачем? Чтобы загладить вину.

— «Нет, нет, подожди, зачем…».

Солис повел плечами. Аккуратно поднял стул, и, вернувшись за стол с поистине королевской грациозностью, сосредоточенно посмотрел на мага. Как коршун на ничего не подозревающую полевку. В этом миге и в этом пугающем взгляде он напомнил мне Хендрика — именно так король смотрел на советников.

— «Твои истории и вправду достойны приключенческой баллады, но все это — деяние минувших дней и никак не поможет нашим интересам. Не убедит в твоей преданности.»

— Как же вы хотите убедиться?

— «Зачем тебе на север?»

— Я уже сказал…

— «Чушь. Зачем тебе на самом деле в Öктас? Ты проделал огромный путь, раскрылся капитану под угрозой смерти, для чего? Хочешь, чтобы я поверил, что в тебе взыграла совесть?»

Амодеус неловко хохотнул, выпрямляясь. Садясь ровнее, расправляя плечи, становясь сдержанным и серьезным.

— Вижу мудрость драконьей крови в ваших жилах, принц Солис. Но вижу так же, что любых причин будет недостаточно — из-за меня вы попали в беду. Провели молодость в заточении, и, верите или нет, я сокрушался об этом каждый день. Каждый день, будучи и сам взаперти, я думал о том, что заслужил это одним своим рождением, но вы — нет. Я хотел загладить вину, до сих пор хочу. Но… Вы видели, что они сделали со мной, поэтому сможете понять, что более всего я жажду отомстить.

Я вздернул голову. Зацепился за это слово, как упавший с обрыва цепляется за последний каменный выступ.

Отомстить.

Солис всматривался в мага еще несколько мгновений. Взглянул на меня, чтобы увидеть уверенный кивок, полный одобрения и поддержки, и лишь затем поднялся.

— «Нам нужно встретиться для обсуждения перехода через границу. Стоянок после Одда не предвидится, поэтому не затягивай. Буду ожидать вестей».

С этим волевым решением он протянул магу руку. И тот, растянувшись в змеиной улыбке, принял рукопожатие с низким смешком.

Что-то неприятное всколыхнулось внутри. Сгусток склизкого страха, подкатившего к горлу при виде этого простого, но противоестественного жеста.

Мужчины были противоположны по своей сути, но каким-то странным образом будто бы отражали друг друга в искривлённом зеркале. Волосы обоих были длинны и прямы, но обратны цветом, благородство одного оттенялось подлостью другого, немота юноши — болтливостью мага. Искренняя вера — личным расчётом.

Нет, я не считал союз ошибкой, ибо сам желал смерти ассартийскому императору так горячо, что был готов пойти на сделку с врагом. С магом, что искусно использовал людей как пешек в своей игре, манипулируя их желаниями.

Совсем такими же, как желание отомстить. — Простучала в грудь тревога, но я заткнул ее, поднимаясь с места.

— Ты так и не ответил, Фальк. Как ты меня узнал?

— Ах, это… — Обернулся он, разорвав рукопожатие. — Это было очень просто. Лицо ты скрываешь, но есть кое-что, что скрыть не додумался. Голос, пупсик. Голос.

— Что, ферть?

Он легонько хохотнул, завидев мое изумление.

— Да да, я говорил с тобой, как выехали из багряного леса, помнишь? Цилла тогда поймала волчонка, и ты явился, чтобы нас отчитать. Грозная, стальная статуя, желающая припугнуть стайку циркачей. Умора! И, что еще более уморительно, тогда-то ты и попался. Позволил маленькому фокуснику услышать себя, даже какое-то слово поперек тебе сказать, и убежать, неузнанным и счастливым. Как же все сразу встало на свои места! Будь я тобой, тоже пошел бы в стражу принца. Ты молодец, пупсик. Нет, правда, почти такой же хороший притворщик, как я! Браво!

Желание врезать ему зажгло костяшки, и сквозь театральные аплодисменты я услышал, как скрежещут друг об друга зубы.

— Но, разумеется, сразу раскрыться я не мог. Решил проверить свою безумную догадку, и тогда…

— И тогда прикинулся мной и пошел к Солису. Ферть…

— Вот-вот, ферть! Я ведь с миром пришел, а вы меня царапнули! То царапают, то пальцы отрезают, вам бы у Джи успокаивающих чаев просить…

Еще с четверть часа Фальк тряс руку принца и рассыпался в благодарностях, убеждал в правильности решения, обещался в следующий раз поведать, как попал в цирк. Хотел показать карточных фокусов, но мы отказались (Солис — вежливо и с присущим тактом, я — грубо и наотрез).

Мне же чуть ли не с боем удалось забрать книгу, которую просила моя девочка — принц принялся торопливо дописывать какие-то пометки, и едва удалось его остановить.

Проверив пустынность коридоров, мы с Фальком, наконец, покинули покои.

Я — в шлеме, вновь капитан Ричард Грос. Маг — в личине фокусника, вновь бродячий артист Илай. Пока он без умолку трещал о сложности циркового ремесла, я все никак не мог отделаться от скользкого ощущения. Что меня обманули, повязали поводок на шею и обвели вокруг его пальца. Но затем опускал взгляд на косоглазого мальчишку, едва поспевающего за моим широким шагом, и успокаивался.

В любой момент сдать его могу. Не предаст. 

— Так и что думаешь? Э-э-эй, капита-а-ан!

— Что?

— Тц! Я ему помощь предлагаю, как новому другу, а он не слушает! Лицо, пупсик. Предлагаю тебе новое лицо.

— Не нужно. И какого Рэйхи ты зовешь меня «пупсик»?

— Ты не понял. Амодеус Фальк предлагает не то же самое, что один из твоих гвардейских неумех: я могу не только создать все, что пожелаешь, но и поддерживать иллюзию даже на расстоянии, на большо-о-ом расстоянии.

— Нет.

— Нет?!

— Нет.

— Как знаешь, мне же меньше работы. Вот только…

Я остановился, резким выбросом руки пригвоздил его стене. Плутающий огонек дрогнул, рассыпав голубые блики по его кудрям и скулам.

— Сколько. Можно. Болтать? — Прорычал ему в лицо. — Ты хоть представляешь, как это раздражает? Что в слове «нет» тебе непонятно?

— Это тебе непонятно. — Зашептал фокусник. — Все это скоро закончится. Ассарт закончится. А что за Ассартом, скажи мне?

— Пошел ты.

— Верно. Север. А кто на севере? Октасийцы. О, высокие, прекрасные октасийцы, и все, как назло, с целыми лицами! Без единого ожога! Тц-тц-тц…

Осознание медленно потекло по венам. Я разжал пальцы, позволив мальчишке нащупать ногами пол и отдернуть вздыбившуюся куртку.

— Так вот эти прекрасные октасийцы, — Продолжил он. — Не побоятся Элоиз, не станут ее ругать и колотить. Это здесь твою маленькую циркачку никто не хочет, потому что она — враг. А там ведь своей станет. И не только лишь своей, о, нет… Простая, как три серебряника, не чета вашим властным бабам с ледяными рожами. Еще и в империи выжила! Много внимания привлечет. Не сможешь же ты каждому неравнодушному по пальцу отрез…

— Заткнись.

Слушать это дерьмо было невыносимо. Гадко. Как же гадко осознавать собственную глупость — он прав, я ни разу не задумался о северянах, что могли бы составить мне конкуренцию.

Потому что никто из них мне не конкурент. Любой из октасийцев, будь хоть дважды господином и трижды советником, не был рожден с силой для защиты границы.

— Хорошо, могу заткнуться. А могу помочь тебе сблизиться с девочкой до того, как ее прелесть успели оценить другие.

— Зачем тратить на меня силы? По доброте душевной?

— Ну что ты, я ведь это от чистого сердца! — Оскорбленно протянул он. — Мы, притворщики, должны помогать друг другу. Да и… Постоянный доступ к бочкам с нектаром мне бы не помешал.

— Вот оно что.

— Да брось, капитану гвардии это будет раз плюнуть! Мои силы на границе вам понадобятся, так что ты получишь два преимущества разом — новое лицо, способное покорить циркачку, и сильнейшего мага, сражающегося на твоей стороне. Что тут думать?

— И все же, подумаю.

Амодеус глубоко вздохнул, качая золотистыми кудряшками.

— Приходи к постоялому двору вечером, если решишься. Поужинаешь заодно. Север близко… Я бы на твоем месте поторопился. Тик-так, пупсик. Тик-так.

​

***

Этот ублюдок залез мне в голову. Зудел и копошился изнутри своим «тик-так, пупсик, тик-так», и до самого вечера я скручивался терзаниями и выжимался оправданиями. Корил себя, что не задумался раньше. Успокаивался, ведь это не имеет значения. Вновь ругался, потому что ни разу не задался вопросом — а что, если вовсе не понравлюсь ей? Но этого не может быть. Какая разница, что у меня с лицом? Важнее, что я для нее сделал.

А вот у сирамца смазливое личико. — Донимал внутренний голос. — И сам весь темный и сахарный, как сироп, гибкий и тонкий, не то, что ты! 

— Проклятый сирамец… Нет, проклятый фокусник! — Прорычал, размывая тяжелыми шагами грязь.

Брызги летели на сапоги, едва виднеющиеся под ночным небом. Звезды прищуривались косыми лучиками, и каждая из них наверняка посмеивалась надо мной своим тусклым мерцанием. И Неккар, которую еще не было видно, уверен, тоже смеялась бы. А может, и горевала о глупости сына.

Потому что он сокрушается о какой-то ерунде, а не о том, что действительно важно.

О границе. О возвращении. О выродке, к которому Берар проведет завтра (притащил одного из Рюдда). Все это выматывало до невозможности, а потому слова Амодеуса стали так сладки: Ассарт скоро закончится. 

Но сейчас, покуда имперская земля все еще чернела под ногами, а впереди маячили огни «Последнего очага», нужно сделать все возможное для благополучного возвращения. И того, что будет после.

Я крепче сжал бурдюк с нектаром, когда услышал льющиеся со двора песни. В гробовой тишине умирающего городка, «Последний очаг» светился неподобающе-ярко. Был единственным живым. Смех и крики, музыка и огни наводняли безмолвную улочку, и я выдохнул с облегчением, когда заприметил у входа золотистую макушку.

Илай стоял, сморщившись от дождя, как изюминка. Скрестив на груди руки, вжав голову в плечи, будто это могло спасти от укусов ледяного ветра.

— Хвала Богам! — Вскрикнул, прежде чем его маленькая фигурка укрылась в стойлах.

Я шагнул за ним, заранее жалея о задуманном. И тут же задержал дыхание.

Три коня, клетка с тигром и еще одна, с волком, жались друг к другу, как набившаяся в бочку сельдь. Запах стоял не менее тошнотворный, но Илай, кажется, этого и не замечал — юркнул куда-то между лошадьми, и я, прикрывая нос, протиснулся следом.

— Знал, что придешь. — Сказал вкрадчиво, остановившись за двумя лошадиными мордами. — Принес?

— Принес.

Пригвоздил бурдюк к его груди, и юноша едва не запрыгал от возбуждения. Открыл, испил жадно, запрокинув голову, подставив дергающийся кадык под блики оранжевого огонька. Меня замутило. А он утер рукой рот, как ни в чем не бывало, и содрогнулся всем телом почти в экстазе.

— О да-а-а… — Простонал он, прикрыв глаза. — Все что хочешь проси, пупсик. Все сделаю!

Ферть… 

Я сглотнул удушливую неловкость, снимая шлем. Отмахнулся от мухи, что прожужжала прямо над ухом нестерпимо-громко, поморщился от вони.

И замер, совершенно не зная, чего просить.

— Вер-ность пред-на-чертанному… — Прищурился фокусник, читая надпись на щеке. — И что тебе предначертано? Что увидели по звездам жрицы?

— У меня нет звездной карты.

— Нет? Почему?

— Долго объяснять. Покончим с этим.

— Нет-нет, объясни! Я думал, всем северянам можно составить карту!

— Всем, кроме меня.

— А если человек не на севере родился, но почти? У самых гор, но с имперской стороны?

— Хватит болтать. Я тебе нектара принес, так что сделай что-нибудь с этим, — Я обвел пальцем лицо. — И уйдем из свинарника.

— С радостью, скажи только, чего хочешь.

— Я… — Застыл с приоткрытым ртом, потому что не знал ответа.

Прикинуться прекрасным русоволосым юношей на манер Рыцаря? Нельзя. Рано или поздно Элоиз увидит меня настоящего.

Скрыть ожоги и шрамы? Тоже нельзя, ассартийцы знают, что я обгорел. И она знает.

Какого Рэйхи я пришел? Только стою и позорюсь, как идиот.

Внутренне мыча, накрыл лицо рукой. Потер глаза, огладил макушку, и та поцарапала кожу колючим ежиком.

Пора побрит… Секунду.

— Волосы? — Спросил у самого себя. Лишь затем поднял глаза на Фалька, обуреваемый жгучим стыдом. — Можешь сделать мне волосы?

— Хоть все тело багряным мехом укрою, как волка. Тепло будет, хоть и не думаю, что Эл такое оценит… Да и блохи…

— И как ты дожил до своих лет? Почему никто не прибил?

— Я очарователен. — Подмигнул Илай. — Так что, волосы? Какие?

— Человеческие, мать твою!

— Тц-тц-тц… Цвет? Длина? Текстура?

— Ферть, сделай хоть что-нибудь, главное, не белые.

— Очевидно!

— Трепло ты окосевшее, вот что очевидно. Делай.

Только вдоволь попричитав и поцокав языком, маг, наконец, щелкнул пальцами. Пара мгновений (я вздохнуть не успел), и звериную вонь перебил запах железа, а фиолетовое облако согрело голову.

Оно испарилось так же быстро, как и возникло. Я стряхнул фиолетовые искорки с плеч, поднял взгляд на фокусника. И ощутил себя статуей, выставленной по центру площади на радость толпе зевак. Неуютно. Дико.

Илай рассматривал меня придирчиво нахмурившись, отходя чуть дальше, затем чуть ближе. Сделав шаг, занес руку над моим лицом, но я поймал тонкое запястье.

— Тц! Какой нервный! Я только проверить, чтоб наощупь настоящими были!

— Не белые?

— Как, не белые? А какие надо было, ты же сам ск…

— Ты, мать твою, издеваешься?

— Да шучу я, Боги! Шучу! Ты — брюнет. Нервный брюнет без чувства юмора. И что Эл нашла в тебе?.. А-а-а, по-о-онял. — Протянул в ехидной улыбке. — Причина, должно быть, выдающаяся, как у нашего жеребца, раз с таким характером мирится.

Лошадь слева от него зашлась тихим ржанием. Я хлопнул ее по боку, чтоб не поощряла таких выпадов — и без нее тошно.

— Ожог на месте?

— Да, но можем и поправ…

— Как долго будет держаться?

— Пока не прикажешь убрать. Или пока я не обессилю. Или не помру.

— Хорошо. — Раздраженно выдохнул я. — Заходи первым, я пятью минутами позже.

— Как прикажете, капитан.

Он протиснулся за лошадиным носом, а я тут же запустил пальцы в волосы. Клянусь Богиней, они показались до того настоящими, что даже потянув за них, ощутил давно забытое покалывание натянутой кожи.

— Эй, капитан! — Шикнул фокусник откуда-то сзади.

— Что еще?

— Ей понравится. Точно понравится.

Я сжал челюсти, чтобы благодарность не сорвалась с уст. Чтобы не дать мальчишескому, глупому страху, перелиться за края напускной суровости.

— Ну, все. Вниз и в пасть! — Пожелал Амодеус.

— Вниз и в пасть. — Отозвался я. 

--------------------

Ваши комментарии и звездочки - лучшая поддержка! Огромное спасибо!

Элоиз

— Скажи честно, ты ведь это украла? – Раздался над головой голос Рыцаря.

Это он, должно быть, о кульке с провизией, что я прижимала к себе одной рукой. Второй пришлось вцепиться в рожок, чтобы не рухнуть с несущейся лошади.

— Не украла! — Оскорбленно воскликнула я. — Позаимствовала на кухне для детей сироток! Тебе что, не жалко сироток?!

— То есть украла.

— То есть не жалко!

— Ферть, да жалко, жалко! Но…

— Вот, значит и меня тоже жалко должно быть! Я там жила, и все еще помню, как силки для зайцев вязать, и молиться, чтоб хоть один попался. Им пару краюшек хлеба и головка сыра нужнее будет, чем хозяину «Последнего очага», не обедн-обеднеет! — Последнее слово подпрыгнуло вместе со мной, и Рыцарь дернулся, натягивая поводья.

Лошадь мы делили одну, и ту нашу, цирковую Плюшу, чтобы никто из гвардейцев не заметил пропажи собственных жеребцов. Все из-за секретности - капитан настрого запретил о поездке в приют рассказывать.

— Раз там так голодно было, зачем вовсе ехать? — Спросил маг, когда Плюша сменила лихой галоп рысью. — Вспоминать лишний раз?

— Как, зачем? Нашу старшую проведать хочу, если жива еще. Представляешь, как рада будет? Она ведь меня не бросила, в приют взяла, растила, защищала, читать и писать выучила.

— А при первой же возможности клеймо поставила и циркачам продала.

— Э-э-эй! — Я обернулась, чтобы обиженно в фиолетовые глаза зыркнуть. — Да, продала, но я за это благодарить должна. Без цирка одним Богам известно, чтоб со мной стало — граница близко, солдаты часто через соседний Кирдгенн ходили, увидели бы да и прибили.

— Маленькую сиротку? Ты не п…

Рыцарь осекся на полуслове. Перевел взгляд вперед — туда, где размытая тропа ширилась, а деревья редели, расступаясь пред почерневшими деревенскими избами.

— Все хорошо. — Я натянуто улыбнулась, хоть он и не увидел. — Зато… Зато с малых лет знаю, что не все солдаты защищают. Не у всех…

— Тш. Погоди, Элоиз.

— Что?

— Тихо. Здесь подозрительно… Тихо.

Плюша навострила бурые ушки. Чавканье копыт по размокшей земле — единственное, что резало слух в мертвецкой тишине Кирдгенна, хоть деревня и должна была встречать гулом голосов или хотя бы карканьем птиц.

Но воронов не было. Не было смеха детей и звонкого хлюпанья ножек по лужам, не пахло дымом и кислым щами, не выл у колодца лохматый пес. Совсем не как в моих воспоминаниях о деревеньке у приюта.

Мы проехали мимо первого покосившегося дома. Окна оскалились вырванными ставнями, пахнуло гниющими брёвнами и промокшим сеном. Стены, тёмные от дождя, казалось, потели от сырости, а с покорёженной крыши еще капало — наполнялось водой заброшенное крыльцо. Остальные выглядели и того хуже — разлагающийся слепок былой жизни, которой больше не было. Не было людей, спасших ребенка из зимнего леса.

Если бы очутилась там сейчас, никто бы не нашел. Я бы умерла.

Я поежилась, кутаясь глубже в китель, вжимая голову в плечи, желая спрятаться, не видеть, не чувствовать этой тупой распирающей боли посреди груди, такой, какую оставляет война.

Только это она и оставляет? Боль? Промозглую пустоту, проедающую кости? Сны о разорванной плоти и фонтанах крови, окропляющих цирковой шатер?

Это чудовищное циронское зрелище, мельком коснувшееся края зрения, вывернуло меня наизнанку, как только закрылась дверь покоев. Когда капитан ушел — ушел! Обратно, в битву, в лапы смерти! — а я осталась с Одетт и ее стражницами. Ночь обернулась вязким шепотом молитв и натужных разговоров, сквозь которые дрожал животный страх. Я не могла скрыть ужас произошедшего за вялой беседой — все равно что прятать полуденное солнце за ситцевой шторкой.

Я боялась так, как никогда раньше. За Ричарда. За циркачей. За неуловимый гул в ушах, сплетающийся в отчетливые слова: «Тебе нужно туда. Лети. Лети. Помоги». 

Тело дрогнуло. Окружилось потоками мутной, пищащей пелены, отделившей от остального мира, от звуков и запахов, от тепла гвардейца за спиной. Я сжалась, силясь затолкать обжигающий толчок обратно в грудь — Не сейчас! Не при Рыцаре, только не при Рыцаре!

К счастью, он был так занят разглядыванием выпотрошенных видов, что не заметил, как кончики моих волос взмыли в воздух. Кончики волос, а затем и вся я, с макушки до плеч и грудью потянулась вверх. Распрямился позвоночник, желая подняться в небо, но я схватилась за рожок крепче, и волевым усилием, судорожными вздохами, приказала телу слушать меня. Меня, а не силу.

Она множилась и прорастала внутри, как грибница в почве, укоренялась в жилах, оплетала внутренности. С каждым мучительным шагом навстречу северу, с каждой новой открывшейся в небе звездой, я чувствовала зудящую необходимость подняться к ним.

Надышаться. Взлететь.

Это велел голос. Мутный, расходящийся эхом, как круги на воде, женский голос, приказывал лететь.

Во что бы то ни стало нужно узнать, что меня ждет. Нужно достать книгу его высочества. 

Капитан обещал помочь. Обещал принести книгу, и, конечно, поможет. Всегда помогает. Такой… Такой…

Стыдливой волной затопилось сердце, поднялась к лицу кровь. Зашумела в ушах горячим шепотом: «Я люблю тебя».

Любит меня. — Шумно сглотнула, заморгала быстро. — Сказал, что любит. А потом ушел, оставив гадать, жив ли!

Следующие дни трепыхались в сердечной муке. Я кидалась из стороны в сторону брошенным зверьком, задыхалась в путах болезненных переживаний. Молилась за него. За нас. И, видят Боги, не хотела бросаться в него обвинениями, как последняя идиотка! Но, стоило лишь услышать металлический голос, шагнуть в плен хвойного мужского запаха, и вся горечь обиды наружу выползла, обращая меня влюбленной, истеричной дурочкой.

Дура я и есть. Дура, раз решила ассартийцу сердце отдать, раз искренне полагала, что смогу остаться циркачкой, когда звездное марево в небо толкает. 

— … Элоиз? — Отвлек Рыцарь бесцветным голосом. — Дальше можем не ехать, если не хочешь. Без деревни под боком вряд ли приют бы…

— Едем. — Отрезала хрипло и решительно.

Приют выстоял. Должен был выстоять. 

Должен был остаться хоть кусочек, хранящий память о маленькой девочке до того, как она обернется северным чудищем с неясной силой, и вся ее прошлая жизнь разрушится.

И он выстоял. Хвала всем Богам, он выстоял.

​

***

Лезвие топора блеснуло под свинцовыми облаками. Обрушилось на бревно одним беспощадным ударом, и то раскололось надвое с жутким треском. Детские, но уже мозолистые руки закинули дрова в корзинку, и замахнулись вновь. Плечи рослой девчушки напряглись, когда позади раздалось чавканье копыт по грязи. Она развернулась резким выпадом, не выпустив топора, будто напасть готовилась.

Суровое лицо. Хмурый залом меж впалых глаз, взгляд — бегающий, оценивающий, почти и не остановился на мне — сразу же в Рыцаря впился.

— Кайл! — Крикнула девочка, и лишь в этом тоненьком голоске, выказался ее юный возраст. Позади показался мальчишка не старше лет десяти. — Веди всех в дом. И позови Харди.

— А как же колод…

— Сейчас же!

Мальчик коротко зыркнул на нас, и его узкая спинка мигом исчезла за домом.

— Чего надо, мсье? — Вздернула подбородок девочка, закидывая топор на плечо. Я вздрогнула от пляшущего в глазах огня — казалось, они вот-вот прожгут Рыцаря насквозь.

— Здравствуй! — Поспешила вмешаться я, спрыгивая с лошади. — Меня зовут Элоиз, я… Я знаю Харди. Вернее, знала раньше, когда та еще была не старше тебя, мы… Мы пришли с миром!

Полагаю, улыбка моя вышла натянутой и кривоватой, раз не разгладила ее суровое лицо.

— Чтоб солдат с миром пришел? И за этим миром до края империи, к Рэйхи в задницу поперся? Сказки не рассказывайте, мадам. Зачем пожаловали?

— Элоиз?..

Я обернулась к покосившемуся дому. Туда, где на черном от воды крыльце, застыла в немом ужасе женщина — ссохшаяся, сутулая женщина с дергающимся глазом и лицом столь обеспокоенным, будто земля прямо перед ней разверзлась. Лишь по серым волосам, в которых все еще проглядывалась желтизна пшеницы, я узнала бойкую, озорную девочку, которой она когда-то была.

— Харди! Я…

Не успела облечь радость в слова — стиснулась в объятиях, и сама сжала худенькую женскую фигурку. В груди стало горячо и больно, и каждое поглаживание моей макушки отдавалось в глазах резью — я крепко зажмурилась, чтобы не заплакать.

— Милая… Снежинка! — Отстранилась она, растирая мне плечи, оглядывая с ног до головы. — Как же ты… Ах, как же! Сколько ж это?

— Пятнадцать лет, Харди. Пятнадцать, представляешь!

— Да как ж представить, Трехликий, как же… Что тогда два вершка от земли была, что сейчас! Ах, что б тебя, чуть-чуть ведь не успела, Марта пару лет как к померла!

— Померла?..

— Так чего ж удивляться, старуха хоть и крепкая была, да кого ж Трехликий милует? Каждому свое отмерено. Но рада б она тебе была, ох и рада! Вспоминала тебя, да-да! Как корку на столе оставлю, так мне подзатыльник влепит, и все приговаривает — «у нас что, голодных ртов не хватает?! Снежинки хоть и нет уже, никто не стащит, да искушать зачем?» — Она рассмеялась, смахивая с осунувшегося лица слезы. — Да что ж я? Все расскажу, и ты расскажешь — как в наши края занесло? В цирке ведь служишь еще? Ах, или выкупилась? А чего это солдат с тобой?..

Под сбивчивые расспросы, прерывающиеся всхлипами, мы прошли в дом.

Изнутри все осталось таким же, как я помнила — жмутся к сырым стенам циновки, ведра под дырами в крыше бренчат капелью, сладковатый запах плесени и трав щиплет нос.

Дети, сплошь чумазые, сбились в стайку в замерзших птенцов в дальнем углу, но мигом выпорхнули, как только учуяли хлеб и сыр. Харди пришлось хлопать по маленьким ручкам, чтобы не растащили все до общей молитвы, а у меня сжималось сердце.

Когда-то я была одной из них. И мне повезло, Боги, как же мне повезло, что в тот роковой день я решила покачаться на привязанном к ветвям бревну, вниз головой свеситься, и изогнуться и покрутиться! Как повезло, что именно меня показала распорядителю Марта!

И как жаль, что я не успела поблагодарить ее! 

Впервые в жизни кусок в горло не лез. Соленым комом там стояли переживания, обида, злость. Не на приют, конечно, нет. На злой рок. На то, что все эти чумазые личики должны прозябать здесь, и никогда не пройдутся по вальонским улицам, не увидят цирк, не узнают, что зефир мягкий, и вовсе не хрустит.

Я и сама только благодаря капитану узнала, но… Больно, что не успела забрать мешок с леденцами. Что не смогла привезти больше. Не могу сделать больше. Не могу ничего изменить.

Харди поведала, что жители Кирдгенна ушли южнее лет пять назад, устав давать приют возвращающимся с границы солдатам. Что детей осталось всего одиннадцать, и каждая зима забирает по несколько душ. Что денег, выделяющихся из казны на содержание, поступало все меньше, пока не остались совсем крохи. Я слушала ее сквозь завывание ветра в щелях стен, неумелые попытки рыцаря поиграть с детьми, стоящие в глазах слезы.

Я дала им волю, только когда выбросилась на воздух. Оправдалась, что хочу глянуть на то самое бревнышко, на деле же меня душили рыдания, и я захлебнулась в них, как только переступила порог. Жар посреди груди высвободился в слезах, опалил ребра. Я почувствовала, как с каждым новым всхлипом все выше от земли отрываются ступни. Как плотнеет и серебрится вокруг воздух, оглаживая, укрывая от мира. Становясь моим убежищем, сверкающей скорлупой.

«Они должны заплатить». — Отразилось от стенок эхо.

Что за?.. Кто?

«Иллюзионисты. Их вина. Его вина. Гвардейца. Уничтожь».

— Нет, нет, это… — Распахнула глаза с судорожным вздохом. Скорлупа треснула, и земля врезалась в ноги так резко, что колени вспыхнули болью. — Это какой-то… Какое-то…

Я кинулась подальше от дома, так и не закончив мысль. Дернувшись от пощечины ледяного ветра, что он отвесил будто бы в наказание за непослушание, побежала на задний двор — туда, к дереву, прочь от голоса, прочь!

Остановилась, когда небо заволокло облысевшими, черными ветвями. Уперла ладони в ноги, склонилась, дрожа от холода, от ветра, слизывающего слезы с щек.

Книга. Прочту книгу и все встанет на свои места. Гребаная сила… Гребаные звезды… 

— Ты чего это?!

Озлобленный детский голосок прорвался сквозь мокрую пелену. Я вскинула голову, и едва не зажмурилась от яркости оранжевых кудряшек. Они венчали мальчишескую голову броскими всполохами, казались через чур цветастыми, неуместными на фоне серого, унылого, покинутого Богами места.

Мальчик лет восьми, не больше, вскочил с земли, прижимая к груди целый ворох грязных веточек. Нахмуренные глаза метали молнии.

— Эй! Ты чего ревешь?!

Я шмыгнула носом в растерянности, даже пристыдилась собственного бессилия под его суровым тоном.

— А вот и не реву.

— Врешь, вижу ведь! Голодная?

— Почему?

— Потому что грустно, когда в желудке пусто. Кто по другим поводам грустит, тот дурак, так Харди говорит. Нет, ты, конечно, не дурак. Ты дура.

Задрожал на губах смешок, прыснул, ослабляя вставший поперек горла ком.

— Она права. — Ответила я.

— Конечно, права. Она умная. Читать умеет.

— А ты не умеешь?

— Умею! Кайл сказал, что не умею?! Все я умею! И считаю лучше него! Вот знаешь, сколько у меня веток?!

Изумленно проморгавшись, я окинула взглядом колючий ворох, что сжимали маленькие ручки.

— Штук двадцать?

— Хах! Двадцать не хватило бы, ровно тридцать восемь надо, чтобы закончить стройку.

— Стройку?

Мальчишка сделал шаг в сторону. Отошел, заслоняя ствол, но открывая бревнышко — то самое, сиротливо болтающееся на двух веревках бревнышко, на котором когда-то давно переменилась моя жизнь. А под ним, таким же неуместным пятном, как и рыжие кудри, возвышался деревянный домик.

Вернее, сложенная из гладких ветвей коробочка, размером с небольшой сундук, венчала глиняную горку, окруженную крошечным рвом.

— Ох… — Я выдохнула восхищение, подходя ближе и садясь перед «стройкой» на корточки. — Ты это сам сделал?

— Сам!

— Не верю! Неужели никто не помогал?

— Ну… — Он присел рядышком, сбросив ветви возле рва. — Только Лотти для меня вот эту колонну из бревна обтесала. Но это потому, что мне она дрова рубить запрещает, мол, спину надорву или пальцы порежу. Но я не надорву и не порежу!

Я робко улыбнулась его негодованию. Звездная сила ослабила хватку, я смогла вздохнуть глубже, и спросить, для чего мальчику колонна посреди дома. Из груды сбивчивых объяснений поняла только, что так делал его отец, если дом хотели сделать большим и прочным (а этому мальчишке, конечно, только такой и был нужен). Он строил дома до того, как ассартийцы согнали местных мужиков копать драконью чешую в шахты. Там и помер, а сироту сердобольные соседи привели сюда.

Сморгнула жжение в глазах, закусывая губу. Запихивая злость глубже, на самое дно застывшего сердца.

— Как тебя зовут? — Спросила, отвлекаясь.

— Я Ржавый.

— Ржавый? А настоящее имя есть?

— Ржавый. Меня так и до приюта звали, здесь Марта пыталась другое дать, да как-то не прижилось.

— Что ж, меня она звала снежинкой. Тоже не прижилось.

— Хах, вот уж странно! Ты и вправду белая, как снежинка. А я ржавый, как гвоздь. — Он воспылал улыбкой столь горделивой и щербатой, что и меня всю теплом и гордостью окутало.

Обнять его захотелось. Прижать к себе крепко-крепко, и по ржавым волосам гладить, только бы никогда огонек этой улыбки не гаснул.

— И зачем тебе здесь дом, Ржавый?

— Ну… — Он почесал голову. — Я хотел нам сразу большой дом строить, но Харди сказала, что сначала надо научиться. Я сделаю этот, маленький, а потом построю такой же, но большой.

— И ров тоже выроешь?

— Конечно! Так солдаты не будут подходить!

— Солдаты… А северяне? Северян не боишься?

— Северян буду бояться, если те придут. А пока приходят только солдаты, бояться надо их. Войны. И голода. Да и… Ты вот не страшная.

Я вновь едва не позволила слезам сорваться с трепещущих ресниц — но то были бы слезы облегчения, надежды, уставшие слезы выпотрошенной души.

— Спасибо, Ржавый. Хочешь, помогу с твоей стройкой?

— Ты не знаешь, что надо делать!

— А ты расскажешь. Я понятливая, честно-честно!

Он смерил меня прищуренным взглядом, будто прицениваясь. Подхватил в руки одну из веток, и вдруг подбросил ее в воздух, чтобы та сделала два оборота, совсем как жонглерская булава, и вернулась в исходную позицию – в детскую ладошку.

— Вот так сделать сможешь? — Гордо спросил он, пока я, сияя, глядела на мальчика во все глаза. С улыбкой, полной неверия, повторила незамысловатый трюк, причитая о том, как это сложно, какой он умелый, чем растопила придирчивое детское сердечко. 

— Что ж. Наша главная беда — дождь и ветер. Затапливает изнутри, видишь? С таким бы только маг помог, но в тебе силы нет, так что можем положить стены, и…

Он продолжил говорить, но все его слова вдруг помутнели и оттеснились назад, оставляя лишь одно отчетливо звучать в голове: но в тебе силы нет.

— Есть. — Прошептала едва слышно, обращаясь к самой себе. – Я могу помочь.

Ослепительная вспышка, как если бы на голову обрушилось небо. Будоражащая легкость, как если бы я воспарила в него.

Я могу помочь. 

Если я вправду звездное дитя, обещанное северу хер-пойми-кто, и во мне есть сила — а она есть — я смогу что-то сделать?.. Смогу все изменить. Быть может, эта сила — не проклятье? Не удавка на шее простой циркачки, быть может, ее хватит, чтобы не разрушить, но создать? Или даже… 

— …Остановить войну?

— Чего?

— Ничего. Надо… — Надо научиться управлять ей! — Надо положить стены, и задний двор сделать. С этой стороны? Нет? Тогда с этой. Может, каких-нибудь кустиков посадить?

— Нет, я хотел мельницу!

— У-у-у, из веток будет непросто сделать… Давай из камней?

Он мотнул головой, рассыпая рыжие всполохи метаться перед моим взбудораженным, уверенным, взглядом. И все веточки, что ложились на домик, следуя приказам Ржавого, или подлетали в воздух, когда я убедила его пожонглировать левой рукой, теперь обретали совершенно новый, особенный смысл. Обретали цель.

Я могу помочь. Конечно! Я могу помочь! 

Когда мальчика начало трясти от холода, а свинцовое небо разродилось дождем, я поднялась. Ржавый хмурился окончанию строительного дня, а я надышаться не могла от нетерпения — скорее бы достать книгу! Скорее бы выдумать, как себе этот голос подчинить! 

— Погоди! — Дернула залатанный рукав, когда мальчик уже выскользнул из-под покрова ветвей. — Ты поесть не успел, а я большего дать и не могу. Кроме, разве что…

Пальцы взметнулись к левой мочке. Я отстегнула одну из семи сережек, и та заискрилась в ладони. Мальчик от этого зрелища впал в благоговейный ступор.

— Это что, серебро?.. И ты мне его так просто отдаешь?!

— Да.

— Хах, ты и вправду дура!

— Эй, так ты благодаришь человека, что драгоценность предлагает?! Этому тебя учила Харди?

— Харди учила не болтать с незнакомцами, и уж тем более ничего от них не брать.

— Что ж, я не незнакомка, а это от чистого сердца. Бери. У меня есть еще, а ты… Ты сохранишь его. Отдашь Харди. Купите еды зимой, или…

— Или гвоздей. Для нового дома!

Маленькая рука схватила колечко с вороватой торопливостью. Ощупала жадно, покрутила перед лицом, впитывая отблески гладкого металла, прежде чем исчезнуть в кармане. Карие глаза поднялись ко мне счастливыми, такими же воодушевленными и просветлевшими, как мои.

Полными надежды.

— Спасибо, снежинка!

— Элоиз. — Я утерла мокрую дорожку со щеки. — Меня зовут Элоиз.

​

***

«Последний очаг» ходил ходуном! Сотрясались пляской отсыревшие стены, дрожали плутающие огоньки, разбрызгивая свет в щели столов, лилась рекой выпивка и песня на десятки захмелевших глоток! В каждом крике, раскате смеха и напеве воздух взрывался чистым, неподдельным счастьем.

Чуя опасность приближающейся границы, вся процессия напивалась вусмерть, кутила и танцевала, как в последний раз, потому что каждая ночь и вправду могла оказаться последней. Оттого выпивка становилась крепче, песни — громче, и орали их голоса все более пьяные и отчаянные. Но, Рэйхи дери, как никогда живые!

И я отдавалась веселью с неменьшей страстью, но не потому, что боялась границы, о нет. Желала ее. Теперь, с новой целью и легким сердцем, кружилась с Грэгом под гомон оров и хлопков, пока рука Присциллы не выдернула из толпы:

— Эл! — Все следующие слова перечеркнулись оглушительным треском — чья-то кружка полетела в стену, разнося жар гуляний звоном и осколками.

— А? Что?

— Говорить хотела!

— Говори! — Смахнула пряди с потного лба, переводя дыхание.

Дрессировщица приоткрыла пухлые губы, но гармошка завелась песней о трактирщице Джоане и ее выдающейся заднице, и пришлось Цилле утянуть меня подальше от пляшущих.

— Ну, что? — Разулыбалась я во все зубы, как только темнота уголка под лестницей объяла нас.

— Это ты скажи, что. — Она скрестила на груди руки и обожгла меня взглядом столь тяжелым, что вся веселость вмиг улетучилась. — Что у тебя с ним?

— С кем?

— Серьезно? За дуру меня держишь?

— Я не…

— У тебя проблемы? Он угрожает? Принуждает?

— Нет, Боги, нет же! — Зашлось в испуге сердце. — Цилла, у нас ничего… Ничего не было, но он… Я сама… Я сама хочу.

Подруга отшатнулась, и в черных глазах, помимо моего отражения, я увидела опасливые огоньки.

— Чем ты думаешь?! Он не пара тебе, Элоиз!

— Я знаю! Ферть, знаю, что он ассартиец, и вряд ли что…

— Не поэтому!

— Из-за цирка?

— И не поэтому. Хотя, гляди-ка, целых две причины уже нашли, но вот тебе третья — он гребанный капитан гвардии. — Она почти сплюнула звание на пол, поморщившись.

— И что?

— Хер через плечо. Ты — воровка. И ты его ограбила. Не думаешь, что при первой же ссоре в кандалах окажешься, в отвесной вальонской тюрьме?

О… Об этом я и вправду не подумала. Как и обо всем остальном.

— Он так не поступит. Никогда так не поступит.

— О, Трехликий, вложи мозгов в эту белобрысую голову… — Простонала Присцилла, накрывая глаза ладонью. — Очнись, Элоиз! Тебе не шестнадцать, чтоб я об осторожности говорила, но подумай! Подумай, прежде чем отдаться первому же мужику, кто тебе пару ласковых сказал и сережек купил. Слышишь меня?

— Да он не только сказал, он…

— Ферть, не вздумай! Вижу, по глазам вижу, что успела голову потерять!

— Да что такого? Ты вот не успела?!

— Что?!

— Не надо меня отчитывать, когда сама… — Я шагнула к ней, вздернув подбородок. — Когда сама с фокусником спишь! Опять! Опять, Цилла!

— Это другое!

— Конечно, другое, я ведь тебе и слова не сказала!

— Эл, это просто постель!

— А у меня и ее нет! Так о чем разговор?!

— О тебе, буйная башка! Не хочу, чтобы ты вляпалась в дерьмо из-за него!

— Ох, Цилла, я и без него прекрасно вляпываюсь, а он… Он только вытаскивает. Помогает, понимаешь?

Глубокий вздох покинул ее грудь. Закусив губу, она покачала головой, как сердобольная мамаша, уставшая отчитывать ребенка за непослушание.

— Хорошо, если так. — Ответила совсем тихо. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. И… Я рядом, Эл. Всегда. Только скажи — Пушок ему член отгрызет. Эй, не смейся, я не шучу!

— Не сомневаюсь, только дайте хоть посмотреть на него сначала!

— Ну, если вдруг не понравится… — Слова расплывались за моим звонким хохотом. — Кривой окажется или…

Толчка в плечо не хватило — мир меж нами исчез, и я стиснула подругу, высокую и теплую, в объятиях. Излилась смехом заливистым и хмельным, сжимала ее изо всех сил, и в этом искрящемся мгновении, особенно остро ощутила, как сильно ее люблю.

— Э-э-эй! Фил! — Ор Грэга заглушил пьяный гул, ворвался в наше укрытие. — А ну, давай! Давай «Вальонского господина»! Эл! Где Эл?!

— Я здесь! Здесь! — Крикнула я, тут уже разжимая Циллу и утягивая обратно в свистящую толпу.

Восторженная щекотка пробежалась по телу сверху вниз, когда над нами вспыхнули первые ноты любимой песни.

Обожаю! Обожаю! Обожаю «Вальонского господина»!

Грэг разделял жаркую любовь к песне, и, только завидев меня, тут же протянул свою выпивку, а я приложилась к ней самозабвенно, торопливо, желая испить ржинку досуха до начала текста. Стол так красиво содрогнулся от стука опустевшей кружки! Совсем сценично, вторя последнему перед куплетом такту, и силач запел:

— Эй, трактирщик, ещё ржинки!
Чтоб до столицы донеслась
Наша песня без заминки,
И там вся знать обосралась!

Десятки блестящих глаз обратились к нам, и я вступила, театрально всплеснув руками:
 — Жил в столице с рожей мерзкой
Один вальонский господин,
Жрал, свинья, с казны имперской,
А страдал простолюдин!

Дань взимал втройне исправно,
Обдирал простой народ…

— А давай за вилы, парни, чтоб проучен был урод! — Подхватили громкие мужские голоса, и ладони захлопали по коленям и животам, и даже Рыцарь вынул язык изо рта какой-то служанки, обратив к нам поплывший взгляд.

Азарт выступления вскипятил кровь в жилах, разгорячил воздух! Я вспорхнула прямо на стол, и он сотрясся под стуком серебристых каблучков:

— День настал уплаты дани,
Блестят гривы у коней!
А в кустах уже крестьяне
С вилами и Рэйхи злей!

— Вот подъехал хер к селенью,
Возвещает глашатай:
«Дань по царскому веленью
Плати иль от плетей страдай!»

— На вилы сборщиков подняли,
А золото — себе в карман!
Лучшей ржинкой обмывали
Трое суток свой навар!

Люди плыли и кружились, переливались плутающими огоньками и чокающимися кружками, смехом, бранью, взмывали оборочки на юбке, сверкали брызги падающих стопок.

Вспышки белых прядей облепили лицо, когда Грэг потянул за руку — сдернул прямо себе на плечи, и я вцепилась в темные волосы, продолжая уже не петь, но кричать с хором голосов: «Лучшей ржинкой обмывали трое суток свой навар! Лучшей ржинкой обмывали трое суток свой навар!»

Мир подпрыгивал вместе с силачом, и я тряслась от лихорадочного возбуждения, изливающегося в песне и вскинутых к потолку руках!

Я все исполню! Я помогу! Я сделаю так, чтобы война закончилась и праздник никогда не кончался! 

Раскачивания и подпрыгивания вдруг ослабли. Мои ножки больше не стукались о грудь Грэга, волосы перестали взмывать вверх, и я почему-то услышала свое дыхание. Торопливое, напрочь сбитое дыхание запыхтело из-под восторженных криков, потому что те угасли.

Медленно таяла дымка искристого наслаждения. Взгляд скользнул вниз, нашел Присциллу. Ее лицо — ошарашенное, с отпавшей до пола челюстью, было обращено куда-то мне за спину. И Финик тоже смотрел туда, с глухим шорохом выпала из его пальцев фишка «Пхи-Цо». Фил застыл, так и не отняв от губ притихшую гармошку. Тадеуш зажал рот рукой, а глаза так расширились, что я могла разглядеть в них красную сеточку сосудов. Все последующие люди, маги, слуги, гвардейцы — все, кого касался взгляд, остолбенели, будто по щелчку пальцев время остановилось, а вместе с ним и жизнь в «Последнем очаге».

Грэг напрягся — одеревенели плечи, руки поднялись к моим коленкам, учтиво придерживая. Он медленно развернулся, и я, поневоле, вместе с ним.

Все те же люди прокружились подо мной. Те же столы и скамьи, те же стены сжимались вокруг фигуры вошедшего мужчины - ничего пугающего или необычного не заметил взгляд. Пока отблеск плутающего огонька не отразился в шлеме, что держала чья-то рука.

Вечность. Целую вечность, ледяную, пускающую изморозь по коже вечность, я не решалась поднять глаза.

А когда решилась, из легких выбило воздух.

— Капитан?..

------------------
За песенку «Вальонский господин» огромная благодарность Oskal !

Глава 4. Драконье сердце 

Элоиз

«Последний очаг» не шевелился. Не дышал. От былого веселья не осталось и крошки, разгульная толпа была занята лишь одним — бесстыдным разглядыванием капитана Гроса.

Но я не присоединилась к десяткам глаз. Его вид обжог. Две озлобленные серебристые звезды проткнули меня насквозь, и, едва завидев надпись на его щеке, я зажмурилась. Казалось, взгляну еще — погибну.

Грэг аккуратно снял меня с плеч, поставил на ноги, что обернулись ватой. Стало жарко. Я дышала глубоко и часто, чувствуя, как натягивается шнуровка платья. Как я вот-вот позорно перед ним лепетать начну, лишь бы удушливую тишину прервать.

— Жди наверху. — Приказал едва слышно. И я тут же повиновалась — понеслась к спасительной лесенке, а за спиной вновь разлилась клоунская гармошка и первые несмелые шепотки. Кажется, один из них принадлежал Илаю — услышала, как он склонился к плечу Присциллы:

— Надо же, такие красивые волосы, и на таком устрашающем лице…

Вбежала в темную комнатку под самым потолком, гонимая нечеловеческим волнением. Снизу доносились крепнущие голоса, мелодия ожила, распушилась бойкими нотами, но все равно блекла за грохотом сердца.

Придет ко мне. Придет. О Боги, как же… Как…

Я оглядела свое пристанище. Крохотное помещение освещалось голубоватой луной сквозь оконце. На полу — лишь пара циновок, да цветастый ворох разбросанных одежд. Я мигом подскочила к единственному предмету мебели, огибая кучи цирковых платьев — к комоду. Вдоволь напилась воды из глиняного кувшина, умыла лицо и похлопала себя по щекам. Потянулась к холщовому мешку в половину меня ростом, нырнула туда рукой, но вместо привычного шороха мятных леденцов обнаружила лишь небольшую горсточку на дне. Поднесла ее к глазам.

Из целого мешка всего горсть осталась? Насколько же мы с Илаем прожорливые... 

Времени сокрушаться не было. Я бросилась во все концы комнаты одновременно — торопливо собирала по полу тряпье, заталкивала в распухающий комод. Успела впихнуть последний скомканный ворох, и рукав красного платья, торчащий из ящика шаловливым языком, тоже поспешно спрятала, когда дверь отворилась.

Медленно осветилась я полосочкой голубого света. Она ширилась и росла, подсвечивая мое суетливое смущение, пока поперек нее не выросла темная фигура.

Он вошел в один шаг.

Комнатушка обернулась совсем крошечной, будто бы сжалась на фоне широких плеч. Щелкнула дверь. Я попятилась назад, и поясница уперлась в комод, отрезая пути к отступлению.

С лихорадочной заинтересованностью я всматривалась в каждую занозу и стык на полу, пока на них не наступил сапог. Мир вверху замерцал голубоватым плутающим огоньком.

— Зрелищное шоу.

Его дыхание коснулось макушки, и волоски на задней стороне шеи встать дыбом.

— Разве же это шоу? — Неловко хихикнула я. — Так, развлечение. Певица из меня никудышная, знаю, но… Рада, что вам понравилось.

— Мне не понравилось.

Его пальцы обхватили мой подборок. Вздернули резко и безжалостно, подставляя мою истерзанную душу навстречу его.

Ричард!

Настоящий, без шлема, с глазами такими яркими, будто в них сами звезды плещутся.

Он и вправду был обожжен. Багровая рябь с татуировкой поверх, зловеще тянулась вниз по левой щеке. К углу широкой челюсти, к губам, что оказались пухлее, чем мне представлялось. Я осторожно коснулась их кончиком пальца. Надавила, впитывая упругость сухой кожи, но тепла дыхания не ощутила. Он будто бы вовсе не дышал. Отмер, лишь чтобы невесомо поцеловать мой пальчик, опалить ласковым трепетом. Тогда я пустилась в исследование смелее — обе ладони накрыли щеки, прогладили до висков и брови. Она темнела лишь над правым глазом, тогда как левый прикрывался опущенным веком. От носа шла контрастная, надломленная у переносицы тень. Похожую отбрасывало и правое ухо — сломанное, оно жалось к голове теснее, чем левое.

Он был пугающим в этих несовершенствах. Как меч, что не ловит блики на начищенном острие, но торчит из спины врага, омытый кровью. Знавший битву, боль потерь и сладость последнего вздоха. Кажется, именно его я и сделала, когда искрящаяся волна жара взмыла от живота вверх.

Ведь опасность, столь явно расходящаяся от мужчины, меня не касалась. Его безмолвная сила была на мою защиту направлена, за его широкой спиной я смогла бы от любой угрозы скрыться.

Я закусила губу, неумело пряча желание. Серебристая паутинка влекла меня внутрь, опутала по рукам и ногам, подняла на цыпочки, чтобы к нему тянуться. Но он не позволил. Грудь натолкнулась на ладонь, которой он скользнул куда-то за пояс и вытащил под голубоватый свет книгу.

Почерк принца тоненько блеснул под стать огоньку. Я должна была принять ее как сокровище, таящее знание о моей силе, но вместо этого отбросила на комод. Не сейчас. Сейчас — он. Невыносимо жаждала лишь до изгиба шеи дотянуться, осыпать поцелуями каждую букву татуировки, разгоряченно шептать, как сильно он мне помог.

И какой благодарной я могу быть.

Я заскреблась по доспеху, желая как можно скорее вкус его языка во рту ощутить, своим прогладить. А он наблюдал за жалкими попытками со своей льдистой высоты, пока я не промычала то ли требовательно, то ли жалобно:

— Почему?!

— Во-первых, дверь не запирается. Во-вторых… — Серебристые звезды угрожающе вспыхнули. — Что это было там, внизу?

— Внизу?.. Ах, вы про песню! Да бросьте же, неужели так не понравилось? Что ж в ней плохого?

— А что хорошего в том, что голова другого мужчины была у тебя между ног?

Был бы он в шлеме, решила бы, что это шутка.

Но теперь видела, о, как ясно видела зловещее пламя на дне серых глаз! Оно у меня под кожей закололось иголочками, велело замереть и растерянно ресницами хлопать.

Мне никогда не приходилось оправдываться за развязные выходки. Какими бы шумными или непристойными они ни были, Финика больше заботили партии в Пхи-Цо, он и слова мне не говорил, а потому и оправдываться было незачем.

Ах, вот оно что… Могла бы и раньше о его безразличии догадаться.

Но капитан безразличным не был. Нависал надо мной молчаливой угрозой и смотрел так, будто вот-вот меня съест. Живьем. Пережует мучительно медленно, а затем проглотит целиком, без остатка.

— Капитан, да вы чего, Грэг ведь мне как брат, или, вернее… Как дядя! Да, точно, как веселый дальний дядюшка, любящий выпить и песню затянуть, а в случае чего и дымилкой затянуться даст, нич…

— Ты куришь?

— Нет, что вы! Как же я закурю, никакого дыхания тогда на выступления не хватит! Да и кашляю сразу, сколько б ни училась, а все равно неприятно становится, горло царапает и…

— Элоиз. — Хриплый шепот прервал на полуслове. — Ты не должна курить.

— Конечно. Я ведь так и сказала, мне для выступлений нельзя, да и…

— И отныне сидеть на плечах ты можешь только у одного мужчины. У меня.

Это не было вопросом или предложением. Капитан приказывал, вздернув мой подбородок, заставляя смотреть на него. Решительного. Сильного. Исполненного уверенности столь непоколебимой, что именно она меня на ослабевших ногах и удерживала.

И рука, что крепко обхватила щеки, вынуждая губы приоткрыться.

— Дурачься сколько хочешь, Элоиз. Пей сколько хочешь, танцуй, веселись, но знай, что я — не гребаный сирамец, другого подле тебя не потерплю. И говоря «подле» я имею в виду не физически. Любой жест и взгляд, любое сказанное в твою сторону слово будут иметь последствия для пожелавшего их высказать. Особенно на севере.

Я чувствовала, как вибрирует в ушах гул. Как начинают ныть щеки, вдавленные в твердые скулы.

— С циркачами… — Начала я, и хватка ослабла. — Безопасно. Никто из них не… Не помышляет о плохом, они меня вырастили. Моя семья. Грэг женат на хинтийке, что вам билеты продала, у него дочь — эквилибристка, если помните, она…

Его большой палец не дал продолжить. Огладил нижнюю губу со сдержанной нежностью, и серебряные глаза, светящиеся острыми осколками, потеплели. Преисполнились болезненным трепетом, когда губа оттянулась, обнажая зубы.

Это крошечное откровение будто обожгло его. Он отошел, но я вцепилась в запястье. Внутренности взбунтовались, переплетаясь книзу — туда, где от его близости все млело и таяло.

— Мне не нужен другой. — Прошептала я. — Вы нужны, капитан. Ты, Ричард. Целиком.

Не отводя распахнутого взгляда, я высунула кончик розового языка, чтобы лизнуть его палец.

Обхватила губами, втягивая внутрь. Ноготь царапнул небо, и я прогладила языком солоноватую подушечку, видя, как тесно сжимаются его челюсти. Как поднимается и опадает кадык, как глаза темнеют под полупрозрачной хищной поволокой, и от нее мне самой стало темно. Так восхитительно — азартно, как никогда раньше.

Я вообразила на месте пальца нечто иное, и рот наполнился слюной. Поэтому, когда капитан отнял руку, тоненькая ниточка потянулась за ним, но лишь затем, чтобы оборваться у локтя — он дернул меня, в один шаг оказался у двери, навалился на нее спиной.

Меня же стиснул так крепко, будто боялся, что я исчезну. С силой надавил на плечо, и я послушно опустилась, царапая колени о пол. Он потянулся к ремню, а я задохнулась от восторженного возбуждения — оно разрядом молнии пронзило тело, отдалось влажным жаром между ног.

Я бросилась расстегивать его брюки, торопливо перебирая пуговицы, одержимая голодом, неуемным, животным голодом, что не сможет утолить ни один из леденцов!

Вернее… Лишь один-единственный и сможет.

Я хотела накинуться на него со всей пылкостью, что тлела в груди с вечера на арене. Не медлить ни секунды, не попробовать, но забрать, впитать, поглотить целиком.

Вся уверенность рассыпалась до последней песчинки, когда из брюк на свободу вырывался он.

​

***

​

Я медленно осела бедрами на пятки.

Не моргала. Не отводила взгляда. С каждым новым ударом притихшего сердца убеждалась, что он — настоящий. Не иллюзия, что развеется фиолетовым туманом по мановению руки, и мановение это стало бы милосердным, ибо что делать с этим… Я совершенно не знала.

А потому сидела, завороженно глядя на тени рельефных вен и блестящую капельку смазки на самом кончике. Это аппетитное зрелище запустило пульсацию между ног, заставило облизать пересохшие губы. Манило и притягивало, заглушая страх задохнуться.

И я поддалась. Обняв член обеими ладонями, слизнула солоноватую капельку. Сверху раздался порывистый выдох, на мою макушку опустилась его тяжелая рука. Огладила ласково, совсем нежно, подбадривая, направляя, пока теплая головка не коснулась моих губ.

Я распахнула их, подняв на него глаза. И, не отрывая покорного взгляда, заглотила его так глубоко, что кончик едва не коснулся горла.

Его голова запрокинулась к двери с глухим стуком. Кажется, я услышала и сдавленное «ферть», прежде чем закрыть глаза. Вытащить его целиком, увлажнить языком от основания по длине, которой не достала, и опуститься вновь.

Тесно обхватив его губами, я начала двигаться, помогая себе ладонями. Всасывала его жадно, упивалась мускусным вкусом, мужским запахом кожи и возбуждением, покалывающим внизу живота. Языком я проглаживала каждую венку, силясь ощутить их очертания еще глубже, протолкнуть до самого сердца, что ускоряло свой восторженный бег. Я поглощала его, наслаждаясь каждым рваным выдохом, что удавалось извлечь.

Воздух сотрясся порочными хлюпающими звуками. Я скользила ртом по стальной длине, обтянутой бархатом кожи, иступлено и ненасытно, до боли в ослабшей челюсти. Направляла за щеку. Ускорялась и углублялась в слепой жажде наполниться, довести до предела. Испить без остатка. Поднимала взгляд, чтобы поймать его одержимое, но такое трепетное выражение, что глаза показались светящимися, а он сам — безумным.

Это безумие передалось и мне, подстегнуло, заставляя обхватить член еще теснее и опуститься ниже — так низко, что головка коснулась задней стороны горла, и оно сжалось сладкой судорогой. Я уперлась ладонями ему в бедра, закашлявшись, и вибрация пробежала по всей его длине. Капитан коротко прорычал, его рука тут же вцепилась мне в волосы, прижала к самому паху, не позволив отстраниться.

Из глаз брызнули слезы. Из легких — жалобный писк. Пару спасительных мгновений и вдохов через нос, и он оттянул меня, отрезая возможность двигаться по собственной воле. Пальцы запутались в волосах. Глядя на мое заплаканное лицо сверху вниз, он направил медленнее, но глубже, давая возможность привыкнуть. Дышать. Растекаться лужицей неуемного желания, чувствовать, какая я мокрая и как отчаянно его хочу. А потому подчинилась со всей отзывчивостью, послушно насаживаясь на него ртом, посасывая, оглаживая языком. Сочась влагой удовольствия, когда он начал двигать бедрами мне навстречу, ускорил темп, заполняя целиком.

Его грудь вздымалась так быстро и высоко, будто он находился в пылу сражения. Волна ликования поднялась от мысли, что это я довожу мужчину до безумия, я возбуждаю, из-за меня он сдавленно рычит и сбрасывает оковы суровой серьезности, у меня во рту он раскаляется. Все нутро содрогнулось возбуждением, и тогда я распахнула ресницы и взглянула ему прямо в глаза.

Это и стало решающей искрой. С резким выдохом он выдернул член у меня изо рта, натянул волосы на затылке, запрокидывая мою голову.

— Высунь язык.

От хриплого приказа дрожь спустилась к самому лону, вынуждая его сжаться. Жаркая темнота запульсировала по краям глаз, когда я безропотно повиновалась и на высунутый язык излилось его семя. Теплое. Густое. Я несколько раз моргнула, прежде чем сомкнуть губы. И, насладившись солоноватым вкусом, проглотила все до последней капли.

Он тяжело дышал. Смотрел на меня сквозь похотливую пелену, и казалось, что даже отсюда, снизу, я слышу, как грохочет его сердце. Несколько долгих мгновений он не шевелился. Всматривался в каждую мою черточку с влюбленным неверием — в щеки, что, я уверена, раскраснелись, в растрепанные волосы и слипшиеся от слез ресницы.

Мир вокруг вновь появился за туманом страстной агонии. Я ощутила, как ноет челюсть. Как влажное белье липнет к бедрам. Как дыхание выравнивается, все тело желает обессиленно рухнуть к его ногам, и как сильно я его люблю.

Я поднялась, неловко пошатнувшись. Отряхнула ладони о юбочку, пригладила волосы и подошла к комоду, чтобы попить воды. С первым же глотком в горле заскреблась боль, но я все равно осушила всю кружку. Умыла лицо, старательно избегая белеющей подле кувшина книги.

Будет ли также желать меня, когда узнает?.. Нужно объясниться до границы. Но до нее рукой подать, а я и сама ни в чем разобраться не успела…

Его руки обвили меня со спины. Сомкнулись на талии, впечатали в грудь, развеивая любое пугливое сомнение. Пряча от тревог. Я откинулась, позволяя ему склониться к изгибу шеи, и дрогнула, когда на нежной коже под самым ухом вспыхнул невесомый поцелуй.

— Хорошая попытка. — Прошептал он так мягко, что почти мурлыкая.

— О чем вы?

— Если думала отвлечь меня от выходки с песней, тебе удалось.

— Вовсе я не этого хотела. — Тихонько рассмеялась я. Занесла руку, чтобы прогладить его волосы и удивиться их мягкости. — Но рада, что мое неумение петь компенсируются другим, куда более полезным навыком.

Теперь смеялся уже он, и я чувствовала приглушенные переливы спиной. Капитан бережно развернул меня, придерживая за плечи. Вырос передо мной большим и тяжелым, а в глазах — невысказанная нежность. Жажда обладать. Спрятать. Я под этим взглядом растекалась удушливым смущением, и тоненькой рябью мурашек покрывалась кожа.

Я коснулась его татуировки. Пальчик очертил каждую угловатую, черную букву, заставляя его ресницы трепетать.

— Верность предначертанному. Откуда же вам знать, что предначертано?

Пухлые губы изогнулись смешливой дугой.

— Ниоткуда. И все же могу быть уверенным.

— Почему же? Что вам предначертано?

— Защищать.

— О, это… Это похоже на правду. Вы отлично справляетесь.

— Нет, Элоиз. Вовсе нет. — Он качнул головой. — Когда-то давно я справился чудовищно плохо. Это стоило нескольких жизней и… Целого вороха иных проблем.

Я поспешно обхватила щеки теплом ладоней. Повернула легонько и поднялась на носочки, чтобы ближе быть, чтобы только на меня смотрел, а не на тени сожалений о прошлом.

— Не нужно, капитан. Мне вот вы жизнь сохранили. Принца стережете. Порубили выродков в Циронсе, на границе служили, а в Вальоне… В Вальоне и вовсе горожан от воришек оберегали.

Смешок потонул в моей ладони, растопив холод его слов. Я и сама улыбнулась, расплылась в мечтательных грезах грядущего — теперь ведь видеть буду, как самая мимолетная ухмылка его лицо озаряет. Мне на сердце петлю набрасывает и к нему тянет. Влюбляет крепче, туже.

— Верно. Не ошибись я тогда, точно не был бы позорно ограблен северной девочкой средь бела дня. Хм… Быть может, в том и был ее замысел? — Задумчиво прошептал он, накрывая мои руки своими. Большими и шершавыми.

Я не успела спросить о странном замысле и нитях причин и следствий, что сплелись в его фразе причудливым узором. Успела лишь порывисто глотнуть хвойного запаха, когда он склонился, и кончик горячего языка раздвинул мне губы.

​

***

​Выпал первый снег.

Противными струями он полосовал небо, хлестал по деревьям сыростью, но покорно таял, едва коснувшись земли. Обращал ее мокрой, сероватой кашицей.

Я теснее завернулась в шаль, взглянув на Финика — он протягивал к небу ладонь, ловя белесую морось на карамельные пальцы. Этому движению точь-в-точь вторил сидящий на плече Мюм: желтые глаза изумленно бегали по небу, а лапка отдергивалась всякий раз, как на нее падала холодная капелька. Спустя пару мгновений малыш фыркнул, оскалившись, стряхнул с мохнатой головы влагу.

— Придется привыкать. — Улыбался Финик. — Там, куда мы отправляемся, говорят, все сплошь покрыто снегом.

— В Октасе он может быть иным. — Я робко шагнула к ним из-под козырька крыльца. — Помню, как однажды приют весь окрасился белым — с неба падали не капли, но будто кусочки льда, только мягкие и белые, как… Как овсяные хлопья.

Я неловко прочистила горло, но не потому, что оно саднило после вчерашних утех. Потому что разговоры с Фиником теперь ощущались совсем иначе. Словно между нами из-под земли разверзлось целое море, холодное и ветряное, а для переправы есть лишь плотик из хлипких любезностей да натужных бесед ни о чем.

Я надеялась, что однажды это море потеплеет. Обратится светящимся озером, через которое легко перекинется мостик, потому и ступила с крыльца.

— Овсяные хлопья падают с неба? — Желтые глаза очаровательно прищурились. — Ты выдумщица, Эл.

— Ничего не выдумщица, Трехликим клянусь, так и было!

— Да-да. Но я тебя не виню — много времени прошло, память подводит.

— Память? Я что, по-твоему, уж совсем бабка дряхлая?

— Конечно. Хоть выглядишь чуть старше Тай Лин, а в серой мороси уже овсянка мерещится.

Он легонько рассмеялся, опустив голову, и капельки, пропитавшие кудри, заструились вниз. Скатились с кончика носа и подбородка, растаяли в складках одежды.

Я поджала губы, не зная, что ответить, да и нужно ли. К счастью, неловкая тишина не успела нависнуть над нами, была разрублена звучным голосом:

— Элоиз! — Крикнул шлепающий со стороны города Рыцарь. Русая грива нелепо облепляла лицо, делая его похожим на мокрого щенка. — Хвала Пятерым! Пойдем!

— Куда? — Округлились глаза.

— К мсье Берару. Говорить просит. Ну, как просит… — Он поежился от очередного порыва ветра. — Рэйхи, не просит, приказывает! А мне тебя привести приказал, так что давай быстрее, пока до нитки не вымокли!

Имя казначея отдалось на языке привкусом железа, а в памяти — пугающими образами зловещих полотен, фиолетовым мороком кошмаров.

Прежде чем я успела сглотнуть страх, на мое плечо опустилась ладонь. Потрепала по-дружески тепло, и мягким шелестом прозвучал сквозь барабанящие капли голос Финика:

— Удачи, Эл. Расскажешь потом, как прошло?

Я неуверенно кивнула.

— Только если старушечья память не подведет.

Его губы растянулись в улыбке, озаряя лицо, подсвечивая в желтых глазах огонек. Такой же и у меня в груди зажегся, и вместе с ним ощутила под ногами опору, будто первая дощечка для будущего моста была проложена. Да, неаккуратно и шатко, идти по ней еще нельзя, но…

Все впереди. — Легкость этой мысли окрылила, и, отбросив страхи, я пустилась вслед за Рыцарем.

​

***

— И зачем он послал за мной? — Спросила я, как только пронзительный холод стих за стенами деревянного дома.

— Уж точно не за трактирные песни отчитывать. — Ответил гвардеец. — Это вы в «последнем очаге» ночи прожигаете, а здесь у всех дел до задницы, так что раз вызвал — вопрос срочный. Завтра ведь к границе выезжать.

— Завтра?!

— Чего ж так удивляться? Мы и без того в пути задержались, тянуть больше незачем — с ранеными разобрались, в Рюдд казначей наведался, отчеты в столицу отправил. Так что сегодня собираемся, а завтра с рассветом выезжаем к горам.

С рассветом?! К горам?! 

Сердце подскочило к самому горлу, заклокотало так неистово, что лучики звезд закололись по всему телу.

Разумеется, я знала, что этот миг неизбежен. Выворачивающий, рвущий жизнь на «до» и «после» миг — когда я увижу людей таких же белоснежных, как я сама. Буду принята ими или отвергнута. Выступлю блестяще или чудовищно, но… В любом из исходов ограблю их по указке императора.

Или?..

Не успела задуматься о переломной звездной силе — двери покоев распахнулись прямо перед носом, и невесомый хвойный аромат скользнул в легкие.

Капитан возвысился передо мной железной статуей. Увенчанный шлемом, напряженный и вытянутый, он замер, оглядывая меня, затем Рыцаря.

— Мсье Берар приказал. — Шепнул гвардеец.

Из забрала раздалось короткое «свободен», и Рыцарь поспешил скрыться, я же так и осталась в дверях. Переминалась с ноги на ногу, стыдливо пряча глаза.

Вчерашний вечер так ярко вспыхнул в памяти, что от одного его вида я сотряслась будоражащим ознобом.

Наши милования в тесной комнатушке «Последнего очага» были прерваны в момент самый неподходящий — когда я была усажена на комод, а язык изучал изгибы моей шеи, и я чувствовала жар нарастающего возбуждения у него между ног, дверь отворила захмелевшая служанка. Всех слуг разместили в соседней комнате, но эта ошибка стала для капитана отрезвляющей. Он обещал, что поговорит со мной перед отъездом к границе, что проведает меня завтра.

Теперь же молча отошел, пропуская в покои иллюзиониста.

Мсье Берар склонился над столом, как тень палача над плахой. Я похолодела от одной лишь мысли, что придется перед ним держать ответ, голос его вновь слышать и под фиолетовыми глазами трепетать.

Мысленно взмолилась, чтобы капитан не уходил. Шмыгнула внутрь и шумно выдохнула, когда металлические шаги остановились за моей спиной. Близко. Так близко, чтобы я могла чувствовать запах его кожи. Успокаиваться.

Казначей, наконец, оторвался от перекладывания бумаг и поднял на нас глаза. Я тут же упала на колени, коснулась лбом холодного пола, как делала в тронном зале.

— Циркачка. — Отчеканил низкий голос.

— Здравствуйте, мсье.

— Ричард, оставь нас на минуту. Затем проводишь девочку до постоялого двора, распорядишься, чтобы собирались к отъезду.

Услышала, как где-то наверху скрипнули перчатки, словно капитан сжал кулаки. С несколько мгновений он медлил, пока тяжелые шаги не сотрясли подо мной доски, и он вышел, закрыв за собой дверь.

Я боялась пошевелиться. И этот страх не только сковывал тело и заставлял дрожать пальцы, он пробудил внутри ее.

Жажду взлететь.

Приоткрыла рот, глотая пропитанный сыростью воздух. Желая лишь одного — чтобы сила не взбрыкнула при казначее, не разнесся эхом женский голос, не раскрыл меня, не выдал.

— У меня мало времени. — Сурово произнес Берар, огибая стол. — Ты помнишь, зачем отправляешься на север?

— Конечно, мсье. Чтобы по вашему указу у северян нечто о горах выведать.

— Не только лишь выведать. Украсть.

Носки его сапог замерли у моих колен.

«Схвати его».

Я зажмурилась до рези в глазах, сопротивляясь голосу.

— Я говорю с тобой сегодня, ибо уже завтра мы отбываем к границе. Что бы ни произошло в горах или на севере, ты должна неустанно помнить о главном задании. Повтори.

«Схвати. Убей.» 

— Что бы ни произошло на севере, я должна неустанно помнить о главном задании.

Берар опустился на корточки. Я почувствовала, как начинаю дрожать. Как белой пеленой укрываются покои, исчезают в матовом мареве, оставляя передо мной лишь его лицо. Увидела, как плотнеет воздух, что он втягивает в ноздри двумя тоненькими струйками. Захотела потянуться к ним, оборвать, отчетливо зная, что я смогу.

«Задуши! Убей!»

— Где-то внутри Драконьих гор, через залежи шахт и цепь лабиринтов находится то, за чем ты отправилась на север. За что император дарует тебе свободу и золото. Что поможет остановить войну. Драконье сердце, циркачка. В любом из исходов, что бы ни случилось со мной, принцессой или всей процессией, твоя задача — отыскать в горах Драконье сердце. Выкрасть его и доставить в Ассарт. Тогда ты и вся твоя труппа станетесь в живых, озолотитесь, а война будет закончена.

Каждое слово выпускало из его рта облачко воздуха. Прохладного, сладкого воздуха, что входил через ноздри, разносил саму жизнь по сеточке вен, и этот воздух, он…

Он не принадлежит ему. 

«Верно. Он принадлежит тебе».

Это осознание прошибло холодным потом. Стало до омерзения гадко, что всесильный иллюзионист, проклятый мучитель, пользуется тем, что принадлежит мне. Что я на коленях перед ним, а не он передо мной.

— Повтори, Элоиз.

Я повела плечами, внутренне извиваясь и мыча. Старалась сморгнуть белесую пелену, перестать видеть казначейские вены и каждую частичку воздуха, что он бесчестно крадет.

— Сердце… Дракона. Я должна выкрасть драконье сердце и доставить в Ассарт.

«Задушить его. Давай же!»

— Славно. Не забывай об этом, циркачка. — Берар поднялся, и только это спасло меня от роковой попытки — достать до матовых ниточек, дернуть так, чтобы из каждой венки спасительный воздух вытянуть.

Я едва смогла встать, когда он позволил. Понеслась к выходу быстрее итрисской кошки, казалось даже, будто ветер мне в спину хлещет. Нутро взревело необходимостью вернуться, упиться отмщением, но, как только дверь за мной захлопнулась, женский голос стих, оборвавшись на последнем:

«Убей!»