Цветок для Тьмы

«…и придет из-за холодного моря вьюга,

И принесет на черных крыльях стужу и смерть,

И погибнет все живое.

Лишь горный цветок уцелеет среди вымерзшей пустоши,

Не поддастся ледяному дыханию, а заберет его и превратит в ручьи животворящие,

Потянется к солнцу горячему, и запоют птицы, зазеленеют травы, возрадуются люди...»

Из утерянного древнего предания

***

— Принесла же нелегкая, — цедит сквозь зубы лорд. — Что ему понадобилось? Неужели что-то прознал?

Я сижу скорчившись у серой стены и стараюсь оставаться незаметной — все тело буквально стонет от боли, и новых побоев просто не выдержу.

— Что застыли? Скорее опускайте мост, открывайте ворота! — кричит лорд, а в голосе слышна паника. Я чувствую ее всем избитым телом, каждым измотанным нервом. Меня это радует и одновременно мучительно стыдно. Я не должна радоваться чьему-то страху, неуверенности. Это неправильно. Ашта дарит счастье и спокойствие, и я, ее дочь, должна нести их людям, но против всех впитанных в храме правил по телу разливается тепло. Может, визит неизвестного мне хайлорда хоть на какой-то время избавит от истязаний. — И девчонку поднимите. Приведите ее в порядок. Даст Великий Фарид, она сможет отвлечь хайлорда.

Перед глазами мелькает бордовая с белыми вставками кожа. Тот, кого лорд назвал Гаретом, с силой хватает меня под мышку и дергает так, что едва не отрывает руку.

— Вставай-ка, малышка. Тебе может выпасть великая честь — ублажать самого хайлорда Андеру. Разумеется, если сможешь ему понравиться. Давай-ка, сделаем из тебя красивую девочку.

Я ничего не понимаю. Что от меня хотят? Что они имеют в виду? Сила во мне до сих пор не раскрылась. Я ничего не могу сделать. Ни возродить, реку, ни пробудить растения. Своим танцем лишь помогала распускаться цветам, и то, только потому, что в храме есть верховная жрица, наполняющая его и землю вокруг магией Ашты.

Ног я почти не чувствую. Они дрожат и подгибаются. Если бы не удерживающая меня рука, то снова свалилась бы на камни.

— Что, милая? Понравился? Под меня хочешь? Я бы тоже не отказался, — Гарет жадно ощупывает меня взглядом. — Конечно, потрепанная с дороги. Но у тебя такие мягкие волосы, — ухватив прядь, он тянет ее, прикладывает к щеке и прикрывает глаза. — Ты пахнешь цветами. Так приятно. И кожа такая нежная, — отпустив волосы, хватает за горло и впечатывает в каменную стену. — Так легко сломать твою тонкую шейку, и тогда никому не достанешься. Вернешься к своей матери, в цветущие сады. Хочешь? Хочешь к маме, малышка? — он жарко дышит мне в лицо, и я отворачиваюсь от неприятного острого запаха. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — отпустив мою руку, Гарет хватает за подбородок и поворачивает меня к себе.

Боясь очередного удара, я поспешно распахиваю глаза.

Грубое, обветренное лицо так близко, что могу рассмотреть расчертившие его тонкие шрамы. Голодный взгляд шарит по мне, сухие губы быстро шевелятся.

— Хотя бы раз. Хоть один раз, пока никто не видит, — как в бреду повторяет Гарет, а я замираю.

Громкий щелчок и последующий скрип извещают, что крепостные ворота открываются.

Гарет вздрагивает, переводит взгляд с губ на глаза и багровеет. Становится почти в цвет своего дублета, в то время как серые радужки выцветают, словно исчезают.

— Не смей таращиться на меня своими ведьминскими глазами! — хрипит он. — Не смей околдовывать!

Он торопливо достает из кармана мятую, дурно пахнущую тряпицу и грубо вытирает мне лицо. Щека, стертая о лошадиный бок мгновенно отзывается жжением, скула и губа — болью, — а во рту чувствую соленый привкус крови.

— Надеюсь, ты не переживешь эту ночь, ведьма! Сдохнешь, и я больше никогда не увижу твоих распутных глаз!

От его слов я теряю дар речи. Не знаю, чем ему не понравились мои глаза — жрица всегда говорила, что они у меня очень красивые, как ночные цветы, — и не понравились настолько, что пожелал мне смерти.

Растерянно хлопаю ресницами.

В это время под цокот копыт, отражающийся от крепостных стен раскатистым эхо, в ворота въезжает всадник в темном плаще, а его лицо скрывает глубокий капюшон. Следом за всадником показывается и его свита, а потом вереница фургонов — да это целый караван.

— Хайлорд Форстер Андера, — подобострастно произносит лорд. — Рад видеть вас в моем скромном замке. Вы проездом или по делам? Надеюсь, окажете милость и погостите?

Лорд кланяется почти в пояс. И куда девалась его прежняя спесь? А я не могу отвести взгляд от незнакомца: развевающийся плащ, широкий разворот плеч, капюшон и странная притягательность, заставляющая вглядываться в спрятавшую лицо черноту тени — все это напоминает гостя, посетившего храм и предлагавшего жрице сделать его частью империи.

— Проездом по делам, — роняет незнакомец, и его негромкий голос задевает каждый нерв. — Рассчитываю на ваше гостеприимство. В этом краю крайне мало замков, а ночевать в шатре немного устал.

Одним слитым движением незнакомец спешивается и, судя по движению капюшона, осматривает двор.

Не отпуская шею, Гарет выталкивает меня вперед, еще и платье на плече дергает, заканчивая то, что начала безумная скачка — тонкая ткань рвется, оголяет плечо и часть груди.

Что он творит? Зачем?!

Прихватываю оторванный лоскуток и с силой прижимаю к себе. Этим и привлекаю внимание хайлорда.

— Кто это? — он медленно осматривает меня от ног до головы, задерживаясь на испачканном разорванном платье, растрепанных волосах, разбитых губах. — Что с ней?

— Сказала, что напали разбойники. Чудом добралась до крепостных ворот, просила укрытия и защиты, — лжет лорд, а меня от этого разрывает на части.

Больно невыносимо. Я дергаюсь, открываю рот, чтобы опровергнуть лживые слова, но скрип кожи рядом и то, как Гарет кладет руку на рукоять меча, заставляет молчать.

— Как не помочь бедняжке? — продолжает лгать лорд, а я еле сдерживаюсь, чтобы не закашляться — так жжет горло. — Возьму служанкой, не выгонять же ее.

— Служанкой? — глубокий голос буквально растекается по двору, оседает на коже ледяными крупинками. — Неплохое решение, — роняет хайлорд и отворачивается. Я невольно подаюсь к нему — вижу, что лорд его боится, значит, только он сможет защитить меня от новых побоев, но высокому лорду не до меня.

— Стой на месте, иначе пожалеешь, — Гарет хватает меня за руку и больно выкручивает. Я отступаю, склоняю голову, понимая, что помощи мне здесь ждать неоткуда. Никто не придет и не спасет меня от зверств лорда.

Видимо, это мое испытание, назначенное Аштой. Надо просто смириться. Но как же страшно и… холодно.

Обхватываю себя руками, стараясь прикрыть обнаженные плечи и сдержать дрожь. Меня словно окутывает зябким коконом. Если из-за него разбитая губа и воспаленная щека горят и болят меньше, то тонкое платье нисколько не защищает от холода, и он невидимыми ладонями скользит по всему телу.

Капюшон хайлорда едва заметно вздрагивает, но мужчина не оборачивается и продолжает разговор.

— Кстати, о слугах. Мы долгое время в пути, мои слуги и приближенные изрядно устали. Надеюсь, вы сможете устроить мою свиту с удобством, полагающимся их положению, а мне выделить кого-нибудь из своего штата для услужения? В качестве прислуги я предпочитаю женщин. Они более внимательные и чуткие. Надеюсь, вы учтете мои пожелания, лорд Бажир, — и едва заметное движение капюшона в мою сторону. Или мне все мерещится от усталости и голода? — А теперь, прошу проводить меня в покои. Я слишком устал. И не тяните с прислугой очень долго. Я хотел бы поскорее освежиться.

— Конечно, хайлорд Андера, — лорд Бажир склоняется в подобострастном поклоне, после чего распрямляется и, не скрывая злости, смотрит на меня. — Гарет, проводи его светлейшество в королевские покои. И новенькую служанку прихвати. Она будет прислуживать хайлорду.

— Но, мой лорд… — начинает Гарет, крепче стиснув мою руку.

— Ты меня не услышал? — высокомерно вскинув голову, цедит лорд Бажир. — Эта девушка будет прислуживать его светлейшеству. Проводи их.

— Как вам будет угодно, — Гарет склоняется перед лордом, а потом поворачивается и еще ниже кланяется хайлорду. — Прошу вас, — указывает на высокие окованные металлом двери в обращенном к нам угле треугольника.

При нашем появлении в просторном холле сразу же вспыхивают прикрепленные к стенам факелы и множат на каменном полу наши тени. Гигантские вепри из красного камня огромными клыками подпирают сводчатый потолок. Его центр, выложенный, как мозаикой, кроваво-красными и молочно-белыми стеклышками рассеивает бледный солнечный свет и создает ощущение, что потки крови льются на расположенную прямо под ним величественную статую того же вепря. Он выглядит так, будто вот-вот бросится. Может, если гость не желанный, то и бросится…

Жуткое зрелище.

Я невольно пячусь, не хочу приближаться к скалящейся зверюге, и натыкаюсь на хайлорда, следующего чуть позади Гарета. Плечо незамедлительно отзывается болью, словно ударилась об одну их каменных скульптур, и чувствую, как меня подхватывают такие же твердые и прохладные руки.

— Аккуратнее, — раздается над ухом и колкими иголками прокатывается по шее.

— Знай свое место, — Гарет дергает за руку так сильно, что едва не отрывает ее. Его голос тих, но в нем столько подавляемой злости, что уверена, если еще раз оступлюсь и посмею коснуться хайлорда, то руку мне все-таки оторвут.

Опускаю голову и стараюсь смотреть под ноги, чтобы больше не давать повода делать мне больно… да и скатывающиеся по щекам слезы в таком положении никто не увидит.

Слишком круто и слишком быстро изменилась моя жизнь от степенной размеренности храма до безумной скачки на лошади и побоев. Мне до сих пор не верится, что все происходит именно со мной. Кажется, что это дурной сон, и стоит проснуться, как рядом снова будет верховная жрица, укоряющая за опоздание на ритуальный танец встречи солнца.

Порывистый вздох нарушает стройный ритм чеканных шагов. Пропыленные бордовые сапоги перед моими глазами на миг замирают. Замираю и я, ожидая расплату за неуместное проявление тоски.

— Сюда, хайлорд, — сапоги со скрипом разворачиваются и снова шагают.

Спиной чувствую близость стужи. Ощущение странное — я знаю, что она есть, она близко, и при желании мужчины в капюшоне может наброситься в любой момент, но сейчас не чувствую ледяных касаний, будто их что-то сдерживает или отгораживает от меня.

Сначала не понимаю, куда мы идем — впереди одна сплошная стена, но при нашем приближении она рассеивается туманом и показывается арочный проход, украшенный лепниной в виде тех же клыков вепрей.

В просторном коридоре тоже зябко, шаги глушит толстый ковер, но я его почти не чувствую заледеневшими ступнями. Почему здесь так холодно?

Решаюсь поднять голову и осмотреться.

Здесь нет факелов, а вместо них каменные головы вепрей, и в их оскаленных пастях пляшет красно-оранжевое пламя, отчего клыки кажутся еще более острыми, и глаза светятся точно угли.

Страшно. Кажется, все ни смотрят на тебя, выжидая удобного момента, чтобы напасть. С трудом сдерживаю зябкую дрожь. Кошусь на Гарета — его лицо тоже напоминает каменную маску, а скользящие тени каждый раз меняют его выражение от отстраненного до убийственно-злого.

Я все-таки вздрагиваю, и жесткие пальцы еще сильнее стискивают мое запястье. Кажется, оно вот-вот сломается.

Неужели так боится, что я убегу? Но как это возможно? Здесь даже окон нет. Торопливо окидываю взглядом стены.

Хищно и опасно поблескивают лезвия развешанных мечей, топоров, секир. Под переменчивым светом пламени батальные сцены на гобеленах словно оживают. Я почти слышу звон, с которым скрещивается сталь, свист стрел, крики людей, чувствую соленый вкус крови на губах и… подступающий промозглый холод. Хочется сжаться, зажмуриться, зажать уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, но боюсь возвышающегося надо мной Гарета.

Признаться, вначале у меня была мысль сбежать, вернуться в храм, к жрице, но, после того, как за спиной захлопнулись тяжелые ворота крепости, я поняла — выйти отсюда смогу только, если на то будет желание лорда.

Если…

За что Ашта уготовила мне такую судьбу? Чем я перед ней провинилась?

Мысли уносятся на несколько дней назад. Туда, когда я еще была счастлива и беззаботна, когда танцевала в озере, собирала цветы и… подслушивала разговор жрицы с незнакомцем. Именно в тот день Ашта приняла решение о моей дальнейшей жизни. Вот такой жизни.

***

За несколько дней до этого

Я и сестры, такие же подкидыши неизвестного происхождения, заканчиваем танец плодородия и выходим из чистого, как и все здесь, горного озера. Тонкие, насквозь мокрые сорочки облепляют тело и совсем ничего не скрывают. Просвечивает даже плотно сомкнутый бутон, проявившийся внизу живота при инициации. Здесь он у всех такой. Верховная жрица говорит, что цветок обязательно распустится, когда для этого придет время, и тогда мы вступим в полную силу.

Пробужденные танцем юркие рыбки скользят между нами, из воды поднимаются на длинных стеблях цветы, а мы их собираем, чтобы поднести на алтарь нашей покровительнице Аште.

Дробный перестук лошадиных копыт заставляет всех замереть. Вот уже много лет, с тех пор, как наши земли попали во власть захватчиков и храмы Ашты отстояли собственную независимость, мы перестали видеть в окрестностях людей. Лишь изредка приходили караваны, разговаривали с главной жрицей и уводили одну их девушек, чтобы она стала женой в каком-нибудь из селений, расцвела и приносила на землю счастье, покой и плодородие не только растениям, но и людям, и животным.

Мы знали, что почти всех девушек, с проявившимся при инициации цветком, ждет такая же участь, несмотря на то, что жрицы неохотно отпускают нас в мир, только в тех случаях, когда другого выхода нет. Оставшиеся в храме девушки со временем становятся младшими жрицами, а те, кого Аша не благословила цветком — служанками.

Вместе со звонким цоканьем веет непривычной прохладой. В промокших сорочках становится очень холодно, но любопытство не дает покоя — что принесет неизвестный путник в наш уединенный храм?

Обхватив себя руками и зябко ежась, мы спешим к главному и единственному входу, через который должен въехать всадник.

Неужели пришло время расставаться с одной из сестер? И, судя по тому, что я еще не достигла возраста жрицы, а сестры — брачного, то расставаться придется именно со мной?..

Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться. Я привыкла к храму, к знакомым порядкам, к жрицам, но в то же время снедало любопытство — а что там, за храмовыми стенами?

Передав сестрам самые свежие, самые чистые, без единого темного пятнышка, цветы, я отправила их в храм, себе же взяла остальные и присела на невысокую каменную скамью, сделав вид, что раздергиваю стебли цветов на волокна, чтобы потом соткать из них ткань — самую нежную, самую тонкую и шелковистую, в холода согревающую, а в зной дающую прохладу. Эта ткань пользуется в городах большим спросом и позволяет нам удовлетворять все насущные потребности. Собственно, и сорочки, что сейчас на нас, сшиты из этой же ткани — текучей, словно вода, и очень-очень тонкой.

Жрица величественно подплывает к воротам, о которые уже грохочут кулаки всадника, и отпирает засов.

— Могу я ступить на священную землю Ашты? — холодно и совсем не почтительно спрашивает незнакомец.

— Мы всегда рады гостям с благими помыслами, — привычно-ласково отвечает жрица. Я никогда не слышала, чтобы она сердилась. Верховная жрица всегда была возвышенно-спокойна.

— Только с благими. Вы можете уделить мне несколько минут для разговора?

Несколько мгновений жрица колеблется и не сразу пропускает гостя, но наконец освобождает проход.

Дыхание перехватывает, когда вижу ступившего на храмовую землю мужчину — высокий, мощный, он перекрывает собой почти весь проход, а темная накидка, крыльями развевающаяся за спиной, превращает его в огромного страшного демона. Какой же маленькой рядом с ним выглядит верховная жрица в светло-розовом летящем платье, и как прямо она держит спину, давая понять, что не склонится, не покорится окутывающей незнакомца силе.

Расправив плечи, жрица уверено шагает к храму и… замечает меня. Она едва заметно вздрагивает, темно-синие глаза широко распахиваются, а губы и щеки бледнеют. Заинтересовавшись, почему она сбилась с шага, в мою сторону поворачивается и незнакомец.

— Элина, в храм, — непривычно сухо и отрывисто командует жрица.

Удивившись подобному тону, я вскакиваю, подхватываю ворох раздерганных на волокна стеблей и убегаю за белоснежный, устремившийся к небу храм, но перед этим ловлю брошенный из-под глубокого капюшона заинтересованный взгляд.

— Кто это? Зачем пришел? Забрать тебя из храма? — подлетают ко мне сестры.

— Не знаю, — досадливо отвечаю я. — Жрица меня отослала раньше, чем он что-то сказал. А пойдемте, подслушаем! — подмигиваю им.

Девушки удивленно распахивают глаза и отшатываются — не принято в нашем храме проявлять интерес к делам главной жрицы.

Конечно, мы все безоговорочно ей верим, знаем, что она не сделает ничего, что принесло бы вред храму и воспитанницам, но сейчас может решаться моя судьба.

Сестры продолжают жаться в углу, не решаясь последовать моему примеру, но пристально наблюдают, как я осторожно, едва касаясь босыми ногами пола, приближаюсь к приемной, где жрица как правило ведет беседы не только с посторонними, но и с нами.

— … насколько я помню, сиятельный, всем уцелевшим после войны храмам Аштры оставили их независимый статус, — слышу спокойный голос жрицы.

«Сиятельный»… Неужели, к нам пожаловал кто-то из имперской аристократии? Да, храм живет очень обособленно, но и до нас доходят слухи, например, с торговцами, а если обладаешь определенной любознательностью и смелостью, чтобы с ними пообщаться, можно узнать много чего интересного.

— На нас не распространяются законы империи, и вся власть здесь принадлежит мне, а не вашему императору, — продолжает жрица, но при упоминании императора ее голос едва заметно подрагивает.

— …да, я прекрасно помню, про ваши особенные условия, — голос гостя растекается густой патокой, обволакивает. Кажется, даже приклеивает к двери. По крайней мере, отойти не могу — слишком сильное любопытство — к чему ведет незнакомец? — Но женщинам сложно жить одним, без помощи…

— Мы справляемся, — прохладно обрывает его жрица.

— Конечно, справляетесь. Но зачем мужественно преодолевать трудности, если их можно переложить на плечи тех, кому по силам их преодолеть? Вам обеспечат безопасность, достойное существование, как положено жрицам Светлой Ашты.

— А взамен? — интересуется жрица, и с каждым словом ее тон становится все холоднее и холоднее.

— Свободный доступ к вашим воспитанницам. Чтобы каждый желающий мог взять их в жены в любую точку империи. Неужели вы не хотите счастья всем вашим девушкам?

— Этого не будет никогда, — голос жрицы жесткий и ломкий, будто лед на вершинах гор, из которых берут начало наши ручьи. — Ни одна воспитанница, а тем более жрица, не покинет стены храма по прихоти или приказу имперца.

— Мэделин, — голос гостя тоже стремительно холодеет. — Сейчас я стараюсь договориться с вами по-хорошему. Вы укрылись в горах, отгородились от всех высокими стенами, устроили здесь рай под облаками и совершенно не представляете, что творится внизу, на земле, — напористую речь гостя прерывает смешок жрицы. — Урожаи становятся все скуднее, скот болеет и гибнет, женщины не могут забеременеть, а те, кому удается, не в силах разродиться. Ваши девушки нужны стране.

— И кто же во всем это виноват? — ничуть не проникшись словами гостя, интересуется жрица. — Мы не вмешиваемся в дела империи, только оказываем посильную помощь тем, кто в ней нуждается и готов принять, к кому благоволит Ашта.

— Если вы не примете мое предложение, жрица Мэделин, мы можем действовать и по-плохому, и привести войска к вашим стенам.

— Войска против стайки девушек, защищенных только покровительством Ашты и молитвами? Действительно, храбрые воины, — слышу, как жрица усмехается и скрип дерева по камню — кажется, она поднимается из кресла. — В таком случае вы добьетесь лишь того, что храмы Ашты опустеют, а земля окончательно погибнет. Вы этого хотите? Потому что так и будет. Дочь Ашты нельзя ни к чему принудить. Благословение богини дается только добровольно.

— К Баргу ваше благословение! — рявкает гость. — Я всего лишь хочу, чтобы люди перестали голодать, земля снова стала плодородной, а люди не умирали так быстро.

— Это и есть благословение Светлой Ашты, — ласково, словно несмышленышу, объясняет жрица, — и насильно вы его не получите. Не получите, пока в ваших сердцах столько злобы, жадности, ненасытности. Просветлейте душой, и сами удивитесь, насколько изменится ваша жизнь.

— Упрямая женщина! — снова скрип и глухой удар о стену. Испуганно прикрываю рот, чтобы не вскрикнуть — неужели незнакомец презрел закон гостеприимства и поднял руку на жрицу? — Добьешься только того, что все ваши храмы сравняют с землей, а девчонок заберут и сделают рабынями. Этого хочешь?

— Мы не покинем храм.

— Останетесь под камнями?!

Ответом ему служит полнейшее молчание.

— Глупая упрямая женщина!

Незнакомец распахивает дверь раньше, чем я успеваю отскочить. На мгновение сбивается с широкого шага и сверлит меня взглядом из-под капюшона. Мне бы испугаться, но слова жрицы придают сил — я дочь Ашты и несу ее благословение! Вскидываю голову, расправляю плечи и не отвожу от мужчины упрямого взгляда.

— Дуреха, — хмыкает он. — Если в твоей головке есть хоть крупица разума, то беги, спасайся, пока сюда не ворвались мужчины.

— Вы не запугаете меня! — шепчу я, но мужчина уже проносится мимо, только плащ, взметнувшийся за его спиной темными крыльями, оглаживает лицо и плечи.

— Элина? Что ты здесь делаешь? — как ни в чем не бывало, из приемной грациозно выплывает жрица. — Отправляйся в свою комнату и не выходи, пока я не разрешу. Ты наказана, — как всегда спокойно говорит она, и по тону совершенно незаметно, что ей только угрожали.

Наказания следовало ожидать, и я без возражений покорно отправляюсь к себе.

Несколько дней я сидела в своей скромной, как и у сестер, комнатке. От нечего делать, измеряла ее шагами: двенадцать в длину — оказываюсь у высокого и узкого окна, через которое, если отодвинуть легкие шторы, можно увидеть цветущий сад; шесть в ширину — прохожу от небольшого столика, на котором лежат подготовленные для связывания волокна растений, к узкой кровати, застеленной белоснежным покрывалом, в ногах кровати небольшой шкаф — чтобы хранить мой скромный гардероб, больше и не нужен, — а с другой стороны ширма, отгораживающая подставку с глубоким тазом и кувшин с водой.

Несколько раз в день меня навещали сестры с едой и водой, присаживались на кровать и, сверкая любопытными глазами, расспрашивали — что же я такого услышала?

Я только отнекивалась. Не говорить же им, в самом деле, что того и гляди наш храм будет разрушен, а девушек превратят в рабынь, и тогда этот мир уже ничто не спасет.

У меня самой от таких мыслей внутри все дрожит и холодеет, не хватало еще сестер пугать раньше времени. Может, и обойдется все.

— Тебя верховная жрица вызывает! — в мою комнату врывается зарозовевшая Ялина и отрывает от унимающего тревогу сплетения растительных волокон. — Расскажешь потом!..

Бездумно киваю, откладываю получившуюся длинную нить и встаю. Покачиваюсь от волнения, но беру себя в руки — жрица ждать не любит.

Привычным, почти неслышным шагом, скольжу мимо таких же, как у меня, дверей, по лестнице вниз, обхожу непосредственно храмовую часть и приближаюсь к приемной, у дверей которой узнала столько нового.

Заммраюа. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и стучу.

— Элина? Заходи, — приглашает жрица. — Садись, — кивает на грубоватый, но очень удобный и мягкий, благодаря подушке, стул. — Я приняла решение о твоей дальнейшей судьбе.

Не обращая внимания на знакомые с детства шкафы, заполненные толстыми томами с делами храма, я неотрывно смотрю на сплетенные и побелевшие от напряжения пальцы жрицы.

— Ты все слышала и знаешь, какую судьбу нам уготовили имперцы. Но они сами себя погубят, — жестко усмехается она. Я ни разу не видела на лице всегда доброй и мягкой жрицы такого сурового выражения. — Как только исчезнет последняя жрица, Ашта уйдет из этого мира, и придет вечный холод, но я хочу сберечь тебя…

Жрица молчит и до хруста сжимает пальцы. Я тоже молчу и жду. От напряжения виски начинает ломить, но я терпеливо сижу.

— Ты выйдешь замуж.

Что?!

Даже зная, что рано или поздно это произойдет, я теряю дар речи, а рукой невольно прикрываю горло, будто защищаюсь.

— Я долго молилась Светлой Аште, чтобы она просветила меня, помогла найти выход, и она это сделала. Не далее, как вчера, приехали послы из Вармы. Ты не знаешь, — отмахивается она, видя мое недоумение. — Эта провинция находится далеко на юге. В ближайших к ним храмах нет подходящих воспитанниц, а им необходима дочь Ашты. Дела в селении совсем плохи, и без нас все могут умереть от голода. Хорошее в этом то, что Варма далека от столицы, и почти нет шансов встретить там кого-то из имперцев, а плохо… Не приехал жених, только послы, поэтому нет возможности проверить его на благосклонность Ашты, — жрица поднимается со своего кресла, обходит стол и опускает руку на мою гудящую от новостей голову. — Девочка моя, я желаю тебе только хорошего. Там тебя не достанут имперцы, а жених… Уверена, если бы не крайняя нужда, то они не приехали бы так далеко. Знай, что против твоей воли никто ничего не сможет сделать. Благословление Ашты дается только добровольно, — повторяет она, сказанное имперцу. — Если совсем сердце не будет лежать, станешь жить одна, без раскрытых сил, но даже так сможешь помогать людям. Все же, будет лучше, если постараешься принять свою судьбу и будущего мужа.

— А могу?.. Могу я вернуться, если не смогу жить с мужем? — стараясь не расплакаться, спрашиваю я.

Поглаживающая мои волосы рука замирает, замирает и мое сердце.

— К сожалению, нет, — тихо отвечает жрица. — Как только завершится свадебный обряд, ты будешь принадлежать мужу, а не храму.

— А если… если откажусь выходить замуж? — голос звучит едва слышно. Я рассчитывала, что поселюсь с мужем в ближайшем к храму селении, буду навещать сестер во время праздников, когда сюда пускают обычных людей, а вместо этого меня отсылают неизвестно куда. Вокруг будут чужие люди, незнакомые порядки.

— К сожалению, нет, девочка моя, — голос жрицы тоже срывается. — Наша обязанность помогать людям. Для этого мы существуем.

Чего-то подобного я и ожидала, но в груди все равно холодно и больно.

Чувствую легкое прикосновение к макушке — кажется, жрица только что меня поцеловала.

— А что будет с вами? — всхлипываю я.

— За нас не переживай, — отрезает жрица. — Ни одна жрица и ни одна дочь Ашты не достанутся имперцам.

Вот так.

***

И вот, по прошествии пары дней, я выходила из ворот в сопровождении нескольких мужчин и одной женщины-магички. На сердце тяжело, но я старалась не показывать этого и улыбаться. Сестры радовались, закидывали меня цветочными лепестками и семенами для легкой и счастливой жизни. Уверена, ждут не дождутся, когда сами пойдут к воротам, а я вспоминала, как сама так же провожала сестер. Было ли у них тоже тяжело на сердце?

Ветер трепал подол моего свадебного платья из тонкой ткани, украшенной искусной вышивкой, проникал под высокие, до бедер, разрезы, в которых виднелись легкие шаровары. Длинная, прикрывающая лицо вуаль тоже еда не улетала, подхваченная внезапным порывом, удерживало ее лишь украшение на голове из блестящих цепочек и сверкающих прозрачных камней.

Дочери Ашты выходят замуж в своих одеждах, а чтобы в дороге они не измялись и не испачкались, ко мне как раз и приставлена женщина-магичка.

Я поднялась по ступеньке в экипаж, за мной последовала и женщина, после чего дверь захлопнулась — видимо, к невесте больше никого не допускают.

Судя по перестуку копыт, мужчины обступили экипаж плотным кольцом, и мы двинулись с места.

Слезы накатывали, но я держалась, даже не оглядывалась на остающийся позади храм, заменивший мне дом и семью.

— Меня зовут Эстель, и я счастлива сопровождать дочь Ашты. Как же я рада, что верховная жрица вняла мольбам и позволила одной из своих воспитанниц возродить наши земли. Вам у нас очень понравится. У нас намного теплее, чем здесь, больше солнца, а вместе с вами придут и дожди. Поверьте, вас все ждут с большим нетерпением. Вас все полюбят. Вы будете счастливы.

Магичка болтала всю дорогу, расписывая прелести нового места жизни, моего будущего мужа, его семьи, доброжелательности людей.

Я почти ничего не слышала, в ушах все еще звучали слова имперца о том, что все храмы буду разрушены, и слезы медленно стекали по лицу. Хорошо, что под вуалью этого не видно, не хотелось бы расстраивать такую хорошую женщину.

Не знаю, сколько мы ехали, но казалось, что очень долго. Эстель предлагала мне фрукты, бутерброды, но я только пила воду. Есть не хотелось. Лишь когда начало темнеть, мы остановились на постоялом дворе, где для меня и Эстель выделили отдельную комнату, куда подали и ужин.

Наконец-то я с облегчением сняла с голову украшение и вуаль.

— Какая же вы хорошенькая! — всплеснула руками Эстель. — И какая юная!

А я чувствовала себя увядшим цветком. Кажется, что я вся пропыленная, измятая, а уж в том, что измучена до крайней степени — в этом уверена.

— Сейчас-сейчас, быстренько приведем вас в порядок, покушайте, и отдыхать, — хлопотала она вокруг меня.

Несколько взмахов руками, меня овеял прохладный ветерок, и почувствовала, что кожа, волосы, платье стали чистыми и свежими.

После ужина я просто упала на кровать, и глаза сами собой захлопнулись, а Эстель охраняла меня, как самую большую драгоценность. Впрочем, если уже заехали в такую даль за дочерью Ашты, то положение у них в самом деле критическое, и я действительно представляюсь единственной спасительницей, а потому и драгоценностью.

Хватит хандрить. Люди надеются на меня, а я должна принять свою судьбу, полюбить мужа, раскрыть силу и помочь всем, чем смогу.

С этими правильными мыслями я и провалилась в сон… слишком короткий.

Утро по моему мнению наступило слишком рано. Быстрый завтрак, Эстель снова закрепила на моей голове вуаль, скрывающую лицо от любопытных взглядов, помогла надеть украшение, и мы снова пустились в путь.

Видимо, вчерашняя установка действовала, и я уже не так сильно грустила по оставленному храму и сестрам, прониклась путешествием, немного сдвинула легкие занавеси и выглянула из окна экипажа.

Города мы объезжали, но я все равно видела окружающие их массивные стены, высокие, сверкающие под солнцем шпили и невероятно длинную вереницу людей, исчезавшую в огромных распахнутых воротах, как в черном ненасытном зеве. Как же они все там помещались?

Нет, я тогда нисколько не жалела, что всю жизнь провела в обособленном в храме. Там простор, свежий воздух, а не суетная толчея.

Зато между городами радовали простором необъятные поля, густые леса, быстрые реки и приютившиеся на их берегах живописные деревушки. Вот в таком месте я и хотела бы жить, но вряд ли здесь нужна моя помощь — слишком все безмятежное, излучает сытость и довольство. Наверняка, здесь уже живет одна из дочерей Ашты и очень счастлива.

Но чем дольше длилось наше путешествие, тем безрадостней становилась картина: обмельчавшие мутные реки, высохшие, неухоженные поля, редкие кривые деревья гнулись под резкими порывами ветра, нищие вдоль дорогие просили подаяния, но у меня ничего не было, кроме украшения на голове, а его я отдать не могла. В нем часть силы Ашты.

Экипаж все чаще подбрасывало на неровностях, заброшенные поля сменялись каменистыми пустырями, а вдалеке виднелись черные громадины гор, вспарывавшие пронзительно синее небо острыми пиками вершин. Они надвигались, нависали над нами, заслоняя солнечный свет и набрасывая свою тень.

Лошади ехали медленнее, а из-под их копыт срывались и с шуршанием катились к нам довольно крупные камни.

— Ну вот, минуем этот перевал, спустимся в долину и там увидите своего суженого, — удовлетворенно и немного устало говорит Эстель, тоже выглядывая в окно, а я не могу отвести взгляд от отвесно поднимающихся к небу скал. Они словно смыкаются над головой.

Страшно и завораживающе.

Я никогда прежде не видела таких гор.

Да, наш храм тоже находится высоко, но он стоит на одном из пологих холмов, словно на груди матери. Там ощущаешь себя защищенным, беззаботным, здесь же во всем чувствуется угроза и мощь.

Ущелье наполняется лошадиным топотом, ржанием и мужскими голосами. Они отражаются от скал, множатся, дробятся и ссыпаются на дорогу каменной крошкой.

Я подальше высовываюсь в окно, стараясь рассмотреть путников.

— Элина, прячьтесь, — Эстель хватает меня за руку и тащит вглубь экипажа, а тем временем появляются всадники — все затянутые в кожу, на лоснящихся лошадях с непонятными штуками в руках. — Скорее, пока они вас не увидели!

— Но на нас никто не посмеет напасть, — спокойно возражаю я. — Я же дочь Ашты. Они не посмеют прогневить богиню. А что это у них в руках? — задаю интересующий меня вопрос.

— Это арбалеты, — один из всадников подъезжает к моему окну и показывает на деревянное устройство, похожее на серп месяца с перекладиной, приделанной к его вогнутой части. Эстель только со стоном откидывается на спинку экипажа. — А это луки, — незнакомец показывает на еще одну, более тонкую штуку, но тоже очень похожую на молодой месяц. — А вы… — он внимательно изучает… мою вуаль. — Как я понимаю у нас свадьба?

— Да, — киваю я. — Я еду на свою свадьбу.

— Прекрасно! — всадник звонко хлопает себя по мощному, затянутому в бордовую кожу бедру. — Просто замечательно! Давно у нас не было такого великолепного события.

— Благородные леди, позвольте сопроводить вас до места назначения, а то дороги нынче неспокойны.

Я смотрю на Эстель, она нервно кусает губы и ломает пальцы. Не похоже, чтобы она желала дополнительной охраны.

— У нас уже есть сопровождение, но спасибо за предложение, благородные лорды, — улыбаюсь я. Хоть из-под вуали и не видно, но по голосу же слышно дружелюбие.

— Нет-нет, я настаиваю, — возражает незнакомец и как-то совсем незаметно оттирает нашу охрану.

Вот так просто?

— Почему они так себя ведут? — удивленно смотрю на Эстель, но она прячет от меня взгляд.

— Ничего-ничего, — бормочет она, взяв мои руки в свои и поглаживая. — Все образуется. Вернетесь к мужу, и заживете, будто ничего не было. Он хороший. Не будет вас попрекать, ведь от вас ничего не зависит…

Что она такое говорит? Как это от меня ничего не зависит? А их благополучие? Ведь для этого меня и забрали из храма.

Странная эта Эстель. Может, нервничает перед предстоящей свадьбой?

Со значительно увеличившимся сопровождением мы приближаемся к селению, где нас встречает свадебная процессия. Я выглядываю из-за занавески, стараясь не обращать внимания на заинтересованные взгляды, и пытаюсь высмотреть своего будущего мужа.

Процессия замирает, удивленная увеличившейся охраной. Вперед выступает седовласый, но еще крепкий мужчина. Мазнув внимательным взглядом по карете и приоткрытым в моем окне шторкам, он расправляет плечи подходит к всадникам.

Неужели это и есть мой жених? Такой старый? Впрочем, какое это имеет значение, если после свадебного обряда мой цветок распустится, и я смогу спасти всех этих людей? Ведь для этого меня и привезли из храма.

— Кто вы такие? И почему окружаете карету с невестой моего сына?

Значит, я не за него выхожу замуж, а за его сына? С новым интересом рассматриваю пеструю процессию, но до сих пор не могу понять кто же мой будущий муж.

— А ты не узнаешь? — все тот же мужчина, что навязал нам свою охрану, выезжает вперед и легко, словно он ничего не весит, поднимает арбалет. — Не узнаешь своего лорда? Видимо, мы слишком редко наведываемся в вашу глушь, скоро вообще решите, что можете жить, как хотите.

Седовласый мужчина бледнеет, становится таким же, как моя вуаль, падает на колени и утыкается лицом прямо в каменную крошку.

— Простите, ваша милость! Вы действительно нечасто снисходите до визита в столь отдаленные земли. Простите, что не признали, — все это он говорит, не поднимая головы.

Смотрю с любопытством. Интересные здесь порядки, в храме я только перед Аштой вставала на колени, а здесь поклоняются смертным.

— Ну так что, пригласишь своего лорда на свадьбу? — незнакомец склоняется к стоящему на коленях мужчине, и его кожаный колет угрожающе скрипит. Ты же знаешь, лорд никогда не скупится на подарки.

Что-то мне совсем не нравится его ухмылка.

— Конечно, ваша милость. Мы будем счастливы видеть вас на нашем празднике, но стоит ли так себя утруждать? Мы находимся так далеко от вашего замка, у вас, наверное, много неотложных дел.

— Ради такой невесты, — мужчина оборачивается и так пристально смотрит на меня, что, кажется, может видеть сквозь вуаль. Я отпускаю занавеску и откидываюсь на подушки сиденья. — Можно отложить другие дела. Мы приедем к концу церемонии. Не заканчивайте без нас.

Раздается громкий хохот, но его перекрывает скрип камней под копытами, ржание лошадей и ритмичный цокот.

— Это ведь хорошо, когда лорд присутствует на свадьбе? — неуверенно уточняю я.

Эстель снисходительно на меня смотрит, потом вздыхает.

— Ты ведь никогда не покидала храм?

Я качаю головой.

Эстель отирает покрытый испариной лоб и отводит глаза.

— Да, это хорошо. Лорд редко присутствует на местных свадьбах, но когда появляется, то богато одаривает молодоженов.

— Тогда, я рада, что он будет присутствовать на нашей свадьбе, — улыбаюсь я, а Эстель только грустно качает головой.

— Поехали! Что встали? — я больше не выглядываю из окна, но по голосу узнаю седовласого отца моего будущего мужа, и почему-то в его интонациях не слышится радости. Хотя, что, собственно, плохого произошло? Вот-вот состоится свадьба, в их семью войдет дочь Ашты, что само по себе как благословение, к тому же лорд обещал дорогие подарки, так почему он недоволен?

Наш экипаж вздрагивает и снова катится по каменистой дороге.

Я пытаюсь выяснить у Эстель причину недовольства, но она отмалчивается или переводит разговор на другую тему.

Но ведь не может быть, чтобы он огорчился из-за меня?

Конечно, нет!

Такие, как я, — это подарок Богини, а не повод для печали. Наверное, у него какие-то другие причины для огорчений, никак не связанные со мной.

Я прекращаю допытываться и откидываюсь на подушки.

Мы выезжаем из ущелья, оказываемся в иссушенной солнцем долине, и я снова припадаю к окну. Дочь Ашты здесь точно не помешает, и они еще слишком медлили, еще немного, и земля стала бы полностью непригодной для проживания.

Впереди виднеется россыпь низких домом, окруженная стеной из спрессованного песка.

— Мы уже на месте? На месте? — взволнованно наклоняюсь к Эстель. Совсем скоро пройдет свадебная церемония, после которой распустится мой цветок — ведь жрица ясно сказала, что это происходит после замужества — и я смогу заняться возрождением здешней земли. От нетерпения у меня даже мурашки бегут по коже.

— Да, на месте, — тихо подтверждает Эстель. Вот только она почему-то совсем этому не рада, даже плечи печально опускаются, и от носа к губам пролегают глубокие складки.

По извилистым улочкам селения мы доезжаем до храма Рассвета.

Розовые, будто светящиеся изнутри колонны увиты гирляндами свежих цветов, а на поддерживаемой ими остроконечной крыше трепещут на ветру разноцветные ленты.

Перед ступенями входа, на дорожке из светло-лиловых лепестков стоит худощавый юноша примерно моего возраста в традиционно-белых свадебных одеждах, символизирующих чистоту помыслов.

Он нерешительно улыбается, когда его отец открывает дверцу экипажа и помогает мне выйти, нервно теребит жемчужные браслеты на запястьях и… это отблески колонн, или жених краснеет под моими взглядом?

Пока медленно приближаемся к ступеням, выстроившиеся вдоль дрожки мужчины, женщины и дети осыпают меня теми же светло-лиловыми душистыми лепестками.

Из-за предстоящего торжества из храма вынесли каменные трубки разной длины, и теперь ветер, попадая в них, выводит торжественную мелодию.

Под нее отец жениха и подводит меня к будущему мужу, вкладывает мою руку в его, и мы поднимаемся по ступенькам, к поджидающему нас жрецу, чье розовое одеяние почти сливается с колоннами храма.

От терпкого аромата цветов, курящихся благовоний, непрекращающейся мелодии ветра и мельтешения ярких лент у меня немного кружится голова. Стараясь не упасть, я слушаю слова клятвы, повторяю их, клянусь принадлежать мужу душой и телом, во всем слушаться и уважать.

Жрец распутывает нить жемчуга на руке жениха и, окончательно не снимая, обвивает мое запястье, бормочет слова молитвы, прося богов подарить нам много детей.

— Теперь вы муж и жена. Можете скрепить союз поцелуем, — заканчивает жрец.

Я прислушиваюсь к себе, жду, когда цветок на животе наполнится силой и раскроется, ведь свадебная церемония прошла, я замужем, значит должна прийти сила, но почему-то ничего не происходит. Может, я какая-то неправильная жрица? Неужели не смогу помочь этим людям?

Тем временем жених, розовый, как восходящее солнце, дрожащими пальцами подхватывает мою вуаль, но не успевает поднять, когда за нашими спинами раздается глухой перестук копыт.

— Стойте! — зычный голос перекрывает музыку ветра. — Поцелуи подождут.

Жрец недоуменно поднимает голову и отступает, скрываясь за алтарем. Все более громкий ропот накатывает тревожной волной, мы с мужем оборачиваемся и с удивлением видим, как на ступени храма прямо на лошади въезжает тот самый незнакомец в бордовой коже, который встретился нам в ущелье.

— Я ваш лорд, и я приехал истребовать свое законное право первой ночи, — лорд направляет лошадь прямо на моего мужа. Он отшатывается и беспомощно смотрит на отца, а тот смотрит то свирепо на всадника, то жадно на меня. — Ну что, прокатимся, красавица?

То есть, сегодняшнюю ночь я проведу вместе с ним? Но зачем? Его землям тоже нужна помощь дочери Ашты? Я бы рада помочь, но мои силы почему-то не раскрылись.

Я теряюсь под сверкающим взглядом, скользящим по моему платью, но лорд не ждет моего ответа. Оставаясь в седле, он наклоняется, обхватывает меня поперек живота, поднимает и перекидывает через спину лошади.

Не ожидая ничего подобного, я вскрикиваю, терпкий запах лошади щекочет ноздри, я поднимаю голову и вопросительно смотрю на отводящего глаза жениха.

— Хороша, — широкая ладонь звонко опускается на мою попу и обжигает болью.

На глазах выступают слезы. Я ничего не понимаю, что происходит, за что со мной так? Вот только никто не торопится объяснять.

Длинная вуаль благодаря заколкам еще удерживается на волосах, но соскальзывает со спины и волочится по плитам храма. Подаренное верховной жрицей украшение едва не слетает с головы и цепляется за выбившиеся из-под вуали волосы.

Я почти касаюсь лицом терпкой и влажной шкуры, это неприятно, пытаюсь отвернуться, устроиться поудобнее, рука всадника отпускает мою ягодицу и припечатывает поясницу.

— Не дергайся, малышка, скоро будем на месте.

Вроде бы, это обещание должно бы успокоить, но мне все равно тревожно. Почему незнакомец, назвавший себя лордом, так легко увез меня с собственной свадьбы? Жрица обещала, что меня никто и ни к чему не сможет принудить, почему покровительство Ашты меня не защищает?

С глухим перестуком копыт лощадь спускается по усыпанным цветами ступенькам к поджидающей своего лорда свите — никто, кроме него не решился на подобное святотатство — въехать на лошади в храм Рассвета.

— За мной! — едва закончились ступени, крикнул лорд, захохотал и пришпорил лошадь.

Взметнулись яркие лепестки, ветром раздуло мою вуаль, застилая удаляющийся храм, моего жениха, его отца, гостей, словно отделяя меня от них.

Я трясусь на лошадиной спине. Каждое движение отдается болью в спине и животе. От того, что удерживаю голову, шея затекает, и больше нет сил. Голова повисает, и все, что могу сделать — это только повернуться щекой к потному боку несущегося коня.

От постоянных ударов ее вскоре начинает саднить, короткая шерсть лезет в глаза, на губах ощущаю терпкий вкус.

Мне больно, плохо, кружится голова. Я мечтаю, чтобы это поскорее закончилось.

Пытаюсь повернуться, хоть что-то сделать, чтобы все тело так не болело, чтобы голова не кружилась, и сразу же жесткие пальцы впиваются в шею сзади.

— Что же ты все вертишься? Разве тебя не учили, что женщина должна быть покорной? Так я тебя научу. Станешь шелковой, муж еще спасибо скажет, что приструнил тебя, — он снова смеется и сильнее сдавливает шею.

Перед глазами все размывается, и я проваливаюсь в темноту.

Ощущения возвращаются неохотно.

Цоканье копыт становится воде как более громким, звонким, или мне это только кажется. Вместо привычного запаха пыльной дороги, деревьев, полей сухого и опасного — каменных отвесов гор, в нос ударяет что-то резкое, неприятное. Шум и гвалт нарастает, режет уши, пока резкий трубный звук едва не оглушает. Я вздрагиваю и с трудом поднимаю налившиеся тяжестью веки.

— Очухалась, наконец! Вовремя! — раздается надо мной глумливый голос, и тяжелая ладонь снова охаживает спину и ниже.

Пытаюсь повернуть голову, потому что ударяющаяся о бок лошади щека уже горит.

— Да не ерзай ты, Уже почти приехали, ладонь снова ударяет по спине, выбивая из меня воздух.

С губ срывается слабый стон, но вижу возвышающиеся над нами серые стены и надеюсь, что мучительное путешествие близится к концу.

С громким скрипом опускается подъемный мост, поднимается массивная решетка, медленно отворяются ворота из толстого, обитого металлом дерева, а лошадь ступает на перекинутый через ров мост.

От разверзшейся под нами глубины, ощерившейся острыми, обожженными кольями, голова у меня кружится еще сильнее. Было бы во что — вцепилась бы изо всех сил, так страшны раскачивающиеся в такт лошадиному шагу острия, но мне остается только безвольно висеть и надеяться на милость своего похитителя.

Чтобы не видеть всего этого, крепко зажмуриваюсь.

— Вот мы и на месте. Рада, милая?

Неужели это ко мне так обращаются?

Не успеваю ничего понять, как сильные руки стаскивают меня со спины лошади, не упустив возможности ощупать живот и грудь, и ставят на неровные и грязноваты камни.

— Как вам моя добыча? — лорд довольно щурится и скрипит кожаным колетом.

Я добыча?

Вздрагиваю, осматриваюсь.

Высокая стена скрывает страшный ров. Тяжелые двери снова закрыты. Вокруг меня и лорда спешивается его свита, а высокая башня над нами вспарывает небо остроконечной крышей и нависает, будто хочет раздавить. Она же служит входом в крепость, построенную в форме треугольника. На остальных двух углах тоже возвышаются башни с трепещущими над ними багровыми стягами, а соединяют их серые неприветливые стены с узкими окнами-бойницами. Не дворец лорда, а настоящая военная крепость, и после простора холмов я действительно чувствую себя здесь как в клетке.

— Хороша, нечего сказать! Отличная добыча, — к лорду подходит еще один мужчина. На голову выше его и раза так в два шире в плечах. Его бордовый кожаный дублет разбавляют когда-то белые, а сейчас грязно-серые вставки. Кто-то из приближенных? — Только давай, избавим ее от этой тряпки, чтобы как следует рассмотреть.

Я даже не успеваю дернуться, когда одним широким шагом мужчина оказывается рядом и сдергивает с моей головы вуаль, выдирая из волос заколки.

Невольно вскрикиваю, хватаюсь за голову — ощущение, будто с нее сняли кожу.

Одновременно с моим вскриком раздается удивленный возглас.

— Вот это волосы! — все тот же мужчина ловит прядь моих волос, приподнимает и поворачивает ладонь так, чтобы по волосам скользили неяркие солнечные лучи. — Они же как вода! Текучие, мерцающие. Это что, правда, дочь Ашты? Поделишься?

Не совсем понимаю, о чем они говорят, но мысленно молюсь Аште, прошу спасти, защитить меня от незнакомых и страшных мужчин. Свадебная церемония не раскрыла во мне силы, а если не сделаю то, для чего меня сюда привезли, то гнев этих мужчин может быть опасным.

Не знаю, в чем проявляется покровительство Ашты, но пока она не мешала увезти меня с собственной свадьбы. И очень надеюсь, что защитит хотя бы от побоев. На меня никто ни разу за всю мою жизнь не поднимал руку, и сейчас я очень боюсь. Даже испарина выступает на лбу и под легким платьем, несмотря на то, что здесь весьма прохладно.

— Гарет, убери руки от моей добычи! — рявкает лорд, и мужчина сразу отходит. — Если она мне понравится, то обязательно поделюсь, — обещает он и громко хохочет.

— А если нет? — вкрадчиво интересуется Гарет.

— Тогда зачем она тебе? Выпорем и отправим ублажать дурака-мужа. Подданных полезно оделять милостью лорда. Пусть забирает объедки с нашего стола, — и снова громко хохочет, будто над очень удачной шуткой.

Отсмеявшись, он снова хватает меня за шею, притягивает к себе, наклоняется, пытается коснуться губ — зачем? — но замирает, будто наталкивается на преграду.

— Сопротивляешься? Как смеешь, мелкая дрянь? Кто ты и кто я? — взвивается лорд, отпускает шею, накручивает на руку мои волосы, притягивая ближе к себе.

О каком сопротивлении он говорит? Я едва стою, так сильно меня трясет, а перед глазами все мутится от слез и боли.

Хлесткий удар по щеке оглушает и ослепляет.

Ашта, за что? Чем я тебя прогневила?

Земля уходит из-под ног, а голова ударяется обо что-то очень твердое.

В ушах гудит так громко, что вибрация прокатывается по всему телу и болезненно отзывается в голове. Потом понимаю, что звук не внутри меня, он доносится из-за стены — протяжный стон трубы.

— Герб хайлорда Андеры, — сквозь гул слышу незнакомый голос.

— Принесла же нелегкая, — цедит сквозь зубы лорд. — Что ему понадобилось? Неужели что-то прознал?

Я сижу скорчившись у серой стены и стараюсь оставаться незаметной — все тело буквально стонет от боли, и новых побоев просто не выдержу.

— Что застыли? Скорее опускайте мост, открывайте ворота! — кричит лорд, а в голосе слышна паника. Я чувствую ее всем избитым телом, каждым измотанным нервом. Меня это радует и одновременно мучительно стыдно. Я не должна радоваться чьему-то страху, неуверенности. Это неправильно. Ашта дарит счастье и спокойствие, и я, ее дочь, должна нести их людям, но против всех впитанных в храме правил, по телу разливается тепло. Может, визит неизвестного мне хайлорда хоть на какой-то время избавит от истязаний. — И девчонку поднимите. Приведите ее в порядок. Даст Великий Фарид, она сможет отвлечь хайлорда.

Перед глазами мелькает бордовая с белыми вставками кожа. Тот, кого лорд назвал Гаретом, с силой хватает меня под мышку и дергает так, что едва не отрывает руку.

— Вставай-ка, малышка. Тебе может выпасть великая честь — ублажать самого хайлорда Андеру. Разумеется, если сможешь ему понравиться. Давай-ка, сделаем из тебя красивую девочку.

Я ничего не понимаю. Что от меня хотят? Что они имеют в виду? Сила во мне до сих пор не раскрылась. Я ничего не могу сделать. Ни возродить, реку, ни пробудить растения. Своим танцем лишь помогала распускаться цветам, и то, только потому, что в храме есть верховная жрица, наполняющая его и землю вокруг магией Ашты.

Ног я почти не чувствую. Они дрожат и подгибаются. Если бы не удерживающая меня рука, то снова свалилась бы на камни.

— Что, милая? Понравился? Под меня хочешь? Я бы тоже не отказался, — Гарет жадно ощупывает меня взглядом. — Конечно, потрепанная с дороги. Но у тебя такие мягкие волосы, — ухватив прядь, он тянет ее, прикладывает к щеке и прикрывает глаза. — Ты пахнешь цветами. Так приятно. И кожа такая нежная, — отпустив волосы, хватает за горло и впечатывает в каменную стену. — Так легко сломать твою тонкую шейку, и тогда никому не достанешься. Вернешься к своей матери, в цветущие сады. Хочешь? Хочешь к маме, малышка? — он жарко дышит мне в лицо, и я отворачиваюсь от неприятного острого запаха. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — отпустив мою руку, Гарет хватает за подбородок и поворачивает меня к себе.

Боясь очередного удара, я поспешно распахиваю глаза.

Грубое, обветренное лицо так близко, что могу рассмотреть расчертившие его тонкие шрамы. Голодный взгляд шарит по мне, сухие губы быстро шевелятся.

— Хотя бы раз. Хоть один раз, пока никто не видит, — как в бреду повторяет Гарет, а я замираю.

Громкий щелчок и последующий скрип извещают, что крепостные ворота открываются.

Гарет вздрагивает, переводит взгляд с губ на глаза и багровеет. Становится почти в цвет своего дублета, в то время как серые глаза выцветают, словно исчезают.

— Не смей таращиться на меня своими ведьминскими глазами! — хрипит он. — Не смей околдовывать!

Он торопливо достает из кармана мятую, дурно пахнущую тряпицу и грубо вытирает мне лицо. Щека, стертая о лошадиный бок мгновенно отзывается жжением, скула и губа — болью, а во рту чувствую соленый привкус крови.

— Надеюсь, ты не переживешь эту ночь, ведьма! Сдохнешь, и я больше никогда не увижу твоих распутных глаз!

От его слов я теряю дар речи. Не знаю, чем ему не понравились мои глаза — жрица всегда говорила, что они у меня очень красивые, как ночные цветы, — и не понравились настолько, что пожелал мне смерти.

Растерянно хлопаю ресницами.

В это время под цокот копыт, отражающийся от крепостных стен раскатистым эхо, в ворота въезжает всадник в темном плаще, а его лицо скрывает глубокий капюшон. Следом за всадником показывается и его свита, а потом вереница фургонов — да это целый караван.

— Хайлорд Форстер Андера, — подобострастно произносит лорд. — Рад видеть вас в моем скромном замке. Вы проездом или по делам? Надеюсь, окажете милость и погостите?

Лорд кланяется почти в пояс. И куда девалась его прежняя спесь? А я не могу отвести взгляд от незнакомца: развевающийся плащ, широкий разворот плеч, капюшон и странная притягательность, заставляющая вглядываться в спрятавшую лицо черноту тени — все это напоминает гостя, посетившего храм и предлагавшего жрице сделать его частью империи.

— Проездом по делам, — роняет незнакомец, и его негромкий голос задевает каждый нерв. — Рассчитываю на ваше гостеприимство. В этом краю крайне мало замков, а ночевать в шатре немного устал.

Одним слитым движением незнакомец спешивается и, судя по движению капюшона, осматривает двор.

Не отпуская шею, Гарет выталкивает меня вперед, еще и платье на плече дергает, заканчивая то, что начала безумная скачка — тонкая ткань рвется, оголяет плечо и часть груди.

Что он творит? Зачем?!

Прихватываю оторванный лоскуток и с силой прижимаю к себе. Этим и привлекаю внимание хайлорда.

— Кто это? — он медленно осматривает меня от ног до головы, задерживаясь на испачканном разорванном платье, растрепанных волосах, разбитых губах. — Что с ней?

— Сказала, что напали разбойники. Чудом добралась до крепостных ворот, просила укрытия и защиты, — лжет лорд, а меня от этого разрывает на части.

Больно невыносимо. Я дергаюсь, открываю рот, чтобы опровергнуть лживые слова, но скрип кожи рядом и то, как Гарет кладет руку на рукоять меча, заставляет молчать.

— Как не помочь бедняжке? — продолжает лгать лорд, а я еле сдерживаюсь, чтобы не закашляться — так жжет горло. — Возьму служанкой, не выгонять же ее.

— Служанкой? — глубокий голос буквально растекается по двору, оседает на коже ледяными крупинками. — Неплохое решение, — роняет хайлорд и отворачивается. Я невольно подаюсь к нему — вижу, что лорд его боится, значит только он сможет защитить меня от новых побоев, но высокому лорду не до меня.

— Стой на месте, иначе пожалеешь, — Гарет хватает меня за руку и больно выкручивает. Я отступаю, склоняю голову, понимая, что помощи мне здесь ждать неоткуда. Никто не придет и не спасет меня от зверств лорда.

Видимо, это мое испытание, назначенное Аштой. Надо просто смириться. Но как же страшно и… холодно.

Обхватываю себя руками, стараясь прикрыть обнаженные плечи и сдержать дрожь. Меня словно окутывает зябким коконом. Если из-за него разбитая губа и воспаленная щека горят и болят меньше, то тонкое платье нисколько не защищает от холода, и он невидимыми ладонями скользит по всему телу.

Капюшон хайлорда едва заметно вздрагивает, но мужчина не оборачивается и продолжает разговор.

— Кстати, о слугах. Мы долгое время в пути, мои слуги и приближенные изрядно устали. Надеюсь, вы сможете устроить мою свиту с удобством, полагающимся их положению, а мне выделить кого-нибудь из своего штата для услужения? В качестве прислуги я предпочитаю женщин. Они более внимательные и чуткие. Надеюсь, вы учтете мои пожелания, лорд Бажир, — и едва заметное движение капюшона в мою сторону. Или мне все мерещится от усталости и голода? — А теперь, прошу проводить меня в покои. Я слишком устал. И не тяните с прислугой очень долго. Я хотел бы поскорее освежиться.

— Конечно, хайлорд Андера, — лорд Бажир склоняется в подобострастном поклоне, после чего распрямляется и, не скрывая злости, смотрит на меня. — Гарет, проводи его светлейшество в королевские покои. И новенькую служанку прихвати. Она будет прислуживать хайлорду.

— Но, мой лорд… — начинает Гарет, крепче стиснув мою руку.

— Ты меня не услышал? — высокомерно вскинув голову, цедит лорд Бажир. — Эта девушка будет прислуживать его светлейшеству. Проводи их.

— Как вам будет угодно, — Гарет склоняется перед лордом, а потом поворачивается и еще ниже кланяется хайлорду. — Прошу вас, — указывает на высокие окованные металлом двери в обращенном к нам угле треугольника.

При нашем появлении в просторном холле сразу же вспыхивают прикрепленные к стенам факелы и множат на каменном полу наши тени. Гигантские вепри из красного камня огромными клыками подпирают сводчатый потолок. Его центр, выложенный, как мозаикой, кроваво-красными и молочно-белыми стеклышками рассеивает бледный солнечный свет и создает ощущение, что потки крови льются на расположенную прямо под ним величественную статую того же вепря. Он выглядит так, будто вот-вот бросится. Может, если гость не желанный, то и бросится…

Жуткое зрелище.

Я невольно пячусь, не хочу приближаться к скалящейся зверюге, и натыкаюсь на хайлорда, следующего чуть позади Гарета. Плечо незамедлительно отзывается болью, словно ударилась об одну их каменных скульптур, и чувствую, как меня подхватывают такие же твердые и прохладные руки.

— Аккуратнее, — раздается над ухом и колкими иголками прокатывается по шее.

— Знай свое место, — Гарет дергает за руку так сильно, что едва не отрывает ее. Его голос тих, но в нем столько подавляемой злости, что уверена, если еще раз оступлюсь и посмею коснуться хайлорда, то руку мне все-таки оторвут.

Опускаю голову и стараюсь смотреть под ноги, чтобы больше не давать повода делать мне больно… да и скатывающиеся по щекам слезы в таком положении никто не увидит.

Слишком круто и слишком быстро изменилась моя жизнь от степенной размеренности храма до безумной скачки на лошади и побоев. Мне до сих пор не верится, что все происходит именно со мной. Кажется, что это дурной сон, и стоит проснуться, как рядом снова будет верховная жрица, укоряющая за опоздание на ритуальный танец встречи солнца.

Порывистый вздох нарушает стройный ритм чеканных шагов. Пропыленные бордовые сапоги перед моими глазами на миг замирают. Замираю и я, ожидая расплату за неуместное проявление тоски.

— Сюда, хайлорд, — сапоги со скрипом разворачиваются и снова шагают.

Спиной чувствую близость стужи. Ощущение странное — я знаю, что она есть, она близко, и при желании мужчины в капюшоне может наброситься в любой момент, но сейчас не чувствую ее касаний, будто ее что-то сдерживает или отгораживает от меня.

Сначала не понимаю, куда мы идем — впереди одна сплошная стена, но при нашем приближении она рассеивается туманом и показывается арочный проход, украшенный лепниной в виде тех же клыков вепрей.

В просторном коридоре тоже зябко, шаги глушит толстый ковер, но я его почти не чувствую заледеневшими ступнями. Почему здесь так холодно?

Решаюсь поднять голову и осмотреться.

Здесь нет факелов, а вместо них каменные головы вепрей, и в их оскаленных пастях пляшет красно-оранжевое пламя, отчего клыки кажутся еще более острыми, и глаза светятся точно угли.

Страшно. Кажется, все ни смотрят на тебя, выжидая удобного момента, чтобы напасть. С трудом сдерживаю зябкую дрожь. Кошусь на Гарета — его лицо тоже напоминает каменную маску, а скользящие тени каждый раз меняют его выражение от отстраненного до убийственно-злого.

Я все-таки вздрагиваю, и жесткие пальцы еще сильнее стискивают мое запястье. Кажется, оно вот-вот сломается.

Неужели так боится, что я убегу? Но как это возможно? Здесь даже окон нет. Торопливо окидываю взглядом стены.

Хищно и опасно поблескивают лезвия развешанных мечей, топоров, секир. Под переменчивым светом пламени батальные сцены на гобеленах словно оживают. Я почти слышу звон, с которым скрещивается сталь, свист стрел, крики людей, чувствую соленый вкус крови на губах и… подступающий промозглый холод. Хочется сжаться, зажмуриться, зажать уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, но боюсь возвышающегося надо мной Гарета.

Признаться, вначале у меня была мысль сбежать, вернуться в храм, к жрице, но, после того, как за спиной захлопнулись тяжелые ворота крепости, я понимаю, что выйти отсюда смогу только, если на то будет желание лорда.

Если…

За что Ашта уготовила мне такую судьбу? Чем я перед ней провинилась?

Мысли уносятся на несколько дней назад. Туда, когда я еще была счастлива и беззаботна, когда танцевала в озере, собирала цветы и… подслушивала разговор жрицы с незнакомцем. Именно в тот день Ашта приняла решение о моей дальнейшей жизни. Вот такой жизни.

— Сюда, ваше светлейшество, — Гарет прерывает мои воспоминания и снова показывает на совершенно ровную стену.

На этот раз за ней оказывается не проход, а дверь.

Гарет отводит полу дублета и достает небольшую связку ключей — наверное, только от самых важных комнат. Может, еще от главных ворот.

Я с жадностью слежу, как он отцепляет от общей связки связку поменьше, а заметив мой взгляд, усмехается.

— Не сможешь улететь, птичка. Не выпустим, — делая вид, что дает рассмотреть ключи, он наклоняется и шепчет мне на ухо, а потом уже громко, чтобы слышал хайлорд: — Смотри, служанка, и запоминай. Это ключ от апартаментов, — показав самый большой, Гарет вставляет его в замок, проворачивает и открывает дверь. За ней оказывается что-то вроде небольшого холла с несколькими дверями. — Это от гардеробной. Ты будешь следить за одеждой хайлорда. От комнаты личной прислуги, — он показывает два ключа поменьше. — Тебе повезло, девочка, обычно здесь живет сразу несколько человек.

Гарет лично открывает дверь в покои хайлорда, после чего сует связку мне в руки.

— Хорошего отдыха, ваше светлейшество, — кланяется он.

— Стой, — окликает хайлорд. — Распорядись, чтобы принесли больше свежих полотенец и хороший обед. Я проголодался, — перехватывает брошенный на меня Гаретом короткий взгляд. — Девушка понадобится мне. Ей некогда будет бегать по крепости. К тому же она все равно не знакома с планировкой. И пусть принесут мои вещи.

— Будет сделано, — еще ниже кланяется Гарет, но мне кажется, что хочет скрыть злую ухмылку.

— Вода здесь подается магически? — уточняет хайлорд, прежде чем Гарет окончательно скрывается за дверью.

— Да, ваше светлейшество. Какая вам будет угодна. Масла и притирки уже есть.

Хайлорд благосклонно кивает, и дверь наконец закрывается.

Мы остаемся один на один…

Мягко разгораются свечи в канделябрах, освещая роскошное убранство, но я могу смотреть только на закутанную в плащ фигуру. Какие еще испытания приготовила мне Ашта? Что еще придется вытерпеть во имя ее?

Неожиданно хайлорд оказывается рядом. Только что стоял в отдалении, но один плавный шаг, и мы уже лицом к лицу, если можно так сказать.

От неожиданности я вздрагиваю, хочу отступить, но он перехватывает мою руку и протягивает ладонью вверх свободную.

— Дай.

Тихий голос окутывает невидимым покрывалом.

— Что? — шепчу онемевшими губами и стараюсь всмотреться в темноту под капюшоном.

— Ключи.

Новая волна странных ощущений прокатывается по телу, покалывая крошечными иголками, а хайлорд перехватывает вторую мою руку и, с силой разгибая стиснутые пальцы, отнимает связку.

Подходит к двери, вставляет и проворачивает ключ.

— Не хочу, чтобы нам мешали.

О чем он?

Вскидываю голову и растерянно всматриваюсь в темноту.

Шаг, второй — хайлорд приближается, я испуганно отступаю.

Знаю, что могу его разозлить, что надо оставаться на месте и с достоинством принять все испытания, но ничего не могу с собой поделать.

Хайлорд идет ко мне, а я — от него. Так мы пересекаем всю комнату, пока я не упираюсь спиной в стену — дальше отступать некуда.

Дрожь сотрясает все тело, пока я наблюдаю за приближением темной фигуры.

Он совсем рядом. Я чувствую его холодящее кожу дыхание, давление ауры. Почти задыхаюсь.

Хайлорд поднимает руку и подносит к моему лицу.

Невольно дергаюсь, вскидываю ладонь, стараясь прикрыться от новых побоев, жмурюсь, чтобы не видеть, как приближается страшная рука, от одного удара которой может оторваться моя голова.

Но вместо удара чувствую осторожное прикосновение к израненной щеке. В тот же миг по ней разливается холод онемения.

— Теперь не больно? — тихий голос струится как сама тьма. Точно такое же прикосновение к разбитой губе, но на ней пальцы задерживаются чуть дольше, будто желая согреться от моего дыхания, но я почти не дышу — распахнув глаза, наблюдаю за странными действиями хайлорда. — Ненадолго поможет, пока не принесут исцеляющую мазь. — Кто тебя так?

Я молчу, но взгляд сам собой стреляет на дверь.

— Лорд Бажир?

Холод вокруг нас заметно уплотняется.

— Наверняка, сам. Вряд ли позволил бы бить девушку своим слугам, — в голосе хайлорда прорываются хриплые рычащие интонации. Затем он выдыхает, словно пытается успокоиться, и осторожно берет прядь моих волос.

Скользит по ним подушечками, пропускает между пальцев, гладит?..

— Ты ведь из храма Ашты? — темнота из-под капюшона заглядывает мне в глаза, пронзает насквозь. Все, что могу сделать, это кивнуть. — Я видел тебя. Ты сидела улице и что-то делала с травой.

Воспоминания ослепляют вспышкой — да, незнакомец появился в храме именно тогда, когда я, все еще облепленная мокрым платьем после ритуального танца, из любопытства осталась перебирать стебли, а не пошла с сестрами в комнаты. Значит, я не ошиблась. Именно этот мужчина стоит сейчас передо мной… Пугает. Только, почему жрица называла его «сиятельный»?

Капюшон вздрагивает, будто хайлорд осматривает меня с головы до ног.

— Я тебя не смущаю? — интересуется он.

— Нет, ваше светлейшество. Чем вы можете меня смутить? — оцепеневшие губы плохо слушаются, но я стараюсь говорить ровно и четко, как и полагается дочери Ашты.

— Я видел тебя почти голой.

— Такими мы приходим в этот мир. Наготы не стоит стыдиться, — отвечаю, как учила верховная жрица.

Из-под капюшона раздается тихий вздох. Хайлорд приближается еще на полшага, оказывается прямо передо мной и опирается руками о стену. Нависает, подавляя своей мощью.

— Тогда почему во дворе крепости ты пыталась прикрыть оголенное плечо?

Неужели бездарная дочь Ашты удостоилась внимания самого хайлорда?

— Это другое, — вздыхаю я. — Свадебный наряд, — взмахом руки указываю на порядком потрепанное платье. — имеет право снимать только муж.

Хайлод молчит. Тишина сгущается, давит на плечи, сжимает горло. Становится трудно дышать. Грудь разрывается от недостатка воздуха. Я чем-то разозлила хайлорда, и сейчас он меня наказывает? А, может, и убивает. Говорить не могу, поэтому только мысленно молюсь Аште и прошу прощения за собственное бессилие.

— Извини, немного не сдержался, — раздается прохладный голос, и давление ослабевает. — Ты собиралась замуж?

— Да.

Снова молчание, но на это раз не такое давящее, оно даже будто бы искрится. Колебание капюшона, словно хайлорд встряхивает головой

— А если не жених, то сама можешь снять?

— Да.

— То есть, если я попрошу тебя раздеться, ты разденешься? — спрашивает хайлорд с чуть усилившейся хрипотцой.

— Если вам будет угодно, но это ничего не даст, — грустно отвечаю я.

— Ты о чем?

— Я не получила силу Ашты. Я ничего не могу.

Руки, а потом плечи хайлорда вздрагивают. Он отталкивается от стены, отступает, и из-под капюшона раздаются хриплые рваные звуки. Я не сразу понимаю, что это смех.

— То есть ты… Ты готова раздеться прямо сейчас для ритуального танца и печалишься только о том, что не обрела силу? Правда?

Я растерянно моргаю. Что может быть веселого в отсутствии силы? Я же недостойная дочь Ашты. Наверное, поэтому она меня и наказывает.

Хайлорд буквально задыхается от смеха.

— Правда, думаешь, что раздеваться можно только для ритуального танца?

Он снова подходит и опирается о стену одной рукой, а его прохладное дыхание скользит по моему лицу. Кончики ресниц покрываются инеем, тяжелеют, слипаются.

Заметив это, хайлорд снова отступает.

Я киваю и под взглядом тьмы медленно спускаю с плеча и без того разорванное платье.

Хайлорд вскидывает руку, давая понять, чтобы я остановилась.

— Ты такая наивная. Неужели тебя забрали прямо из храма? Они же неприкасаемые и не подчиняются даже императорской власти — тяжелые кулаки страшно сжимаются.

— Нет, конечно, — отвечаю я, стараясь избегать взглядом темного провала капюшона. — Никто не посмеет ступить на землю Ашты с дурными намерениями.

— Блажен, кто верует.

Судя по звуку, хайлорд усмехается.

— Меня забрали со свадьбы. Правом первой ночи, — спокойно поясняю я. — Но зачем? Меня никто не просил ничего возродить. Даже не узнали, что сила не проснулась. Сразу начали бить. За что? — подношу дрожащие пальцы к онемевшей разбитой губе.

Я сама не понимаю, почему разоткровенничалась с незнакомым человеком. Слова льются, как ручей, и я никак не могу их остановить:

— Забрали сразу из храма Рассвета, от мужа, от новой семьи, не позволили возродить долину. И сказали, что не выпустят отсюда. Почему? Хоть вы можете объяснить?

Моего порыва почти хватает, чтобы взять хайлорда за руку, но вовремя спохватываюсь и, склонив голову, отступаю — какое дело выскородном дворянину до незнакомой девушки, лишенной силы дочери Ашты?

— Право первой ночи?! — хрипло бросает он. — Кажется, кто-то совсем плюет на императорские указы. Пора научить уму-разуму, — снова скользит по мне взглядом. — Но не сейчас. Забери, — вихрем взмывает плащ и опускается на мои подставленные руки.

Голова сама вскидывается, чтобы посмотреть — что же скрывала тьма капюшона.

Взгляд скользит по точеному лицу: высоким скулам, прямому носу, упрямым губам, волевому подбородку. Во рту пересыхает, и я невольно сглатываю. Смуглые губы подрагивают в намеке на улыбку, я прихожу в себя и отшатываюсь. Только тогда замечаю, что лицо хайлорда обрамляют крупные волны черных волос, словно клубящаяся тьма, и сердце сковывает холодом.

— Насмотрелась? — слышу тихий голос и поспешно опускаю глаза.

— Простите.

— Ничего, я ведь тоже смотрю, и мне открыто намного больше, — роняет он, осматривая меня с ног до головы, а вокруг закручивается прохладный вихрь.

Не знаю, куда деться из-под внимательного взгляда, мну плотный шелковистый плащ.

— Повесь на спинку кресла, — хайлорд кивает в угол. — Думаю, что выходить отсюда не самое лучшее для тебя.

— А как же? Где я спать буду? — растерянно осматриваю комнату, в которой только одна кровать, кресло и короткая кушетка.

— С этим после разберемся. Сначала тебе надо вымыться. Не забыла, что прислуживаешь мне? А я не люблю грязнуль.

Вздрагиваю. Взгляд мечется по комнате и застывает на узорчатой деревянной ширме, за которой просматривается купель.

— Здесь? При вас?

Я еле выталкиваю слова из сдавленного невидимым обручем горла.

— Тебя это смущает? — черная бровь взлетает крылом ворона. — Буквально только что ты готова была раздеться.

— Так ведь эт-то для ри-туала, — заикаюсь я. — А мыться… эт-то очень личное.

— Личное, значит, — хайлорд хмыкает. — Не бойся, я не подсматриваю тайком за голыми девицами. Подожду в кресле, пока ты закончишь. Только не затягивай. Я тоже хотел бы принять ванну.

Я украдкой бросаю взгляд на кресло. Оно стоит так, что, если сидеть, то прекрасно просматривается вся купель.

Заметив это, хайлорд снова хмыкает, подходит к креслу и со скрежетом тащит его в другой угол.

Вздрагивая и оглядываясь на сидящего в кресле хайлорда, я опускаюсь в каменную чашу, которая сразу же начинает наполняться теплой водой, расслабляя напряженное тело.

Так соблазнительно полежать немного в тепле, понежиться, но я помню, что нахожусь в покоях аристократа и он тоже хочет принять ванну. Торопливо обмываю кожу, стараясь не задевать воспаленную щеку и губу, споласкиваю волосы. Хочу уже подняться из воды, когда понимаю, что, кроме свадебного платья, изрядно испачканного в дороге, мне больше нечего надеть.

— Я тут подумал, — из-за ширмы показывается хайлорд, я сразу же плюхаюсь в воду и стараюсь погрузиться как можно глубже, но белоснежные шапки пены едва прикрывают грудь.

— Вы обещали, что не станете смотреть, — с легким укором замечаю я.

— Я обещал не смотреть только за ширмой и могу закрыть глаза, а если ты выйдешь в таком виде, — он взмахивает рукой, очерчивая ванну, — то мне ничто не помешает рассматривать тебя.

Именно этим он и занимается, присев на покатый бортик.

— Мне кажется, ты ошибаешься, считая, что сила в тебе не проснулась, — он указывает на воду. Даже под шапкой пены заметно, что по ней прокатываются мелкие волны. — Тогда что это такое?

— Это всего лишь легкий отголосок силы, данный каждой дочери Ашты, вздыхаю я. Сила должна была пробудиться, но не пробудилась, — я горестно вздыхаю. Может, если бы я обрела настоящую силу, муж не позволил бы меня увезти.

— Именно поэтому тебя отправили из храма и отдали замуж? — мягко интересуется хайлорд.

— Нет, — мотаю головой, и со щек срываются крупные слезы. Поспешно их вытираю. Я не должна роптать на свою судьбу. Не должна. Мне надо выдержать все посланные испытания, и, может, тогда стану достойной благословения Ашты. — Меня как раз и отдали в поселение замуж, чтобы пробудить силу и помогать людям, но… не получилось. Моя сила спит.

— Так твоя сила должна была пробудиться после свадьбы? — я киваю. — Жрица что-то тебе говорила?

— Говорила, что пробудится после замужества, но свадебная церемония прошла, а сила не появилась, — я свешиваю голову, и волосы подают и, почти сливаясь, плывут по воде, проявляющейся под тающей пеной.

Плечи хайлорда начинают странно дрожать, он подозрительно хрюкает, а потом… потом кладет ладонь мне голову.

— Как тебя зовут, храмовый цветочек?

— Элина, — шепчу я.

— Наедине можешь называть меня Форстер, а при посторонних — хайлорд Форстер. — справившись с собой, печально говорит он. — Какая же ты еще маленькая, наивная. Жизни совсем не видела. Как можно таких наивных пташек отпускать из храма? Скажи, говорят, что Ашта защищает своих дочерей, это так?

— Да, говорят, — соглашаюсь я и касаюсь распухшей губы, при этом глаза хайлорда темнеют, а губы сжимаются в жесткую полоску. — Наверное, потому что сила во мне не проснулась, она и не видит меня. Или оттого, что потеряла ее амулет.

Рука на моей голове напрягается, от нее по шее течет прохлада, остужает воду, и я начинаю дрожать.

Возможно, как и говорит хайлорд, я глупая и наивная, но кажется, что он мне сочувствует. Он же знатный, влиятельный, наверняка, знает больше меня, всю жизнь обучавшуюся только тому, как помогать людям. Может, у него получится помочь мне пробудить силу? Тогда не буду чувствовать себя настолько бесполезной.

— Хайлорд… — подняв на него глаза, начинаю я. Осекаюсь под многозначительным взглядом и, немного помолчав, продолжаю: — Форстер, вы согласились бы помочь мне пробудить силу?

Глаза хайлорда распахиваются так широко, что я вижу, как вспыхивают искры в их темных глубинах, будто ветер поднял и закружил множество снежинок.

— Ты… — он замолкает. Порывисто поднимается с бортика купели, отступает, отворачивается, запускает пальцы в непроглядную тьму волос и снова оборачивается. — Ты понимаешь, чего просишь?

— Да, — киваю я, и, кажется, что у хайлорда дергается глаз. — Я уверена, вы можете найти способ пробудить мою силу, а я очень хочу быть полезной.

У хайлорда дергается второй глаз.

— Кхм, — прокашливается он. — Я, конечно, могу поискать что-то в старинных источниках и обязательно помогу, если узнаю как. Но прошу тебя, не торопись. Если у тебя нет силы, значит еще не время. Верь своей покровительнице. Все приходит тогда, когда д о лжно. И никак не раньше. Обещаешь, что без меня не будешь искать способа пробудить силу? Обещай мне, Элина, — его взгляд скользит по моему лицу, плечам, груди, и я понимаю, что пена совсем истаяла и ничего не прикрывает.

— Послушно киваю.

— Хорошо, — выдыхает хайлорд. — А теперь вставай, иначе замерзнешь, — увидев, как распахиваются мои глаза, он усмехается. — Я не буду смотреть.

И действительно, опускает ресницы, скрывая сверкающий снежный вихрь. Делает шаг ко мне и раскидывает руки, держа большой кусок лохматой ткани.

Едва подхожу к нему, хайлорд аккуратно закутывает меня в полотно и только после этого раскрывает глаза.

Внимательно меня осматривает, хмыкает и начинает раздеваться.

Глаза распахиваются сами собой. Стягиваю на груди полотнище, отступаю. Передо мной еще ни один мужчина не раздевался.

В кресло, к ранее повешенному там плащу летит камзол, под которым скрывается тонкая кольчуга.

— Поможешь? — хайлорд поворачивается ко мне. — Вообще-то этим обычно занимается мой оружейник, но не думаю, что стоит сейчас приглашать его.

В горле моментально пересыхает. Я сглатываю и киваю.

Он избавил меня от Гарета и новых побоев, и помочь снять кольчугу — самое малое, что могу для него сделать.

Подхожу, стараясь скрыть неловкость под внимательным взглядом, протягиваю руки к завязкам, пальцы обжигает холод металла, и я отшатываюсь.

— Я тебя пугаю? — хайлорд стоит не двигаясь, как статуя, подавляющая своим величием.

— Н-нет, — мотаю головой.

В самом деле, чего мне еще бояться?

Прикусив губу, снова тянусь к завязкам, соплю от напряжения, только болью удерживая себя от желания сбежать и спрятаться за ширмой. Жрица учила нас не стесняться своей наготы, говорила, что нет ничего естественней обнаженного тела, да и некоторые ритуалы необходимо проводить без одежды, но сейчас, хоть меня и укрывает ткань, почему-то испытываю смущение и неловкость под неотрывно следящим за мной взглядом.