Цветы и неприятности

Всегдажды во тьме не жила и не была одна девочка. Светленькая и голубоглазая, она любила носить платья, дарить объятия и насылать проклятья. Девочка была не простая, а с секретом, как шкатулка, где миллениалы, состарившись, будут прятать пароли от госуслуг.

Секрет никем не придуманной девочки был в том, что мир для неё распадался на тёплое и мягкое. Буквы были цветными, а инструментальные мелодии обладали текстурами. Девочка считала себя особенной и думала, что кроме неё никто не может увидеть в шишке свернувшегося броненосца, а в запахе мандарина – попытку погладить котёнка, который против.

Когда девочку, наконец, выдумали, её назвали Аделаидой и отправили в поле, здраво рассудив, что там она если и наведёт шороху, то сама станет его жертвой, а значит, поостережётся. Спойлер: Аделаида не поостереглась. Для начала эта любопытница оборвала весь мятлик, играя сама с собой в «Петушок или курица».

Всё бы ничего, но в финале игры вслед за Аделаидой, квохча семенили двенадцать кур, а пять петушков передрались между собой, засыпали перьями целый овраг и перебудили всех в городе Лихвин. В поисках пищи курочки склевали кучу жучков-паучков, нанеся непоправимый урон балансу флоры и фауны одного конкретного цветочного поля.

Так как Аделаида хотела гербарий, а не куриную ферму, пришлось из причитающего квохчанья придумывать незабудки, а из пронзительно кислых конфет кукареканья – красные маки.

Аделаиде в одиннадцать лет всё вокруг виделось странным: родители могут взять в магазине килограмм шоколада, но домой почему-то приносят огурцы и авоську картошки. Стас Андреевич может построить ракету и улететь на орбиту, а вместо этого учит с ними астрономию на продлёнке. Ника Николаевна и Лера Валерьевна могут красить волосы, лица и ногти каждый день, а не только на Хэллоуин, но ходят бледные и совсем не нарядные.

У Аделаиды глаза и чёлка в темноте светились – она проверяла ночью у зеркала. Но днём Аделаида тускнела, подобно Луне за тучкой, и видела странное в самой себе – безликой и незаметной, покупательнице, ученице, соседке.

Аделаида хотела сиять и переливаться, как буквы её блескучего имени, чтоб все отворачивались, но поглядывали исподтишка как на сварку. За Аделаидой охотились искорки из лампочек и солнечные зайчики из зеркал. Они щекотно жгли её руки и иногда вынуждали зажмуриться.

Как-то на перемене Аделаида поймала такого вот зайчика за лучистый колючий хвостик и крепко сжала кулак.

– Он не твоя собственность, выпусти! – выкрикнул растрёпанный мальчик с другого конца школьного коридора.

– Выпущу, – пообещала Аделаида, – а ты мне за это что? – мальчика звали Сашей или Мишей. По крайней мере, шея у него точно была.

– А что тебе нужно? – мальчик держал одну руку за спиной, а другую в кармане.

Аделаида напряглась, воображая себе третье ухо. В кармане брюк мальчика неинтересно шуршали фантики, а из-за спины что-то нежно позвякивало и плескалось мальками у берега.

Солнечный зайчик выскочил из ослабших Аделаидиных пальцев и юркнул в прямоугольник Саши-Мишиного зеркальца.

– Я хочу за него историю, зачем тебе зеркало, если есть фронталка на телефоне, – насмешливо потребовала Аделаида.

Саша-Миша мотнул головой, усмирив каштановую чёлку, но истории не получилось. Школьный звонок оплёл их обоих тонкой, но крепкой проволокой и растащил по разным кабинетам.

Когда Аделаида пожаловалась полевым цветам на невежливого Сашу-Мишу, который, в итоге, оказался вообще Серёжей, одной аквилегии привиделось, что она не цветок, а лицехват из «Чужого». Аделаида моргнула, а в это время коварный бутон аквилегии выплюнул её в другом мире, с другой внешностью, ценностями и принципами.

Незабудки и колокольчики так позавидовали сиянию небесно-голубых глаз Аделаиды, что отвернулись, закрылись и насовсем отказались цвести. Румяные маки решили сделать Аделаиду своей королевой и научили её насылать на людей не только проклятия, но и тяжёлые томные сны, где все бесконечно падают друг на друга, но не могут остановиться, чтобы обняться.

Теперь, когда мать жаловалась Аделаиде на бессонницу, доморощенная Мелиноэ загадочно улыбалась и убегала к своим румяным подданным. Папе тоже досталось – маковых снов он не запоминал, но ходил бледный и заспанный. Серёжа не верил в Аделаидины супер-силы.

– Ты просто об этом мне много рассказывала, вот мозг ночью и выдал мне продолжение. Именно так оно и работает.

Аделаида дулась до тех пор, пока не встретила в том своём мире Серёжиных солнечных зайчиков, скакавших по маковым лепесткам.

Теперь, когда Аделаида знала, зачем ему зеркало, когда есть фронталка на телефоне, она переловила всех Серёжиных лучисто-пушисытых друзей и раскидала их по приоткрывшимся колокольчикам. Цветы расстроились, что их любопытство не прошло незамеченным, и сомкнули лепестки ещё туже, чтоб солнечным зайчикам не то что прыгнуть, пошевелиться было накладно.

Два года Серёжины сны Аделаида усыпала репейником и лопухами. Тени от этих огромных крылатых листьев превращали день в ночь и закрывали лужицы хрусткой наледью. Серёжа ходил по школе с маковыми глазами, но вызволять из плена своих солнечных зайчиков даже не думал.

Он мог создать новых и этим пользовался. Солнечные зайчики ни разу не куры, их не собрать, когда разбегаются, не подкупить зерном, не напугать. Аделаида отказалась от открытого противостояния, чтобы пойманные зайчики не сожгли её полевые цветы, а новые не переполнили школу, небо и землю и не пробрались бы к Аделаиде домой.

Ещё через год Серёжа сказал: «Это будет нашим секретом». Серёжа сказал: «Это ради тебя и твоей репутации». Аделаида со всем согласилась. Никто не узнал ни в школе, ни во дворе, откуда Аделаида приносит столько цветов и почему у Серёжи ожоги на пальцах. Все думали: «Наверно, он начал курить». Все думали: «Наверно, её хобби опять гербарий».

Только что-то сломалось. Дыхание маков больше не обещало Аделаиде власти над миром, а Серёжино зеркальце подёрнулось льдом: зайцы глядели оттуда с испугом и никуда не выпрыгивали. Аделаида перестала тянуть свои грёзы в реальность. В городе снова все высыпались, в школе проволоки звонка оплетали щиколотки и запястья в пугающей тишине. Онемевшие учителя все свои речи выписывали мелом на доску. Каждый урок длился по два-три часа.

Что если выход – кому-нибудь рассказать?

В пятнадцать, желая не изменять себе и сохранить Серёжу, Аделаида распалась на две неодинаковых части: покорную, но всё время настороже Иду и упрямую провокаторшу Аделу. Аделаида и сама не очень поняла, как это получилось. Она уснула на маковом поле, как когда-то канзасская Элли, а проснулась – её уже две. Адела – воинственный мак и Ида – трепетная незабудка.

Внешне девочки отличались только мимикой и одеждой. Тем не менее, дома разницы не заметили. Отец посадил под домашний арест обеих за то, что Адела дерзила, а Ида «форменно издевалась над близкими». Ида была для Серёжи, поэтому ей пришлось придумывать план побега.

Адела пригрозила своей второй половинке, что сдаст её с потрохами родителям, поэтому обе девчонки остались в комнате перебирать засушенные цветы. Ида сентиментально всхлипывала над каждой былинкой, сочувствовала её плену и гибели. Адела своими неловкими суетливыми пальцами испортила несколько экземпляров, но ничуть не расстроилась. Всегда можно нарвать ещё.

Только вот по отдельности не было у Иды и Аделы власти ни над полевыми цветами, ни над снами соседей и одноклассников. В школе Адела уворачивалась от Серёжиных солнечных зайчиков, а Ида – ничего, терпела, хотя было неприятно глазам и обидно коже. Серёжа, как и положено, больше лез к Аделе, но Ида и это сносила стоически: смотрела своими огромными голубыми глазами на двух голубков-ненавистников и улыбалась. «Пока я провожу время с тобой, я не провожу времени с ней», – говорил Серёжа. Ида кивала и думала, что это по-честному поровну, а ей даже немного больше и лучше, ей-то, в отличие от Аделы, Серёжа нравился.

Маки в безвластии взбунтовались и никак не могли поделить полезных веществ с незабудками и ромашками. Ромашки быстро сдались. Им и так надоели Ида с Аделой и щипки их «любит-не-любит». Сбросили ромашки свои лепестки, а их золотистые серединки обернулись лучистыми зайчиками и примкнули к Серёжиной армии.

Незабудки таили злобу на Иду с Аделой, выращивали планы возмездия. Жители Лихвина стали цветочное поле обходить стороной. Очень уж воздух там стал влажный, тягучий и сонный – недолго не только сумку, но и голову там оставить.

Маки и незабудки, хуже любых сорняков, подступили уже к домам на окраине, когда пришёл человек с косой. Внешность мужчины скрывала его возраст, а повадки – мир, из которого он появился. В Косаре видели соседа по даче, знакомого через других знакомых, завидного жениха, но одинокого волка.

Когда стальная коса взлетела над маками, Лихвин вздохнул свободно. Только мэр, помнивший историю гамельнского крысолова, нервно перебирал ценные бумаги у себя в кабинете, прикидывая, что избавитель от сорняков с них потребует.

Иде с Аделой Косарь сказал:

– Обнимитесь и станьте опять одним человеком. Мужчина не нож, надвое не перерубит.

Ида с Аделой послушались и воссоединились, не успев испугаться, что вместо Аделаиды превратятся в какую-нибудь Идаделу или Иделиаду. Серёжа в последний момент попытался девочкам помешать, его куда как устраивали покорность и недоступность, но по отдельности.

Косарь и это предвидел. Теперь у Серёжи руки в бинтах, а Аделаида снова стала самой собою. Она улыбнулась своему спасителю и опустилась на землю – оплакать маки и незабудки, срезанные самой острой на свете косой.

В школу очень кстати вернулись звуки, потому что запасы мела уже подходили к концу. Взрослым перестали сниться кошмары про незнакомцев, которые падают друг на друга, а обняться никак не могут. Все они снова стали спокойными и внимательными к своим детям.

В семнадцать Аделаида нервно следила, как Серёжины зайчики прыгали вокруг её соседки по парте – Гале.

– Мужчина не нож, а девчонка не бритва? – с затаённой надеждой пытала Аделаида Косаря.

– На что половинить твоего Дон Гуана? – отшучивался иномирный мужчина, – на Серость и Рожу?

Аделаида смеялась, ей вторили колокольчики в поле. Она подарила Гале свой старый гербарий из цветов, которые когда-то собрал Серёжа. Маки и незабудки ожили и зацвели под нежными пальцами Гали. Тут-то пришлось Аделаиде срезать все свои лишние чувства и подстроить Серёже и Гале свидание.

Косарь ей ничего не сказал, но посмотрел одобрительно.

– Когда наш мэр с тобой рассчитается, сможешь меня увезти отсюда?

Все девятьсот тридцать пять жителей Лихвина отговаривали Аделаиду от путешествия в неизвестность. «И кто только им рассказал?» – мучилась девушка, подозревая в предательстве самых близких. Серёжа и Галя были увлечены друг другом, выходит, родители? Или ни разу не классная классная со своими двойными стандартами?

Откуда Аделаиде в её восемнадцать было узнать про уши у стен и глаза у садовых кустов. Чем меньше город, тем они больше, внимательней.

– Как же ландшафтный дизайн? Какая-никакая специальность! – удивлялся папа.

– Что станет с твоим полем-садом? – восклицала мама.

– Клин клином не вышибают, – повторяла бабушка народную мудрость наоборот.

– Все цветы, что ты вырастишь, умрут под моей косой, – виновато предупреждал единственный голос, к которому Аделаида ещё прислушивалась.

Незабудок было не жалко, маки тоже пользы особой не приносили. Аделаида и так планировала перейти на злаковые культуры, правда, пока не очень себе представляла, что из этого выйдет. Самая острая на этом свете коса секла сорняки и плевелы. Но съедобное и/или подходящее швейному делу – другой разговор.

Аделаида училась работать тяпкой и вилами и старалась забрать из Лихвина все умения, какие ей пригодятся вдали от дома.

– Почему не предложишь ему остаться? – ехидно спрашивал Аделаиду Серёжа, уверенный в её не прошедшей к нему влюблённости.

«Пускай остаётся, я всё равно уеду», «Тебя забыла спросить», «Потому что боюсь отказа», – пока Аделаида перебирала в голове неподходящие варианты ответа, кроваво-красные маки, её бывшие подданные, обступали Лихвин невидимой армией. Аделаида ощущала их томно-тягучий желейный запах и знала, что новой атаки на городок допускать нельзя.

Со слов ранней пташки Гали, передаваемых к пра-пра от пра-, Аделаида и Косарь встретились за час до восхода солнца аккурат перед равноденствием. Они оба следили за небом, не взглянув друг на друга ни разу. Потом Косарь взял Аделаиду на руки, бережно усадил на первый, самый блескучий, солнечный луч и забрался следом. С тех пор никто никогда их больше не видел. А маки и незабудки на лихвинских клумбах не приживаются до сих пор, как садовники ни стараются.