Циркумамбуляция

0.

Они сначала даже не поняли, что что-то пошло не так. Моргнул свет, из рыбного отдела пахнуло тухлятиной, и динамик, по которому безостановочно крутили объявления о скидках и акциях, захрипел натужно, инфернально — в принципе как и всегда.

Лёка, например, тоже не обратил на это внимания, только выругался, когда на несколько мгновений стало темно, — этим утром он презрел линзы, а потому вынужден был рассматривать ценники впритык.

Габи раздраженно проверил время на телефоне — они уже слишком задержались.

— Давай я заплачу, — предложил он. — Потом отдашь. Просто возьми уже любую пачку.

— Нет, погоди, — возразил Лёка, продолжая водить носом по полкам. — Ты переплатишь, мажор, сорок древес. А так можно купить по акции: две по цене одной.

Лёка всегда был таким: очень бережливым и очень бедным. Он жил скидками, молился на скидки и проверял каждую рассылку от супермаркетов, чтобы не дай Высший не переплатить лишнюю древесу там, где эту древесу можно было сэкономить. Во времена, когда еще не существовало приложений, позволяющих хранить в себе все карты разом, он ходил везде с портмоне, неприлично пухлым от пластика, и Габи постоянно шутил, что этим портмоне можно было убить человека.

Потом он, правда, перестал так шутить.

Лёка, отыскав нужную марку гречки, воскликнул победно:

— Ага!

И застыл. Габи только вздохнул и запрокинул голову: они уже не успеют приехать вовремя, так что пусть развлекается.

Интересно, подумал он, глядя в потолок, как дела у того неудачливого грабителя? Восстановил ли он себе зубы? Ходил ли он к психотерапевту, чтобы вылечить свою пострадавшую психику? Плакал ли он, когда рассказывал понимающе кивающему мозгоправу о бешеном блондинке ростом метр с кепкой, который на вполне себе дружеское предложение отдать все деньги и телефоны вдруг накинулся на несчастного с тяжеленным портмоне наперевес? Михо — два метра мускулов и сострадания ко всему живому — тогда с трудом оттащил Лёку от верещавшего бандита.

На них ведь вышла тогда целая группа, вспомнилось вдруг Габи. Куда они тогда пропали? Да еще и так быстро…

— Лёк, — устало позвал он. — Цена не станет ещё меньше от того, что ты так долго разглядываешь её. Бери уже свою гречку и пошли.

— Погоди, — возразил Лёка. За то время, что Габи развлекал себя воспоминаниями, он, кажется, ни разу не пошевелился.

— Я уже “годил”, друг, ты вообще смотрел на время? Нам уже надо быть на остановке. Или давай я вызову…

Лёка молча повернулся к нему, и Габи тут же умолк.

Ну вот и как его не бояться? Маленький, худой и озлобившийся на весь мир. Такси — запрещенное слово, да, Габи помнил, но ведь Михо так ждал их, сеанс должен был начаться через час, а они как раз неделю назад клятвенно пообещали друг другу, что больше никогда и никуда опаздывать не будут, и Лёка сам (сам!) с важным видом тогда вещал, что пунктуальность — это навык, это показатель зрелости, так что они должны были взяться наконец за ум.

Лёка всё так же молчал, и вид его вызывал в душе Габи тревогу.

— У тебя всё в порядке? — осторожно спросил он, и Лёка в ответ отрицательно покачал головой.

— Мне кажется, — странным голосом сказал он, — я всё.

Свет снова заморгал.

— И что… что это значит? — уточнил Габи. В носу засвербело от усиливающегося гнилостного запаха, странная дрожь охватила всё его естество. — Что ты “всё”?

— Крыша уехала, — глухо пояснил Лёка. — У меня кукушка откуковала своё, и теперь я без царя в башне. 

Габи непонимающе заморгал.

— Вот! — Лёка схватил с полки, которую он до этого рассматривал целых пятнадцать минут, первую попавшуюся пачку гречки и сунул Габи под нос. — Ты вообще понимаешь, что тут написано?

Не скрывая своего раздражения, Габи вцепился в упаковку двумя руками, всмотрелся внимательно и… выругался.

Что это вообще было? На вполне знакомой упаковке со вполне себе узнаваемым логотипом не нашлось ни одной знакомой буквы: только какие-то овалы, круги да эллипсы, истыканные точками и диагональными линиями. Это выглядело, как шифр или искусственный язык, придуманный для очередной космооперы, и можно было бы предположить, что какой-нибудь блоггер ради лайков расставил несколько таких неопознанных объектов по всему магазину, а теперь исподтишка снимал их реакцию.

Но эти символы оказались повсюду.

Габи загнанно огляделся — на всех вывесках, ценниках, упаковках зияли круги, овалы и эллипсы, и там, где недавно огромным уродливым шрифтом было выведено ‘БАКАЛЕЯ’, теперь издевательски пестрел инопланетный шифр.

— Ну? — нетерпеливо спросил Лёка.

— Кажется, я тоже всё.

Они одновременно перевели ошалевший взгляд на свою корзину. И кинулись к ней.

Всё, абсолютно всё, что лежало в ней, покрывала вязь непонятных символов, а некоторые продукты и вовсе приобрели непривычную форму: колбаса вытянулась и завернулась кривым кренделем, дырки в сыре исчезли, а суровая буханка бородинского хлеба превратилась в багет. От легчайшего нажатия багет томно захрустел и распространил вокруг Лёки и Габи аромат свежеиспеченного хлеба — на пару секунд, не более. К сожалению, удушающая гнилостная вонь вернулась очень быстро.

От зловещего дискомфортного непонимания мир вокруг завибрировал. Габи осторожно опустил в корзину всё, что до этого в исступлении похватал, и медленно, не чувствуя под собой ног, присел на пол. Лёка тут же оказался рядом.

— Эй-эй, дружище, — осторожно позвал Лёка, сам бледный, вспотевший от осознания, что они влипли во что-то. Во что-то очень странное, как будто бы даже потустороннее — хотя какой адекватный человек верит в существование потустороннего? Разве что Марика и ее два миллиона подписчиков, но Марике было это простительно, а ее подписчики — да кто это вообще? Кого волновало, кто они там, что они?.. Вот бы их всех сюда, в эту инфернальную дыру, может, наконец смогли бы что-нибудь сделать полезное, а не вот так вот, не вот это…

Габи сквозь мутную пелену в ушах услышал вкрадчивое и тихое:

— Дыши, давай.

Воздух с трудом проходил сведенное судорогой горло, но знакомый голос продолжал:

— Вдох. Выдох. Вот так, молодец, давай, Габи, — хвалил его Лёка. — Вдох-выдох, вдох-выдох…

— И мы опять играем в побратимов, — просипел Габи, слабо улыбаясь, и Лёка улыбнулся в ответ.

Опять.

Габи терпеть этого не мог. Его приступов, паники и слабости, которые, конечно же, приходили тогда, когда их ждали меньше всего. Их в принципе никто не ждал — особенно панических атак — но принятие неизбежного и признание своего недуга всегда работали как первый шаг на пути к выздоровлению. По крайней мере, так ему говорил его врач, и Габи эту точку зрения поддерживал. Чего Габи не поддерживал, так это подлости, с которой панические атаки настигали его тогда, когда надо было бежать, драться и выяснять, что вообще творилось вокруг. Они настигали утром, после реалистичных кошмаров о смерти матери, зомбиапокалипсисе в поселке, в котором жила его бабушка, и о взрывающейся вселенной. Еще — настигали его в толпе, в душных автобусах, посреди прогулки в парке или во время экзамена. Во время сна, во время еды, посреди пешеходного перехода.

Везде.

Но сейчас — сейчас так особенно некстати его мозг решил саботировать все процессы в его организме. 

— Извини, — промычал невнятно Габи и зажмурился, не забывая дышать.

— Высший простит, — сказал Лёка и замолчал.

Габи дышал. Дышал, дышал, дышал, и постепенно размытый подозрительный мир принимал более четкие очертания. 

— Где мы? — спросил он тихо, когда вместе с мыслями вернулись и воспоминания о гречке.

— В “Четвёрочке”, — ответил Лёка так же тихо. — В очень странной “Четвёрочке”, — он выдержал недолгую, но выразительную паузу. — Честно говоря, таких “Четвёрочек” я не встречал даже в моем захолустье. А пока я тут рядом с тобой сидел, кстати, я понял еще кое-что.

Габи вопросительно на него посмотрел, шумно сглотнув кислую слюну.

— Прислушайся, — сказал Лёка, и Габи, игнорируя грохот сердца в своей груди, прислушался.

О.

Не то чтобы “Четвёрочка” в его доме была популярным местом. Прямо через дорогу находился огромный люксовый магазин “Алфавит привкуса”, и в этом же здании, с другой стороны — бюджетный, но приличный супермаркет “Перепутье”. “Четвёрочка” с давно уже не горевшей буквой ‘Р’ в этом трио и внешне и внутренне была самым уродливым участником, что также сказывалось и на оценках магазина в различных картах и на сайтах для отзывов (Габи лично, где мог, поставил единицы). Но так или иначе люди частенько заглядывали сюда — небогатые работяги, малоимущие семьи, студенты, для которых важна была каждая древеса.

Когда Габи с Лёкой пришли в “Четвёрочку” этим недобрым утром, у единственной работающей кассы уже гудела очередь, в отделе с кашами ревел какой-то ребенок, а в соседнем от бакалеи отделе уставшая от жизни женщина спорила с таким же уставшим консультантом. Почти толпа, по меркам Габи, она шумела, вскрикивала, ругалась, материлась, плакала. Сейчас же была тишина. Абсолютная. Звенящая. 

Все разом запропастились куда-то, и на фоне фонящего динамика, едкой вони и мигающих ламп это осознание оказалось зловещим.

— Может, они ушли? — без особой надежды предположил Габи, хотя сам прекрасно понимал — вряд ли. Вряд ли встретившая их утром громкая тревожная неприятная (почти) толпа могла одномоментно покинуть магазин без единого звука. Да банально вход в магазин не был рассчитан на такой поток людей. В лучшие дни его пропускная способность равнялась одному взрослому человеку с пакетами продуктов — по одному в каждой руке. И хоть последние минут двадцать Габи не воспринимал мир вокруг себя, Лёка наверняка услышал бы, попытайся с десяток покупателей и весь местный рабочий персонал разом сбежать из “Четвёрочки”.

Лёка неопределенно пожал плечами.

— Ничего такого не слышал.

И Габи вздохнул.

Они просидели так еще с пару минут, тихо переговариваясь и решая, как им лучше быть. Даже если никто еще не покидал магазин, то им определенно хотелось стать на этом поприще первопроходцами. Но просто так подняться и выйти виделось и Лёке, и Габи непростительной глупостью, грубостью, даже наглостью, учитывая, что в их скромном бакалейном закутке все еще царило относительное спокойствие (не считая шрифта на упаковках, вони, света и небольшой панической атаки). То, что с ними все еще ничего не случилось, означало только одно — не стоило провоцировать.

Лёка сразу вспомнил тот самый случай — им уже когда-то приходилось выбираться из магазина вот так. Очень осторожно, тихо, не провоцируя.

Собрав с окружавших их полок тонкие пачки, Габи обложил решетчатые стенки тележки так, чтобы полностью скрыть от взгляда середину. В ход даже пошла колбасная нарезка, которую Лёка урвал по акции три по цене двух на одном из стендов. Когда прикрытие было готово, Габи помог Лёке улечься в самый центр — благо его рост позволял принять позу утки по-бейджински и затеряться среди пачек со спагетти, хлопьями и колбасой с завидным удобством. Сверху Габи накрыл его найденными на нижней полке картонками и для виду закинул еще несколько упаковок с легкими сыпучими продуктами, чтобы совсем уже не придавить своего маленького друга..

Глухой несчастный стон: “О Высший, почему они так воняют?!” — Габи проигнорировал, погруженный в собственные тревожные мысли. Нужно было замаскироваться самому.

Он сразу заприметил ТУ коробку. Еще когда они утрамбовывали края тележки, чтобы Лёка мог улечься, Габи порой кидал заинтересованные взгляды в сторону большой вскрытой коробки без какой-либо маркировки. В ней вперемешку лежали разные товары, да еще в таком беспорядке, как будто несколько поставок свалили в одну кучу, не разбираясь, но не это волновало Габи. Он, насколько было возможно, вытряхнул содержимое коробки на пол, подошел к тележке с Лёкой и, присев на корточки, накрылся коробкой.

— Погнали, — тихо сообщил он через небольшое отверстие, оставленное на боку коробки неаккуратными сотрудниками, и пополз вперед, толкая собой тележку. Так, конечно, они едва сдвинулись с места — Лёка хоть и был “феечкой”, как говаривал двухметровый накачанный Михо, но вместе с тележкой и со всем ее содержимым он составлял массу, которая едва подчинялась Габи, да еще и коробка от этого мялась.

Пришлось приподнимать коробку и толкать тележку рукой — Габи морщился, шипел и поглядывал время от времени в отверстие коробки, натыкаясь на внимательный взгляд Лёки — тот лежал головой к другу, чтобы обозревать тыл. Сдвинув тихонько одну из упаковок, он смотрел в ужасе, как магазин, стоило им двинуться, начала постепенно поглощать тьма, и полки, мимо которых они ползли, терялись в непроглядной черноте.

Мрак, зловонный и ненасытный, сонмами бесформенных ртов накрывал потолок, пол, стены, вывески; сожрал даже ростовую фигуру некоего Иэна Асгара, автора нового бестселлера, сенсационного романа о прошлом без будущего “Барон Холодная Месть”.

“Чем дольше ждёшь, тем холоднее месть”, — картон смялся, и Лёка уже был уверен: нет, ему не показалось, он действительно слышал это, хоть и едва различимое, но вполне себе реальное чавканье.

— Что за?.. — спросил он беззвучно, про себя умоляя Габи не останавливаться. А тот, словно бы прочитав его мысли, назло решил затормозить.

А тьма приближалась.

— Придурок, гони-гони-гони, умоляю! — зашептал Лёка судорожно в небольшое отверстие, а Габи всё стоял.

Сердце замерло, заколотилось как бешеное, пока Габи причитал жалким голосом:

— Я не могу, там впереди…

— Напролом! — взвизгнул Лёка. — Нас сейчас сожрут!

Коробка вздрогнула — непривычная паника, с которой Лёка закричал, подействовала на Габи отрезвляюще. И они понеслись.

Яркий белый свет, проваливавшийся за ними в прожорливую бездну “Четвёрочки”, сменился вдруг сумерками, шумом и запахом костра и палёного пластика. Замеркали оранжевые отблески, словно там, где они бежали, жгли костёр, и Лёка, замерев, как кролик перед удавом, рассматривал и запоминал жуткую фантасмагорию, которая до этого так напугала Габи.

Однотипные белые стеллажи, стоящие ровными рядами, расступились перед ними, как волны — перед Моисеем и его несчастным народом. Но в случае Габи и Лёки обнажившаяся суша спасительной не была.

Огромное пламя — до самого потолка. И хоровод из людей, которые вокруг костра, взявшись за руки, ходили с самым блаженным выражением лица. Покупатели, кассиры танцевали, плавно раскачиваясь, подобно морским волнам. Вон та уставшая от жизни женщина с пустым взглядом рассмеялась, и даже плакавший в отделе с кашами младенец сейчас сам стоял на своих крошечных кривых ножках и танцевал.

Лёка видел такое только в хоррорах. Но даже там младенцы оставались младенцами, а вместо бедных грустных работяг страдали изменщики в медвежьих шкурах и лгуны.

В отдалении от жуткого хоровода стояли двое и наблюдали за пугающим танцем — выражения их лиц Лёка рассмотреть так и не смог, как будто их заблюрили в редакторе изображений, оставив только бежевый овал лица и темные пятна там, где должны были быть глаза, нос и рот. Просто два безликих человеческих силуэта, они никак не отреагировали на непонятное движение, словно не увидели, как мимо них пролетела тележка, за которой, сверкая человеческими ногами, пробежала коробка.

Как никогда раньше, Лёка был благодарен своему расторопному другу. Ещё он был был благодарен матери Габи, решившей когда-то отдать своего индифферентного ко всему сына на народные танцы. Габи, разумеется, забросил их через пару лет, но приседать и существовать на корточках научился лучше любого поворотного завсегдатая.

Механических голос искусственно радостно зазвучал над их головами, а потом отразился эхом со всех сторон, словно за их спинами уже ничего не было, кроме пустоты, в которой далеко-далеко угасающей звездой мерцал костер. Пылевым кольцом крутился хоровод. Сказать точно Лёка уже не мог — перед глазами всё плыло.

— Спасибо за то, что выбираете магазины “Четвёрочка”! Будем очень-очень рады видеть вас снова! Правда, не уходите никуда!

Динамик зафонило:

— Ну же… Куда вы так торопитесь…

Габи начал всхлипывать, замедляясь, и Лёка, шепча надрывно:

— Еще чуть-чуть, ещё немного, — уловил краем глаза знакомый стенд с газировкой, а дальше —  родной сердцу шорох входной двери перекрыл ужас от нежных увещеваний механического голоса.. 

Шурх — двери распахнулись, Габи, подозрительно обмякнув, споткнулся о невысокий порожек и протаранил собой тележку. Та, будто только и ждала этого момента, вся задребезжала, развалилась, как карточный дом, теряя колесики, и Лёка, точно шайба, остаток пути проскользил ногами вперед.

Шурх.

Они смогли выбраться.

1.

Михо иногда задавался вопросом, почему он продолжал дружить с этими людьми: с Габи, Лёкой, Марикой. Почему он все еще отвечал на звонки Ианны, почему он все еще не заблокировал Пашью во всех соцсетях, а главное — почему он все еще позволял Диму объедать его по субботам и воскресеньям во время их “традиционных кибершпротивных соревнований”, в которых Михо всегда был плох.

Список претензий к друзьям у Михо был длиной во весь земной экватор, но больше всего пунктиков относились к Габи. Габи в их компании был главной темной лошадкой. Не буквально, конечно, даже если брать в расчет тот самый новогодний эпизод с игрой в фанты. Если так поглядеть, просто скрытный грустный чудак, который успел наворотить в свое время дел. Но Михо искренне в одно время обдумывал вариант навсегда прекратить общение с Габи, особенно когда под дверью его подъезда начали на постоянной основе околачиваться серьезные бритые парни — бабуля тогда так боялась, что ни спать, ни есть не могла. Но потом всё обошлось.

Михо, следуя давней семейной традиции, смолчал, стерпел, — а оно и закончилось как-то само по себе. Остался, конечно, после этого неприятный осадочек, но Михо его чаще всего не замечал, а проговаривать свои обиды три года спустя — ну разве не глупо? Габи наверняка посмеется над Михо, мол, а ты еще лет десять подождать не мог, дружок, прежде чем рассказать? Да и Лёка согласится — стопроцентно согласится, что затянул Михо со своими обидами; и это больше всего пугало. 

Но иногда случались ситуации.

Когда грянуло одиннадцать часов утра, а эта парочка так и не объявилась у входа в кинотеатр, Михо понял — неделю назад, когда они, пьяные и растроганные, клялись быть самыми пунктуальными на свете, всерьез это воспринял только Михо. Следом, устыдив его за поспешность, пришла мысль о том, что любое начинание не исключает ошибок и оплошностей, так что Михо от души разрешил друзьям ошибаться и оплошаться, но только минут на пятнадцать, пока идет реклама, — не больше.

Как же.

Через полчаса Михо один сидел в кинозале и от удушливой обиды совсем не мог уследить за событиями на экране.

Ну что за засранцы, думал он, мрачно жуя попкорн, безответственные вечно опаздывающие оболтусы. Хоть бы вышли пораньше…

— Нет-нет, — от невеселых размышлений пришлось отвлечься — ушлые любители занять чужие места углядели рядом с Михо пару свободных кресел и попытались пересесть. — Сюда придут мои друзья, они опаздывают. 

Недовольная парочка спустилась обратно.

…ну вот, и где они? Ни один не брал трубку, на сообщения не отвечали и в чате тоже была тишина. Только Марика отписалась, что последний раз видела Лёку утром — тот на пару минут забегал за своей премиум-платиновой скидочной картой “Четвёрочки”, и предположила, что, быть может, они опять застряли из-за лёкиных акций? Он как раз говорил что-то про гречку.

Последнее заставило Михо напрячься, так как жизнь давно научила его не недооценивать любовь Лёки к гречке. Гречка на завтрак, обед и ужин? Легко. Прийти в фешенебельный ресторан и заказать с ровным выражением лица собу? Лёка демонстрировал этот фокус из раза в раз. (Не просто так, разумеется, этот джинн экономии вылезал из своей лампы “рациональных трат”, только если Михо или Габи произносили волшебные слова “Я угощаю”). Габи не уставал шутить, что такими темпами Лёка скоро отрастит себе роскошные темные патлы, схватится за катану и, глядя в зеркало, начнет называть себя стручком. А Лёка только отмахивался — своей любви он не стыдился. Но… любви ли? 

Эрудированные люди назвали бы это обсессией, незакрытым гештальтом, масштабы которого напоминали бездонную яму, компенсацией отчаянно нищего детства, в котором из круп Лёка видел только овсянку да пшено. И если где-то в одно предложение вставали слова “крупа гречневая” и “скидка”, то спокойно можно было засекать время. В течение пары часов у одной из касс определенно появится смазливого вида невысокий молодой человек с тележкой, набитой пачками с гречкой, готовый, если нужно, сражаться за свою добычу до последней капли крови. Для приличия Лёка, чтобы не выглядеть совсем уж сумасшедшим, брал еще какие-нибудь недорогие овощи, томатную пасту и все то, что позволяло сделать себе корыто сытной пищи на неделю вперед.

Михо, прищурившись, рассматривал на тусклом экране сообщение от Марики и думал обреченно: “Беда”.

Тогда-то и зазвенели телефоны. Разом. У всех.

Можно было бы предположить, что все двадцать отчаянных, которые нашли силы и время прийти в будний день на утренний сеанс в кино, оказались невежами, в том числе и Михо, но Михо под присягой готов был заявить, что звук на его телефоне не включался с тех пор, как его купили и впервые запустили. То есть никогда.

Поверх чата “голые и несмешные (много смайликов)”, мелькая, вылезло странное окно, как будто кто-то взломал устройство (по крайней мере, так частенько показывали в кино). Окно то ли было так стилизовано, то ли у хакеров (?) не хватило бюджета на интерфейс получше (нет, правда, чёрт их знает), но Михо сразу вспомнил старую оперативку, которую его отец давно еще ставил на их первый компьютер. Серые-синие окна, квадратный уродливый шрифт, и в самой глубине системных файлов — та самая игра о невзрачном курносом коротышке, попавшем на круизный лайнер с кучей красоток. Михо успел трижды поиграть в нее, прежде чем отец застукал его и влепил парочку бодрящих оплеух, “чтоб не лез туда, куда не следует”. Правда потом отец ушел за хлебом, игра исчезла с компьютера, и восьмилетний Михо справедливо рассудил, что невзрачный коротышка и люксовое судно с грудастыми богинями переехали вместе с ним в новую семью.

“Стилизованное” окно на экране телефона замигало, в светло-сером фрейме появился текст — абсолютно непонятный, словно написанный при помощи детских каракулей — а через секунду всё вдруг стало читаемым.

Михо удивленно заморгал.

“Уважаемые жители планеты Земля-v-41!” — читал он пораженно. -”В скором времени мы запустим программу “Подземелья, Надземелья и Доземелья ”, принять участие в которой сможет каждый желающий! На каждого жителя планеты Земля-v-41 будет создан игровой профиль. Подтвердить его вы сможете, зарегистрировавшись в нашем приложении “ПНД” — оно доступно на всех маркетплейсах и на нашем сайте (ссылка).

Список допустимых участников смотрите в нашем приложении или на нашем сайте в разделе “Правила”. Кстати, наша поддержка работает круглосуточно! Ну, разве это не здорово?

С уважением,

команда Хранители Времён”.

— Что это за бред? — возмутился женский голос в полумраке кинозала, и Михо согласно кивнул, как будто его мог кто-то увидеть. Но под ложечкой у него засосало от недоброго предчувствия.

Бессмысленно потыкав в текст, Михо нажал на единственную кнопку “ОКЭЙ”, и нелепое окно исчезло, как будто его и не было. Обычный рабочий стол обычного бюджетного смартфона, которым Михо побаловал себя на прошлый день рождения. Следом посыпались уведомления одно за другим, и среди всплывающих сообщений вдруг промелькнула полоса загрузки — телефон автоматически начал скачивать какое-то приложение. Михо, не долго думая, нажал на него.

Ну, конечно, “ПНД”.

Весило оно немного, а потому загрузилось быстро и милой пиксельной иконкой обосновалось в основном меню. Деревянный щит, поверх которого крест накрест легли короткий меч и шест с изящным навершием. Магический посох?

Михо открыл настройки, зашел в раздел управления приложениями и… разумеется, у него ничего не получилось. Его хорошенький бюджетный смартфон предлагал удалить любое приложение на выбор, даже системные программы можно было откатить к начальным установкам, но только не “ПНД”. С ним вообще ничего нельзя было сделать.

Михо на секунду оторвался от своего телефона — как он и думал, никто фильм не смотрел. Со всех мест мерцал приглушённый свет от экранов: люди наверняка так же, как и он, с удивлением изучали новую программу, без их ведома пробравшуюся к ним в телефон. 

— Кто-нибудь пробовал открыть это? — спросил басовитый голос с передних рядов — мужик, похоже, даже не сомневался, что все присутствующие наблюдали одну и ту же картину.

— Да, — ответили ему из середины. — Пока пишут, что сервер недоступен, ожидайте официального релиза.

— Ну и срань, — выругался мужик, встал и вышел из зала. Вдохновившись его примером, к выходу потянулся караван из растерянных зрителей. Фильм уже никого не интересовал, а сидеть в темноте разбираться со странным спамом на один крошечный кинозал было не с руки. (До момента, когда они узнают, что такие сообщения прочитал весь мир, оставалось совсем немного).

Михо вздохнул и погасил экран.

Стоило ли сейчас лезть в чат? Соскринить уведомление у него не получилось, а за фильм уже было уплачено, он в любом случае обо всем узнает.

В дверь просунулась голова пожилого контролёра.

— Сынок, — позвал он. — Ты фильм-то досматривать будешь? Или тоже пойдешь сейчас?

Михо сразу услышал ее — надежду в чужом голосе, не скрываемую, почти что открыто намекающую: давай отсюда утопывай вместе со всеми. Киномеханик уже поставил показ на паузу, и Михо решил не спорить. Всё решили за него. Он тяжело поднялся со своего места и направился к узкой полоске света — маяку, оставленному ему стариком-контролёром.

Глаза, привыкшие к темноте, рефлекторно зажмурились, и лишь пару секунд спустя Михо огляделся.

Людей в здании кинотеатра практически не оказалось. Их и до сеанса было мало — в основном сотрудники старого театрального здания, переделанного под новомодный иллюзион; теперь же — только кассиры да тот дед, ненавязчиво прогнавший Михо с сеанса. Поймав рассеянный взгляд Михо, дед поднял руку и, едва сгибая пальцы, дерганым движением поманил к себе.

— Поди сюда, парень, — позвал он. — Мне помощь нужна.

Из нагрудного кармана жилета мужского обыкновенного, оснащенного еще десятком-другим карманов (чтобы с их помощью в случае переезда можно было вынести половину квартиры, не иначе), дед вытащил самого простого вида телефон: с широким корпусом, с крупными кнопками и с очень ярким экраном. В народе такие нехитрые агрегаты вроде бы называли бабушкофонами из-за их минимального функционала и некомфортно большого… всего, и Михо на фоне недавних удивительных событий не могла не прийти в голову одна навязчивая мысль: а достучались ли злоумышленники до людей, у которых вместо смартфонов были только вот такие примитивные трубки?

Михо сел на неудобную скамью рядом с дедом, и тот первым делом протянул незанятую телефоном руку:

— Арлен Вемирович, — представился он гордо, и Михо удивленно моргнул. Вот это имечко…

— Михо, — он осторожно сжал изувеченную артритом ладонь и охнул про себя — дед решил его не жалеть и как следует стиснул, встряхивая раз-другой, будто вознамерился отплатить Михо за помощь вывихом сустава.

— Хорошее имя, — похвалил Арлен Вемирович. — Бойкое. У меня сослуживец был тоже Михо, упорный малый — бился до последнего, даже когда глаз прострелили.

Михо в ответ неловко улыбнулся.

— Да что вы…

Арлен Вемирович важно покивал и наконец перешел к делу. Он натянул на нос очки, которые на шнурке висели у него на шее — как детям на верёвочку пришивают варежки, моргнул пару раз нелепо увеличившимся глазами и показал на экран.

— Вот.

Негнущиеся пальцы длинно прожали кнопку разблокировки, и на экране показалось оно.

Сообщение.

“Уважаемые жители планеты Земля-v-41!... “

Михо недовольно поджал губы: он задал вопрос в пустоту, он тут же получил ответ. Надо же.

— Вы читали сообщение? — спросил осторожно Михо, и Арлен Вемирович закивал, как болванчик. 

— Читал-читал, Михо, дружок, но там внизу кнопка “ОКЭЙ”, — он старательно выделил звук ‘Э’. — Но мне, понимаешь ли, это совершенно не “окэй”. Я в ПНД не хочу.

Несмотря на слова Арлена Вемировича, Михо молча прожал на кнопку, и сообщение пропало. 

— Ай, чтоб тебя разъязвило! — возмутился дед и ловко выхватил из рук Михо телефон. — Ты совсем безмозглый? Я же сказал, никаких ПНД!

— Да никаких ПНД не будет, дед! — Михо вернул себе телефон резким движением под недовольное “Чёрт проклятый!”. — Это ж не как диспансер расшифровывается! И вообще! — он быстро пролистал меню и показал искомую иконку: щит, меч и посох. — Это игра.

Естественно, никакой игрой это не было. Это было то ли издевкой, то ли массовой галлюцинацией с почти подходящей под это локацией. Если сейчас еще выяснится, что фамилия у Арлена Вемировича была Римский или Варенуха, так всё мгновенно встанет на свои места. Михо, чувствуя себя глупо, огляделся: не было ли поблизости тут подозрительных незнакомцев.

— Игра? — непонимающе переспросил дед. По-совиному огромные глаза за стёклами очков смешно моргнули. — А мне она зачем?

— Не знаю, — Михо пожал плечами. — Не нужна — не играйте в неё.

Дед замолк. Он безропотно принял обратно свой громоздкий допотопный телефон, еще раз посмотрел на иконку.

— А это бесплатно? — спросил он наконец.

Михо устало вздохнул.

— Наверное, нет. Я не знаю. 

— А ты сам что, не играешь в такое? Вы, молодые, обычно любите всякие такие штучки.

— Я люблю другие штучки, — признался Михо. — Но я думаю, за то, что игра у вас на телефоне, деньги списываться не будут.

Арлен Вемирович в ответ поглядел с недоверием.

— Точно?

— Точно, — подтвердил Михо, который на самом деле не мог сказать наверняка, но что-то беспокойное в его душе подталкивало побыстрее закончить диалог. — Вы, главное, не запускайте его.

Арлен Вемирович кивнул:

— Не буду, — а через секунду нервно переспросил: — Точно не ПНД?

— Дед, — Михо встал со скамьи. — Мне пора.

— Ну, ладно, — Арлен Вемирович снял с крючковатого носа очки. — Каши не просит вроде…

Поставив точку на этом странном диалоге, Михо на прощание неловко улыбнулся. Он направился в сторону выхода.

— А вообще! — прозвучало возмущенно за его спиной. Михо лишь замедлил шаг, но решил не останавливаться и не оборачиваться — настроение было препоганым. — Какой я тебе дед, щенок! Представился же, а ты: дед то, дед это!

— Арлен Вемирович! — спохватилась молодая девушка за пустующей кассой. — Сколько просили — не приставайте к людям!

Их переругивание эхом зазвучало в пустом холле.

— А вдруг он сам ко мне пристал! — затарахтел Арлен Вемирович. — Подошёл, телефон мой схватил! В ПНД угрожал отправить!..

Михо ускорился, игнорируя негодование и…обиду, что ли? Его попранное такой гнусной клеветой чувство справедливости, точно утонченная барышня из исторических романов, прикладывало сейчас к повлажневшим глазам батистовый платочек и всхлипывало:

— Но мы же не делали этого, правда?

Михо вздохнул.

Ну, может, телефон он у наглого деда разок выхватил из рук, но только чтобы помочь. Да и если подумать, чисто технически Михо и правда к нему подошел…

Телефон в кармане завибрировал, и Михо, глянув удивленно на определившийся номер, нажал на кнопку вызова.

— Да? — сказал он, а дальше — не успел. Он хотел спросить, не случилось ли чего, потому что звонок от Марики был сродни снятию последней печати апокалипсиса. Она никогда не звонила просто так, а если быть еще точнее — она никогда не звонила, не считая того единственного дня, когда по-другому было нельзя. Михо осторожно вслушивался в её щебет:

— Ты вообще сообщения читаешь? Мир с ума сошел, соцсети пухнут от сообщений. Тебе что, не приходила эта срань на телефон?

— Приходила, но я…

— Нет, послушай. Мы все тебе писали, но ты даже не удосужился посмотреть. Чем ты был занят, помогал очередной бабушке перейти дорогу?

Михо машинально опустил взгляд. Хорошо, что Марика не видела его в этот момент.

— Лёка и Габи у меня, — сказала она в конце концов, очень тяжело вздохнув. Михо недовольно поджал губы.

А.

— Здорово, — ответил он ровным тоном. Что ещё он мог сказать? Здорово, что это недоразумение со спамом так взбудоражило их, что они, забыв обо всех планах, попёрлись к Марике, было бы совсем здорово, если бы они хотя бы предупредили Михо об этом.

— Не хнычь.

Затылок словно обожгло — Михо рефлекторно выпрямился, сам того не замечая, и его настроение из плохого перешло в разряд невыносимо плохого. Выдрессированное “Прости” покинуло его рот раньше, чем он смог себя сдержать.

— Выслушай сначала, — Марика отвлеклась на секунду, трубка зашуршала. — С ними случилось что-то, но мы не пониманием что. Ианна уже тут, Дим и Русик тоже. Пашья — сам знаешь. Она со своей ногой все ещё ждет такси из своего захолустья.

“Русик тоже”.

Михо попытался сконцентрироваться на главной мысли, которую удалось вычленить из слов Марики. С Габи и Лёкой что-то произошло — что-то серьёзное, судя по тому, как Марика за рекордное время согнала к себе всю их разношёрстную шайку. Даже этого своего Русика позвала.

(Михо изо всех сил не разрешил себе чувствовать благодарность, жалкую радость от того, что друзья не забыли о нем, а с ними просто что-то произошло. Как же Михо ненавидел себя за это).

— Что с ними? — спросил он. — Они целы?

— Более-менее, — ответила Марика. — Габи вывихнул себе ногу, потянул мышцы на ногах — еле ходит сейчас — и расшиб лоб, а Лёка сидит трясется, но скорая вроде не нужна.

— Понял, — охрипшим голосом сказал Михо, — скоро приеду.

— Да уж надеюсь, — проворчала Марика. — И сообщения прочитай.

Михо кивнул — непонятно кому — и сбросил звонок. Беспокойный взгляд тут же приклеился к иконке “ПНД”.

0

Дверь открыл Русик.

Высокий, жилистый и лысый, он своим видом всегда навевал тревогу, особенно когда его недружелюбное лицо делалось таким серьёзным. Михо, сам будучи парнем немаленьким, не представлял, как рядом с таким амбалом чувствовал себя тот же Лёка — метр шестьдесят претензий ко всему миру.

— Проходи, — просипел Русик и посторонился, впуская Михо в роскошную трёхкомнатную квартиру Марики. В нос тут же ударил запах безбедной жизни, роскошные убранства ослепили непритязательный взгляд, а ушей коснулись нарастающие тревожные переливы скрипки. Вивальди, уверенно констатировал про себя Михо, любимый композитор Марики — его музыка постоянно звучала в этом доме, практически круглосуточно с небольшими перерывами на других композиторов, менее любимых Марикой.

Русик кивнул Михо и ушел в сторону кухни. Вероятно, все сидели в, прости Высший, гостиной (Марика так называла зал), раз Русик прохлаждался на кухне — его в тусовке не очень любили, и он прекрасно это осознавал.

Стоило выдохнуть. Сделать большую паузу.

Русика в их небольшую компанию привела Марика пару лет назад без каких-либо комментариев, она же и удерживала его, закатывая скандалы в ответ на любые неудобные вопросы. Задавал эти вопросы, разумеется, не Русик. Острее всего на новое знакомство отреагировал Габи, и Лёка без лишних раздумий встал на его сторону. Михо же колебался, не совсем понимая,  — можно ли было в этой истории быть категоричным, не услышав подтруниваний Дима (он ради своих безответных чувств к Марике готов был на многие сомнительные поступки) и не напоровшись на осуждающие взгляды Ианны (женская солидарность и всё такое). Потому Михо часто неопределённо болтался, как маятник, между категоричностью Марики и враждебностью Габи, что Габи ему порой припоминал.

Не поддержал.

И проблема заключалась даже не в том, что Русик был классическим мордоворотом, каких регулярно показывали в низкосортных сериалах о ментах, бандюганах и непростой жизни житейской. Никто в их интеллигентной компании лукизмом не страдал. Проблема заключалась в том, что Русик был бывшим коллектором с внешностью классического мордоворота, и вот эта комбинация — она безотказно работала как повод не мириться с присутствием Русика в жизни “голых и несмешных”.

В их жизни случилось много всякого — всякого недоброго, нездорового или угрожающего телесной целостности. Существованию. Дим патетично называл их судьбы разбитыми зеркалами, заламывал руки, но в общем и целом был прав, на взгляд Михо. Стоило им всем покинуть чрево своих матерей, чудовище неопределенности и ужаса перемен затолкало их в свой рот и медленно неостановимо задвигало челюстями, жуя-жуя-жуя, как калейдоскоп, меняя картинку за картинкой: нищета, боль, нищета и абсолютное отчуждение. Габи, который их компанию, считай, основал, видимо где-то глубоко в душе решил, что безотцовщина, регулярные побои и унижения (три слона их уютного чата) — это недостаточно.

Проблемы с криминалом. Как вам? Пусть этот пунктик коронует их общие беды, станет черепахой в непростой картине мира и поплывет далеко-далеко — куда-то.

Габи, принципиальный дуралей, не специально устроил это всё, он просто очень обиделся на определенную категорию людей, а потому решил во что бы то ни стало научиться тонкому искусству обманывать букмекерские конторы. К сожалению, ему тогда было слишком немного лет для того, чтобы на секунду остановиться и задуматься: а стоило ли оно того. Ах, шальные восемнадцать, девятнадцать и даже двадцать лет; сначала делаешь, а потом до конца жизни отмываешься, правда ведь? Да и что такое рассудительность в сравнении с опустошающим чувством утраты и призывами не сдаваться, которые Габи, как прописную истину, впитывал с начала средней школы (он как раз научился тогда пользоваться программой для копирования образов с одного диска на другой).

Так получилось, что дедушка Габи — человек добрый, ласковый и в каких-то вопросах — бесполезно самоотверженный — был слаб духом. Его нестойкая воля не позволяла ему сдвигать горы ради близких, останавливать коней на скаку и в принципе существовать без какой-либо зависимости, сменяя одну крайнюю увлеченность другой. Сам Габи застал не все дедовы зависимости. Например, о его пьянстве он был только наслышан, но бабуля, до конца жизни проходившая с длинным шрамом от виска до носа в качестве напоминания, только охала и говорила:

— Да и слава Высшему, что не ты не видел этого, милый. Дед твой пил не просыхая, буянил, да еще и деньги все — до последней глинки — спускал на водку, — она резко замолкала, и фраза оставалась недоговоренной, но маленький Габи всё прекрасно понимал и пристально рассматривал шрам, некрасивый, бугристый и всегда тяготивший бабушку.

Это дедушка в молодости так себя губил — себя и свою семью, из которой в голодные волчьи годы выжили только его жена и двое детей. Из восьми. Они все рождались — если рождались — чахоточными, слабыми и обычно не доживали и до года, а потому, пока бабушка с утра до ночи работала, убирала дом и беззвучно рыдала под бурление закипающего бульона, — дед вовсю предавался спиртовому дурману. Мама Габи — младшая из двух сестер, — те годы предпочитала не вспоминать и всегда резко тему закрывала, если Габи спрашивал. Так и говорила:

— Закрыли тему, всё, — и уходила делать что-нибудь срочное.

Дед же просто каялся. Говорил:

— Дурак я был, Габушка, внучок, — он целовал темные кудри внука и улыбался, сверкая золотыми зубами. — Зато потом исправился, — лгал он, и Габи знал, что это была неправда.

И мама, и бабушка на подобные заявления закатывали глаза, а если у них было плохое настроение, поднимали скандал, потому что ни черта дед не исправился. Он сменил шило на мыло, поставив религию вместо разрушительной тяги к определенным легковоспламеняющимся жидкостям в пирамиде своих потребностей. На самый верх.

Конечно же, потом еще выяснилось, что это был не простой уютный приход, а целая религиозная секта, и вышнианством там даже и не пахло. В идеологию секты вплели все возможные направления мысли — от единого бога до принципа алмазной колесницы — припорошив их хорошенько потребностью платить деньги, чтобы откупиться от некоторых непростительных грехов, которые нельзя было стереть из своего кармического послужного списка даже при помощи максимальных самоистязаний. А вот лидер их милого церковного прихода мог. Мог стереть.

После нескольких лет спокойной трезвой жизни семья Габи снова преодолела черту бедности — не в том направлении, в каком хотелось бы — потому что дед, составив попунктный список всех своих грехов (из тех, что он мог вспомнить, не все грехи запечатлелись в его нетрезвом уме), решил откупиться от всего. А истязать себя он не желал.

Этот период Габи тоже не застал. Его тогда только планировали — его очень молодая, отчаявшаяся и очень несчастная мать и мерзкий придурок-отец, регулярно встречавший рассветы и закаты в вытрезвителях, — но по словам бабушки, дед относительно недолго просидел на игле религиозного экстаза — всего шесть лет. Их лидера, спасителя человечества, богомудра, поместили на листовки “Разыскивается”, новые свободные каналы ринулись снимать о нем и его деятельности репортажи — один отвратительнее другого — а дед как-то… опомнился.

Да и как тут не опомниться.

Дед так упорно замаливал свои грехи и грехи своей семьи (он составил еще три списка, когда миллионами древес отработал свой), что не заметил, как его тринадцатилетняя дочь оказалась на сносях. Бабушке от этой новости так подурнело, что она на время уехала жить к своей старшей дочери, успевшей к тому моменту развестись во второй раз — в свои-то двадцать три — а та и не возражала. Габи мало что знал об истории своего рождения, кроме того, что мама была тогда ужасно маленькой, а отец — ужасно взрослым и беспринципным, но порой даже до его уха долетали обрывки неразрешенных обид. Мама и ее старшая сестра часто созванивались по вечерам, — тогда у них в прихожей еще стоял громоздкий вечно бряцающий телефон с крутящимся циферблатом — говорили о чем-то подолгу и плакали, и тогда маленький Габи прибегал утешать маму, не понимая, почему она так горько так надрывно ревет под жалкие причитания из трубки:

— Веа, Веачка, я знаю, я так виновата перед тобой. И мама виновата, но ты на маму не сердись, ты же сама понимаешь, что там было…

И мама — красивая уставшая женщина с красивым именем Веа — только горше начинала плакать да всхлипывать:

— Арим, а что толку-то от того, что я понимаю…

Габи продолжал беспомощно стоять рядом и гладить вздрагивающую спину, пока по его лицу почему-то тоже катились слезы.

Сам он ничего не понимал. Ему было тогда чуть больше, чем ноль лет, и он не представлял, отчего так мог плакать взрослый человек, его опора, его мама, когда у него, Габи, вроде бы всё было в порядке. Может, потому, что бабушка целых три года отказывалась возвращаться домой и знакомиться с внуком? Габи слышал что-то такое — мама однажды так кричала, топала ногами, как капризный карапуз, и он с радостью подбежал бы к ней, как он всегда делал, чтобы успокоить ее и пожалеть, но, к сожалению, он был занят — держал обморочного деда, чтобы тот лежал на боку до приезда скорой. 

А еще он слышал, как мама лупила деда, когда тот ползал перед ней на коленях, корчась от ломки — новой своей зависимости — и умолял разрешить пустить Габи на часок посидеть к Роди — их соседу с верхнего этажа.

— Веа, Веа, — причитал он, шаря по полу дрожащими руками. — Да ничего он не сделает, просто часок на коленках подержит, заплатит, ты же видишь, как мне плохо, милая…

Габи ревел.

Он всегда ревел на этом месте: когда впервые делился этим воспоминанием на приеме у психотерапевта, когда рассказывал Михо, когда повторял потом эту историю Лёке, Марике и всем, кроме Русика, но ему наверняка растрепала Марика, так что Габи поплакал еще пару раз сам с собой про запас.

Вообще глупо получилось: в тот период, когда дед внутривенно гнался за эскапической эйфорией, Габи был еще достаточно маленьким, а потому прощал непутевому взрослому все его ошибки в обмен за крошечную толику любви. К радости местных дилеров или к радости самого Габи, его подростковый радикализм поймал в фокус ненависти не поставщиков наркотиков, а букмекеров — они пришли гораздо позже и умудрились выпустить на свободу последнего всадника дедушкиных страстей: лудоманию. Она же и погубила его.

Дедушка Богдан всегда был неравнодушен к любого рода зависимостям. Он одно время даже пристрастился к компьютерным играм — шутерам — и регулярно водил внучка в компьютерный клуб пострелять в грозных чудовищ и злых террористов. Ну, и сам присаживался за соседний компьютер. Бабуля ругалась на них, но быстро прекратила, вняв маминым убеждениям, что лучше уж так, чем в собственных нечистотах валяться бессознательным в овраге и ни на что не реагировать.

Михо тоже иногда перепадало место за компьютером, когда дедушка Богдан чувствовал себя щедрым. Он хорошо помнил то время: Габи и дед Богдан приходили к нему домой всегда без предупреждения, но их появление каждый раз ощущалось как праздник, и мама отпускала Михо без пререканий: дед Богдан приносил ей опрятную милую розочку в целлофане, изящно снимал шляпу со своей седой кудрявой головы и говорил очень серьезным тоном:

— Асира Диамаровна, мы пришли украсть вашего сына!

Асира Диамаровна смеялась удивительно счастливо для человека, который в скором времени решится на самоубийство, отмахивалась, мол, что с вами поделаешь, и отвечала, не прекращая улыбаться:

— Ну, украдайте.

А Михо, уже одетый и обутый, пока ждал этого слова — украдайте — вибрировал от нетерпения. Он так ждал — каждый день ждал, что его украдут.

Михо помнил грязные лужи вдоль тротуаров и то, как весело было по ним топать в резиновых сапогах. Дед Богдан покупал три компьютера на час и смешно по-дедовски ругался, когда погибал.

Ох! Ух! Ётить!

Это было так давно и так чудесно — самая светлая пора.

— Знаешь, Михонька, — сказал как-то дед Богдан, когда их час закончился. — Хорошо, что нам открывает дверь твоя матушка. Бабушка твоя меня не любит, не пустила бы.

— Это правда, — согласно кивнул Михо и зажмурился от счастья: теплая рука погладила его тёмные жесткие волосы. — Бабуля говорит, что вы алкаш и наркоман.

Дед Богдан поцокал, осуждающе покачал головой, но возражать ничего не стал — к сожалению, это было правдой, а лгать он не любил. Он вместе с Габи проводил Михо до дома, и это, кажется, был последний раз, когда в их жизни случился поход в небольшой компьютерный клуб с неудобными скрипучими стульями, милая розочка в целлофане и “украдание”. Потом мама не выдержала чего-то, через неровные глубокие порезы на запястьях вытолкнув из себя всю обиду и печаль, и Михо с головой погрузился в затопившую его малосемейку тоску.

Дед Богдан тоже пропал из жизни Габи, то рыская по подвалам и притонам, то методично срываясь после дорогостоящих рехабов, в которые сам же и просился. Сначала официальные, а потом — подпольные, в которых тяжелую зависимость лечили трудом, побоями и унижениями — они просто давали возможность передохнуть на месяц другой, пока однажды не помогли. Действительно помогли.

Михо не знал, каково было Габи.

Габи деда Богдана любил, так любил, что каждая такая история из его уст приходилась тяжелым ударом по сердцу. Объективно можно было сказать, что подобный человек любви не заслуживал — слабый, он постоянно мучил и себя, и своих родных; но редкие просветы его доброты и самоотверженности взрастили в Габи любовь к этому человеку — не благодаря, а вопреки.

Вопреки шраму на щеке бабушки, вопреки маминым слезам в телефонную трубку, вопреки мыслям о соседе Роди и вопреки спущенным на ставки деньгам, которые мама и бабушка откладывали на случай, если Габи не сможет поступить на бесплатное (ему пришлось добиться бюджетного места).

Дед Богдан играл пять лет — играл бы больше, но жизнь покинула его худое измученное тело раньше, и даже в отделении реанимации он, по словам медсестер, умолял дать ему телефон — как раз в самом разгаре шёл крупный чемпионат по футболу.

На какие деньги он собирался ставить? Габи говорил, что к тому моменту у деда на счету оставалось не больше пяти древес при минимальной ставке в пятьдесят, а давать деньги ему никто не собирался. Даже те мордовороты-коллекторы, которые отбили ему почки и сломали ребра, отбросив надежду получить выплату по долгам, отказывались вести с дедом Богданом какие-либо дела. Просто подождали, пока дед тихо отойдет в мир иной, и пришли за деньгами к его родным.

Но это была уже другая история.

В ней фигурировали месть, вилочные ставки, фальсификации и вынужденное освоение Тёмной Паутины с поддельными документами и прогретыми аккаунтами, через которые Габи, подобно невидимому герою, возвращал всё украденное у его безвольного деда. Коллекторы тоже были, тоже мордовороты — как говорила Ианна, фильмы Балабанова во плоти — но они только пугали. Не били никого. Угрожали — может быть, но не это.

Не до смерти.

При чем же тут был Русик?

Откуда у Габи были сведения, Михо не знал, но информация якобы стопроцентная заключалась в том, что Русик тогда работал на человека, которому дед Богдан задолжал. Марика на такие обвинения только развела руками:

— И что? Русик людей никогда не убивал.

Габи неверяще усмехнулся.

— Да ладно? Это он тебе так сказал?

Марика резко встала из-за стола — они тогда всей компанией направились в один из центральных ТЦ — погулять по полупустым этажам, покормить Лёку бургерами и несколько часов просидеть на неудобных пластиковых стульях.

— Послушай, — сказала она резко и громко. Михо готов был поклясться — за соседними столами смолкли все разговоры, а очереди перед кассами застыли. Только Лёка не переставал жевать. — Мне очень жаль, что твой дед потратил миллионы, прежде чем его избили и он умер, умоляя о деньгах для ставок, — глаза Габи покраснели, и слезы неконтролируемо хлынули по бледным щекам, Михо даже ахнуть не успел.

— Марика… — начал он осторожно.

— Помолчи, — оборвала она его строго, и Михо послушно замолк, тут же выпрямился, а повлажневшие ладони положил на колени, как пристыженный школьник. Марика снова посмотрела на Габи. Его слезы, кажется, совсем не тронули её. — Ты действительно думаешь, я привела бы такого человека в нашу компанию? Ты думаешь, я бы по своей прихоти заставила тебя общаться с убийцей твоего дедушки? Просто потому что?

— Да, — зло ответил Габи и всхлипнул (на самом деле, Михо верил, он так не думал).

Марика гневно покраснела — яркие пятна на ее щеках стали заметны даже через плотный слой ее CleanGirlMakeUp. Она, подхватив свои вещи со спинки стула, молча ушла, а через минуту — удалилась из чата на целых пять месяцев, пока Ианна и Михо не устроили принудительную очную ставку, чтобы эти двое наконец смогли поговорить.

А Русик, кстати, так и не вышел из чата. Все пять месяцев там проторчал, пока Марика не вернулась.

1.

Взгляд у Лёки был безумный — иначе не скажешь. Правая щека покраснела и распухла, а сам он сидел в дорогом эргономичном кресле, скрипящим от каждого вздоха, и раскачивался, словно образцовый сумасшедший из зарубежного кино.

Ианна сидела на диване в ногах у полуобморочного Габи и туго обматывала его стопы эластичным бинтом. Габи стенал и всячески выказывал страдания.

— Да не вертись ты, — она шикала на Габи и била его икры, окаменевшие от бега в полуприседе, но результат получала совершенно противоположный. — Был бы ты трупом, было бы гораздо проще.

— Если бы я был трупом, тебе не пришлось бы бинтовать мне ноги.

— А я о чем, — Ианна подняла на Габи серьезный взгляд и металлической скобой зацепила край бинта. — Тебе бы в травму, чтобы рентген сделали.

— Никакой травмы, — возразил он.

— Как хочешь, — Ианна поднялась и прошла мимо Михо. — Привет, медведь.

Михо поморщился, но кивнул. Его ник в Фотограмме вызывал у него невыносимое чувство стыда, но для привлечения аудитории — удивительно разномастной — сочетание Mikho_Medved работало абсурдно эффективно. Ианна упорно называла Михо медведем и на все мольбы прекратить отвечала категорично — нет. Как там писали сейчас на рекламных баннерах какой-то новой книги? Чем холоднее месть, тем больнее?

Ладно, Михо заслужил это маленькое напоминание о его токсичной фотограммности, когда он — еще года два назад — каждую встречу искренне пытался узнать у Ианны, почему ей так нравилось выглядеть неформально. Это он сейчас понимал, что вел себя, как чванливый зожник, а тогда он был уверен в своей не-злонамеренности и без устали напирал, пока не получил отрезвляющую оплеуху. И рука у Ианны была тяжёлой, хлёсткой — у Михо перед глазами засияли галактики и вселенные, а в ушах зазвенело.

— Скажи спасибо, что на понос не заговорила, — процедила она и вышла на балкон покурить в чем была — зимой. Михо потом ей вынес тапочки, плед — и поблагодарил. Искренне.

Лёка, завидев Михо, прекратил раскачиваться и вскинул руки вверх в глупом традиционном приветствии. Из горла Лёки вырвался нечленораздельный радостный звук.

— Михо! — побулькал он, и Михо подлетел к нему. — Михо!!!

— Ну, начинается…

Где-то  за спиной раздраженно заохали. Но Михо было все равно. Он подхватил своего маленького злого друга подмышки и закружил, то подкидывая вверх, как ребенка, то просто прижимая к груди — Лёка как-то говорил то ли серьёзно, то ли в шутку, что начал делать полноценную зарядку по утрам, чтобы совсем не размякнуть, чтобы подольше не сталкиваться с геморроем и чтобы Михо однажды не задушил его на радостях. 

Уи-и-и! Они улыбались, смотрели друг другу в глаза, и остальной мир, вертевшийся вокруг них смазанными пятнами, мог подождать. Потому что вот она — встреча тысячелетия. Событие века. Лёка был тут, живой и невредимый, и даже лодыжки у него не были забинтованы.

Михо последний раз стиснул Лёку в своих крепких теплых объятиях и наконец поставил его обратно на пол.

Лёка улыбался и выглядел теперь гораздо лучше.

Габи слабо помахал Михо с дивана и сказал:

— Привет, прости…

— Да всё нормально, — Михо улыбнулся неловко, сразу прерывая его, — стыд за свои недавние недобрые мысли все еще стискивал горло. — Ты как?

Габи показал утвердительно большой палец.

— Жив и вроде цел.

— Иан! — рявкнула Марика предположительно из кухни. — Как там старая мельница?!

— Закончила крутиться, вертеться, — отчиталась Ианна.

— Тогда все сюда! — приказала Марика, и Габи несчастно простонал. — В гостиной все не уместимся!

— А если ходить больно? — проныл Габи и получил безжалостный ответ:

— Значит, оставайся там, мы всё обсудим без тебя!

Михо с сочувствием посмотрел на друга.

— Тебя понести?

— Да я сам, — Габи вздохнул сокрушенно и принялся подниматься: кряхтя, скуля и демонстративно кусая губы.

Пожалели его только Михо и Лёка.

1.

Двадцать минут спустя, когда заварка дорогого брендового чая пошла по второму кругу, к компании подтянулся Дим. Он приехал почти одновременно с Михо, но остался внизу, как истинный джентльмен, дожидаться Пашью — бедолагу с переломом — чтобы помочь ей подняться. Зачем ей было помогать, Михо не знал, потому что в доме Марики лифт прекрасно работал, а Пашья, с которой гипс сняли еще на прошлой неделе, скакала, как егоза. На фоне галантного Дима Михо ощущал себя бесчувственным чурбаном: надо же, он, старший брат, сидит спокойно в квартире гоняет чаи с друзьями, пока его сестра сосредоточенно выдыхает перед каждой новой ступенькой (их было ровно пять штук, а потом можно было зайти в лифт и просто нажать на нужный этаж!).

Пашья, увидев Михо, просияла.

— Брат! — она было ринулась к нему, позабыв о своем амплуа хромой и немощной, но ее взгляд приклеился к столу, на котором покоились чизкейки — не какими-то жалкими кусочками, а целые торты! Несколько штук! Марика к сегодняшнему спонтанному чаепитию ограбила близлежащую пекарню — естественно, очень дорогую и распаренную в Фотограмме.

— Помой руки, — строго сказал Михо, и Пашья тут же надулась. 

— Мне больно ходить, ты же знаешь.

— Помой на кухне, значит, — неумолимо настоял он. Пашья закатила глаза, но послушно подошла к раковине и включила кран. Надо же, как люксовый вид чизкейков вдохновляет Пашью переступить через себя и действительно помыть руки. Будь это чизкейки попроще — не девятьсот древес за кусочек, — она бы сказала что-нибудь по типу:

— Ну, тогда я вообще не буду есть сегодня! — и ушла бы в другую комнату в тихую хрустеть чипсами (грязными руками!), которые у нее всегда имелись в сумке. Как раз на такой случай.

Пашья осторожно уселась между Марикой и Михо и нетерпеливо застучала своими модными когтищами по столу. Дим услужливо подвинул к ней кружку с чаем.

Щегол, недобро подумал Михо. Ну что за выпендрежник, мысленно не одобрил Габи — ему, несмотря на его состояние, никто чашку не подвигал и тортик не накладывал. Пришлось самому доставать. 

Лёка умиротворённо жевал — его, пока его рот был полон, ничто мирское не могло потревожить.

— Итак, — загадочным тоном протянула Ианна. — Все получили то самое сообщение, даже Русик, — Русик — обладатель кнопочного телефона — кивнул. — Поэтому сразу перейду к главной теме обсуждения: потусторонние сущности наконец связались с нами.

Наступила долгая пауза, но нарушать ее никто не спешил — ждали, когда Ианна закончит свою речь. Тем более, она очень не любила, когда ее перебивали и всем посягнувшим на ее право высказаться она угрожала поносом, запором и другими проблемами с ЖКТ — если так подумать, самые действенные угрозы.

Ианна всерьёз верила в свои ведьминские силы. Она и наряжалась всегда соответствующе своему мироощущению: в длинные балахонистые платья с рюшами и кружевом (естественно черного цвета), в корсеты, в портупеи, а без тяжелого готического мейка ее можно было увидеть только на практике — в морг в таком виде не пускали. Без сомнений, амплуа ведьмы  отлично сочеталось с подобной внешностью. Но. Пару раз Ианна спьяну признавалась Диму, что она выбрала для себя такой стиль не только из-за своих парапсихологических навыков. 

Ее лицо — она отчаянно пыталась скрыть свое некрасивое лицо с грубыми крупными чертами лица, следами акне на щеках и маленькими глазками. Ианна стыдилась себя, своей, как она сама говорила, “рябой мужиковатой образины”, а потому предпочитала гримироваться плотным слоем белого тональника и мудреными стрелками, за которыми изъяны были не так заметны.

Дим искренне возражал тогда, говорил: ты прекрасна, Ианна, а Ианна упиралась и только повторяла:

— Никому ни слова, иначе заговорю на половое бессилие.

Дим вымученно улыбался и кивал. Он не верил в сверхъестественное, но все равно опасался.

Ианна говорила: это всё от ее романских предков, еще в довышнианские годы сотворивших связь между их родом и потусторонним. На протяжении многих поколений ее семья видела, знала и умела больше обычных людей. И хоть мать противилась сильно, Ианна этот дар у бабки своей приняла, когда та в корчах лежала на предсмертном одре и умоляла забрать силу — Ианне тогда было лет десять, и сейчас она уже понимала, что для таких даров была слишком маленькой. 

Но это всё было в прошлом. Сейчас у Ианны и ее имелись проблемы посерьёзнее.

К сожалению, заявление о потусторонних сущностях сразу настроило их компанию на не очень серьезный лад.

Да, Ианна была потомственной ведьмой, готической суровой леди, которая еще ко всему прочему проходила ординатуру по направлению “Патологической анатомии”, чтобы навсегда запереться от людей среди холодных трупов — самых непритязательных пациентов. Но иногда она… чересчур пыталась натянуть какую-то ситуацию на эзотерику. Даже такую необычную ситуацию.

(Марика до сих пор с содроганием вспоминала, как Ианна ухаживала за ней первые дни, когда Марике не повезло порвать себе связку на руке, и на фоне постоянно работал телевизор, вещавший о мистификациях, чупакабрах и планетах, отождествленных с благородной формой пельменей. Это были долгие мучительные дни).

— Потусторонние сущности? — неуверенно переспросил Михо.

Ианна важно кивнула.

— К нашей планете подступает темная энергия, и это сообщение — предупреждение.

Габи медленно повернулся в сторону Марики, и та мгновенно отвела взгляд. 

— И что… — неуверенно начал Габи, — как она будет на нас воздействовать? Эта потусторонняя сущность?

Ианна откашлялась:

— Во-первых…

— Так, погодите, — запротестовала Пашья, которую в отличие от Лёки полный рот никогда не останавливал от того, чтобы высказать свое мнение (без сомнений, очень ценное). Да и она единственная во всей компании не боялась Ианны. — Почему мы так лихо перескочили тему с сообщением? Да, все получили его. Вообще все. По всему миру. А там, где не было телефонов, люди получили его на телевизор или даже калькулятор. Я почитала икстор, и мир просто сошел с ума. 

— Вот и я о чем, — терпеливо объяснила Ианна. — Очевидно, что человек такое сделать не сможет.

— А вдруг это фейк, — предположил Дим. — У людей не было телефона, чтобы получить на него СМС-ку, но для икстора он нашелся.

Пашья пожала плечами.

— Даже если это фейк, то сообщение на телефоне Русика мы все видели в кружочке. Да и приложение, которое само по себе появилось.

— Кстати, да, — голос подал Михо. — Меня в кинотеатре один дед попросил помочь с его телефоном, а у него, знаете, такой… бабушкофон. И там тоже это сообщение было. И “ПНД” в меню.

— Вот! — Пашья двумя руками указала на брата. — Это же такая крипота, а мы хотим пропустить этот пункт?

Ианна пораженно вздохнула — все снова перевели на нее внимательный взгляд, и Пашья глядела умоляюще. Она явно хотела что-то обсудить.

— Ну хорошо, — согласилась Ианна. — Что насчет сообщения?

— Короче. Просто вдумайтесь, — зловещим голосом начала Пашья. — Во-первых, мы не просто земляне, а земляне с планеты версии сорок один! В приветствии написано было. И подземелья. Вы бы видели треды на эту тему. Люди говорят об этом, и я согласна с теорией. Мы вот-вот попадем в систему!

Михо немедленно издал протяжный стон. Как главная жертва увлечений его дорогой сестры, он сразу понял, о чем она говорила. Система. Ну как же.

Было ли это благословением, Михо точно сказать не мог (скорее всего, да), но Пашья с ним не жила и большую часть времени проводила в отцовском доме. Вообще история их знакомства наверняка вдохновила бы какого-нибудь именитого сценариста написать целый сериал о поисках, обидах и ночных звонках с незнакомого номера, на которые Михо никогда не отвечал. И даже при таких данных всем она умудрилась замучить его пересказами романов о системе. А точнее, системах, коих благодаря неисчерпаемой человеческой фантазии было очень много: система экстренного спасения для антагониста-моралиста, система квазарных стримов, системы для товарищей и коммунистов, система интенсивных приседаний для недавно воскресших, а еще, кажется, была система для седых и спортивных, — и это только те системы, которые Михо мог вспомнить не напрягаясь. Не стоило забывать, разумеется, и систему для братьев-неудачников, но Пашья только начала читать эту книгу, и Михо пока знал о ней очень мало.

Пашья этими системами бредила и постоянно спускала свои карманные деньги, которые выдавал ей отец, на официальные издания, а потом шла за карманными деньгами к Михо, чтобы не сильно голодать на переменах. 

Габи, который часто у Михо отирался и на некоторых пересказах присутствовал лично, тоже сообразил, о каких системах шла речь с задержкой на пару секунд.

Он неуверенно рассмеялся.

— Ты серьёзно?

Глаза Пашьи сверкнули маниакальным блеском.

— Абсолютно, — заверила она. — Для динозавров, — она посмотрела в сторону Русика — тот, будучи самым старшим в чате и по возрасту годящимся Пашье в отцы, согласно кивнул. — Поясняю: по моему мнению, в скором времени нам, как в игре, присудят разные классы — типа воин, маг, охотник — и навыки и отправят зачищать данжи — от монстров и враждебных разумных рас. Для чего именно, пока сказать не могу. Все истории о системах, которые я читала, заканчивались по-разному.

— Что такое данжи? — спросил Русик — он слушал очень внимательно, но, кажется, все равно понял не очень много.

— Подземелья, — пояснила Пашья. — Нейтральные территории с монстрами.

Русик многозначительно покивал.

— А игра не зря зовется “ПНД”, — хмыкнула Марика. — Безумие какое-то.

Ианна, впечатлившись объяснениями Пашьи, важно покивала.

— А ты… может… и права, — решила она наконец. И Михо снова простонал: самый кошмарный в его жизни тандем вновь готовился объединиться. — Мои друзья-спиритуалисты отмечают резкое открытие порталов по всему миру. Иностранные коллеги тоже писали об этом.

Дим молча уткнулся в телефоном, на котором подозрительно замелькали видео с котятами. Звук он предусмотрительно выключил.

Лёка, все это время сосредоточенно молчавший, наконец с сытым видом отстранился от своей тарелки и протянул вальяжно:

— А может, и права. Потому что в ином случае, я вообще никак не могу объяснить увиденное в “Четвёрочке”.