Да что вы знаете о настоящих принцессах?

Ощущение надвигающейся катастрофы не отпускало Джеймса Бакстида, лорда Палмсбери всю дорогу. Ни одно задание, ни одна миссия за всю его долгую дипломатическую карьеру не вызывали у него столь тяжёлых предчувствий. Весь путь он пытался разобраться в причинах своего мерзкого состояния, но так и не преуспел.

Теперь плавание подошло к концу. Через несколько минут пассажиры покинут изрядно поднадоевший за время путешествия корабль и ступят на землю Вабрии. Взгляд лорда скользил по разномастной портовой публике, тюкам и бочонкам, сваленным у трапа, приземистым темным строениям, что виднелись поодаль. Сырой весенний ветер забирался под пальто, мешая расслабиться и усугубляя тревогу.

В начале плавания лорд Палмсбери решил, что порученное ему дело ни при чем и он попросту волнуется о дочери, оставленной на попечение тетки. Однако по здравом размышлении понял, что дело не в Селии. Да, за всю ее девятнадцатилетнюю жизнь он впервые расстается с ней на такой долгий срок, однако осталась девочка не в разоренной войной Кленции, не в полудикой Лосской империи, а в родной Ритании, под присмотром любящей тетушки, которая пусть и не блещет высоким интеллектом, зато добра, заботлива и надежна.

Он, конечно, жалел, что ему так и не удалось дождаться дочери, однако все нюансы ее проживания оговорены, он не зря носился как проклятый, разрываясь между столицей и провинцией, между дворцом и Динтон-хаусом, между долгом государственным и отцовским. Все мелочи учтены, а с теми, что не учтены, Сели прекрасно справится сама: она девочка на диво самостоятельная.

В дочери гораздо больше было от него, чем от матери. Осознание этого наполняло его одновременно и гордостью, и горечью. Он по праву гордился, что его дочь может позаботиться не только о себе, но и о сотне-другой попавших под руку несчастных. Она в равной степени не терялась в гостиной за светской беседой и торгуясь на крошечном деревенском рынке, в седле на парковой дорожке и на лесной тропинке, на балу и у постели больного. Да, лорд Палмсбери гордился дочерью, однако глубоко в душе ему было горько, что она так мало взяла от матери. Огромные глаза, густая непокорная шевелюра да еще, пожалуй, легкость, с которой она заводила друзей, - вот и все, чем эта деятельная энергичная девушка напоминала хрупкую, нежную Амелию. Среди ее друзей числились представители всех рас, возрастов и сословий. Нет, определенно, его девочка – это не тот человек, о котором нужно тревожиться.

Дорожные трудности тоже не были причиной тревоги, поселившейся в груди дипломата. Да собственно, и трудностей-то никаких не было. Дорога была утомительна, но не более. Из столицы в порт он успел добраться до дождей, которые так развозили весенние дороги, что зачастую всякое сообщение в Ритании прекращалось на недели. Даже море не преподнесло путешественнику никаких неприятностей. Ветер был попутным, погода ясной и корабль, поскрипывая мачтами, резво бежал к своей цели.

Значит, дело было в самой миссии. Хотя, какой здесь мог быть подвох, лорд Палмсбери не видел. До недавнего времени. В Лидоне все казалось простым, обоснованным и даже необходимым.

Принцу Огэсту давно пора остепениться. Наследник престола несколько месяцев назад отпраздновал свое сорокалетие, а вел себя точно так же, как и двадцать лет назад. Пирушки, кутежи, скандалы следовали непрерывным потоком. Личный долг принца вырос до астрономических размеров, в десятки раз превышая сумму, выделенную для содержания его высочайшей персоны. Предложение короля оплатить долги в обмен на женитьбу дражайшего отпрыска казалось неплохим выходом из создавшегося положения. Палата Лордов поддержала требование короля, а так как все финансовые вопросы в Ритании всегда решались голосованием в парламенте, Огэсту пришлось смириться. В супруги ему предложили кузину Гердту Дабршвейгскую. Принц согласился.

Первой реакцией лорда Палмсбери, когда ему сообщили о выбранной кандидатуре, было удивление. Он искренне полагал, что такому гедонисту, как Огэст, больше подойдет невеста из правящего дома Кленции. Изначально территория, занимаемая этим примечательным государством, была заселена исключительно эльфами, которые всегда жили довольно замкнуто и предпочитали закрытые границы, однако со временем человек пробрался и туда. Сказать, что процесс ассимиляции шел легко, было бы грубой ложью, однако он шел, и довольно быстро. Большинству эльфов было сложно смириться с тем, что жизнь вынуждает их общаться с низшими созданиями, и не просто общаться, а уступать им, поэтому они поднялись на палубы кораблей и отбыли в неизвестном направлении в поисках земель, которые ещё не осквернила нога человека. Это эпохальное событие случилось около шестисот лет назад и в исторических хрониках упоминается не иначе как Великий Исход.

Оставшихся, впрочем, тоже было немало. Несмотря на свое довольно-таки лояльное отношение к людям, они редко снисходили до общения с простыми жителями, однако отметились практически во всех родословных верхушки аристократии и порядком наследили в генеалогическом дереве правящей династии. В настоящее время шанс отыскать в Кленции чистокровного эльфа был так же мал, как и наткнуться на чистокровного гнома в Вабрии. Все знали, что они еще существуют, все о них говорили, но мало кто их видел своими глазами.

Тем не менее эльфийская кровь диктовала свои условия. Ни в одной другой стране не рождалось такое количество поэтов, музыкантов, художников и магов, как в Кленции. И, как это ни прискорбно признавать, молодые люди и девушки Кленции, имеющие право на приставку Ри´ перед своей фамилией, обладали куда более утонченными манерами и несоизмеримо более солидным запасом знаний в области искусства по сравнению с младшим поколением ританской аристократии.

Собственно, бабушка Амелии была родом из Кленции. Именно от нее Амелии, а затем и Селии достались огромные глаза, выдающие своим характерным разрезом и глубоким зеленым цветом присутствие эльфийской крови. Кроме того, Амелия обладала неплохими магическими способностями. Полный курс магии ее образование, конечно, не включало, но кое-какие основы ей преподали, несмотря на то, что в высшем обществе Ритании не слишком одобрялось обучать юных леди чему-либо, кроме вышивания, ведения хозяйства, этикета и азов истории.

Лорд Палмсбери частенько задумывался, что все сложилось бы гораздо счастливее, если бы его жена знала о своем даре больше и умело им пользовалась. Но все сложилось так, как сложилось. Амелия могла зажечь светляка, согреть остывший чай, обхватив чашку ладонями, облегчить головную боль или простуду у домашних, срезанные ею цветы стояли в вазах месяцами, не увядая, а еще она волшебно пела. В ее голосе тоже была магия, она уводила слушателей в свой мир, где любили и ненавидели, где обжигала страсть и где утешала нежность, она дарила надежду и погружала в отчаяние. Тот, кто хоть раз слышал ее пение, не мог его забыть, никто не мог остаться равнодушным.

Воспоминания о том, что случилось практически пятнадцать лет назад, до сих пор причиняли ему боль. Он ожидал назначения в Кленцию, до которого было несколько месяцев, и они решили провести их в родной усадьбе. Он, Амелия и крошка Сели наслаждались покоем, чистым воздухом, голубым небом и друг другом. Было на редкость знойное лето. Амелия часами копалась в саду, колдуя над цветами, а Сели не отходила от пруда, шлепая босыми ножонками по кромке воды. Лорд Палмсбери проводил время, развалившись в шезлонге, лениво перелистывая страницы любимых книг, а то и просто с улыбкой наблюдая за дочерью или женой.

Каким образом одичавший пес пробрался через ограду, так никто и не понял. Он вылетел из зарослей акации, одним резким движением разорвал горло няне и набросился на Сели. За то время, пока он убивал женщину и рвал захлебывающуюся криком девочку, зверь не издал ни звука. Помощь подоспела буквально через несколько секунд, после того как раздался первый вскрик ребенка, однако это оказалось недостаточно быстро. Няня погибла на месте.

Дальнейшее помнилось урывками. Грум пристрелил пса. Отец поднял на руки изорванное в клочья тельце дочери, маленькое сердечко которой по-прежнему продолжало биться. Кровь. Море крови. Он до сих пор не может понять, откуда ее столько взялось. Ведь в маленьком ребенке просто не может быть столько крови. Бледное лицо жены. Взмыленная шея коня. В голове ни одной связной мысли, только ощущение, что он опаздывает, непоправимо опаздывает. Ветви деревьев, мелькающих вдоль дороги. Саднящее горло, то ли сорванное криком, то ли просто забитое пылью. Доктор оказался на месте. Лорд Палмсбери не помнит, что и как объяснял врачу, возможно, что тому и не нужно было ничего объяснять. Достаточно было взглянуть на полубезумного мужчину с разводами грязи на лице и в бурой от подсыхающей крови одежде. Обратная дорога тоже не задержалась в памяти. Единственное, что он знал, это то, что они неслись как демоны, со скоростью, лежащей где-то за гранью возможного. И все равно не успели.

Какая мать позволит своему ребенку умереть на ее руках? Амелия не позволила. До этого она никогда не лечила ничего серьезнее случайно порезанного пальца, но разве это могло ее остановить? Она знала, что может спасти девочку, и она спасла ее не задумываясь, отдавая свою жизнь в обмен на жизнь дочери. Когда он вошел в комнату, ведя за собой доктора, то увидел их обеих. Они лежали рядом, крепко обнявшись, обе бледные, осунувшиеся, с синими кругами вокруг закрытых глаз. От ужасных ран на малышке не осталось и следа.

Спустя две недели Сели очнулась, а жена умерла, так и не приходя в сознание. Врач делал все возможное, но ее так и не удалось спасти. То, что она смогла практически вернуть девочку с того света и продержаться после этого так долго, было чудо. По словам доктора выходило, что врачевать находящихся при смерти, отдавая свою энергию, свою жизнь пациенту, невозможно, поскольку при этом слишком велики потери и энергия целителя кончается задолго до того, как пациент начинает чувствовать себя лучше. Что наиболее вероятный исход для такого способа лечения – это смерть обоих. Что во врачебной практике есть более тонкие методы, которые пусть не так быстро действуют, зато более безопасны для доктора и надежнее для здоровья пациента. Естественно, что Амелии эти более тонкие способы известны не были.

Лорд Палмсбери тяжело переживал потерю жены. Сели тоже скучала по маме. Еще долгие месяцы она ждала ее возвращения, готовила какие-то подарки, рисунки, старалась вести себя хорошо. Ей казалось, что если она будет послушной и доброй девочкой, то мама вернется. Она часами с тоской смотрела на дорогу, ведущую к усадьбе. Вздрагивала и замирала, широко распахнув свои глазищи и насторожив ушки, каждый раз, когда раздавался шум подъезжающего экипажа. А когда раз за разом, вопреки всем ее надеждам, это оказывался кто-то другой, а не та, возвращения которой она так ждала, ее взгляд тускнел, а плечики сутулились. Видеть все это было для отца невыносимо. В такие моменты ему казалось, что он вновь и вновь переживает расставание с Амелией. Единственное, что приносило ему хоть какое-то утешение, это то, что девочка практически ничего не помнила о самой трагедии. Она осталась такой же любопытной и бесстрашной, какой была до того. Собаки, как, впрочем, и другие животные, не внушали ей ужаса, пруд остался любимым местом для прогулок, не навевая никаких грустных воспоминаний. Все эти переживания достались на долю отца, сердце которого замирало всякий раз, когда Сели чесала за ухом пса, вот уже без малого десять лет живущего у них на конюшне, или со смехом бросала палочки и камешки в пруд, радуясь особо удачным броскам.

Когда пришло время покидать усадьбу, лорд Палмсбери расставался с этими местами, да, пожалуй, и с самой Ританией с чувством, близким к облегчению, слишком много боли пережил он здесь. Сели, наоборот, до последнего сопротивлялась отъезду. Она прятала вещи, которые должны были упаковать в дорогу, пряталась сама, пыталась притворяться больной, но в конце концов, несмотря ни на что, они отбыли в дорогу точно в назначенное время. Большую часть пути девочка просидела в карете, уставившись тяжелым, неподвижным, совсем не детским взглядом в окно на уныло проплывающий мимо пейзаж, не отличающийся разнообразием и красками. Она не поддерживала разговора, когда отец или новая, нанятая пару месяцев назад няня задавали ей вопросы, на которые не удавалось отмолчаться, отвечала на них односложно. Отец утешал себя надеждой, что все образуется, когда они приедут на новое место, но девочка находилась в таком состоянии еще не один месяц.

Жизнь в Кленции била ключом, до восхождения на престол Инсенса II оставалось три года. Значение слов террор, донос, арест в стране, конечно, знали, но использовались они по большей части только в исторических романах. Столичное общество было занято пусканием пыли в глаза друг другу, сплетнями, интригами и интрижками самого разного уровня.

Дел у лорда Палмсбери было немало, тем не менее он старался как можно больше свободного времени посвящать дочери. Сели никогда не упрекала его, когда он проводил вечера вне дома, однако она никогда и не высказывала радости, когда он оставался дома. Она оставалась такой же молчаливой и потухшей, какой была во время отъезда из Ритании.

Ей шел уже седьмой год, место няни заняла гувернантка. Малышка исправно учила уроки, но не проявляла интереса ни к одному предмету. Казалось, ее вообще ничто не интересует. Отец пытался поговорить с ней, как-то расшевелить ее, но у него не хватало то ли опыта, то ли решимости. Каждый раз, начиная разговор и сталкиваясь с ее тяжелым равнодушным взглядом, он осекался и переводил разговор на такие пустяки, как погода, книги, игрушки, уроки.

Как это ни странно, вытащить девочку из раковины равнодушия помог один малоприятный инцидент.

Выдалось свободное солнечное утро, и лорд Палмсбери отправился с дочерью на прогулку в парк. Он управлял фаэтоном, коротко приветствовал раскланивающихся с ним знакомых и рассказывал о том, как провел вчерашний день и какие у него планы на день сегодняшний, а она сидела рядом, отрешенно уставившись прямо перед собой, и, возможно, даже что-то из его слов слышала. За последнее время отец уже успел привыкнуть к таким односторонним беседам.

- Дражайший кузен! – выкрикнула высокая сухопарая дама в шляпке, которая количеством цветочков, водруженных на нее, могла потягаться с центральной клумбой парка.

Дама помахала затянутой в перчатку рукой и, чтобы не оставалось дальнейших сомнений, к кому она обращает свой призыв, уточнила:

- Лорд Палмсбери!

Притормозив возле дамы, лорд Палмсбери приподнял цилиндр в знак приветствия и левую бровь в знак удивления.

- Лорд Палмсбери! Простите, что так по-свойски вас окликнула! Меня может извинить лишь внезапная радость нашей встречи! Так приятно столкнуться с родственником в этой толпе чужих людей! – фразы, выражающие радость, испытанную дамой, были произнесены резким громким голосом и абсолютно безразличным тоном.

- Да, неожиданные встречи зачастую приносят много радости, - усмехнувшись, согласился джентльмен, лихорадочно пытаясь вспомнить, где он мог видеть это лицо и слышать этот каркающий голос.

- Ваша милость, позвольте представить вам мою дочь! – тем временем продолжала дама. – Эжени, детка! Перед тобой лорд Палмсбери! Я позволила себе некоторую вольность, приписав нам родственные связи, на самом деле его покойная супруга доводилась мне кузиной.

При этих словах лорд Палмсбери с удивлением заметил молодую женщину, которая стояла всего в двух шагах от матери и изо всех сил пыталась слиться с окружающим пейзажем.

Если старшая дама внешним видом и манерами больше всего напоминала ворону, то младшая походила на воробышка. Невысокая, взъерошенная и настороженная, казалось, стоит топнуть ногой или громко кашлянуть, и она сорвется с места. Увидев обеих, он наконец-то вспомнил, где встречал эту птичью парочку. На собственной свадьбе. Дама с цветочной клумбой на голове в очередной раз несколько покривила душой, между ней и Амелией безусловно было какое-то родство, но кузинами они не считались. Дама приходилась жене то ли троюродной бабушкой, то ли четырехюродной теткой. Звали ее Карнеилла Бадауд, была она довольно неприятной особой и вдовой баронета. Близкого знакомства с ней не поддерживали, но, помня о родстве и из сочувствия к ее дочери, девушке невзрачной, но доброй и милой в общении, время от времени приглашали на особенно многолюдные приемы.

Дама была одержима идеей выгодно пристроить дочь, для чего вцеплялась в любого подходящего, на ее взгляд, кавалера, оказавшегося по глупости или по неосторожности на расстоянии вытянутой руки от нее, и пыталась всеми правдами и неправдами добиться от него приглашения на танец или другого знака внимания по отношению к своей дочери. По искреннему убеждению окружающих, у Эжени было бы гораздо больше шансов сделать приличную партию, не старайся ее матушка так ей в этом помочь. Быстро прикинув в уме, что с последней встречи прошло лет семь, а значит, девушка уже перешагнула двадцатипятилетний рубеж и теперь официально считается старой девой и синим чулком, лорд Палмсбери невольно ужаснулся, представив, насколько возросли усилия, прилагаемые мамашей к поиску достойного зятя, и от всей души посочувствовал Эжени. Он тепло улыбнулся девушке и сказал:

- Добрый день, мадемуазель. Ваша матушка решила представить нас повторно, видимо, зная мою забывчивость и не желая, чтобы я оконфузился, вынужденный переспрашивать ваше имя. Карнеилла, благодарю вас за вашу заботу и такт, но как это ни удивительно, я прекрасно помню и вас, мадам, и вашу дочь, и день, когда состоялось наше знакомство.

Произнося последнюю фразу, лорд Палмсбери имел в виду, что прекрасно помнит день своей свадьбы, когда Амелия наконец-то стала его женой. Однако, судя по мгновенно изменившемуся выражению лица мадам, она предпочла понять это злополучное высказывание иначе. Если до этого женщина напоминала ворону, то теперь стала походить на гончую, взявшую след.

- Ах! Каждой женщине приятно узнать, что встреча с ней оставила след в памяти и душе мужчины! – произнесла она голосом, который уместнее звучал бы на плацу. – Мне же это приятно вдвойне, поскольку я еще и любящая мать, и поэтому счастлива за дочь, которая сумела произвести на вас такое неизгладимое впечатление! Эжени, девочка моя, ты зря смущалась и уверяла меня, будто лорд Палмсбери не узнает нас и не будет рад продолжению знакомства с нами. Я всегда говорила тебе, что ты слишком застенчива. Да, ты не блистаешь красотой, но настоящий джентльмен оценит твою скромность, прекрасные манеры, покладистый нрав.

По мере того, как мадам произносила свою пламенную речь, лицо ее дочери стремительно меняло расцветку со свекольной на белую с прозеленью и с белой на пепельно-серую. Лорд Палмсбери завороженно наблюдал за игрой красок и поэтому не сразу понял, о чем на весь парк вещает громкоголосая дама, а когда осознал, то ему резко стало не до открывшейся его взору феерии цвета.

- Лорд Палмсбери, настоящий джентльмен! Возможно, он не сразу осознал, насколько ты лучше, чем все эти вертихвостки, которые только и думают, что о танцах да песенках. Однако я рада, что это все-таки произошло! Ты выделяешься на фоне этих пустышек, вечно щебечущих о тех вещах, в которых они ничего не понимают. Политика, финансы – разве это темы для обсуждения в дамском кругу? А это новомодное увлечение магией! Где это видано, чтобы леди занимались фокусами, как жалкий фигляр в цирке? Видит бог, Амелия была доброй девочкой, но воспитание у нее было сомнительное. Возможно, если бы родители не забивали её бедную головку всякими глупостями, а побольше времени уделяли развитию таких добродетелей, как скромность, уважение к мужу и покорность, то её судьба не закончилась бы столь печально. Нет, моя девочка совсем не такова. Она гораздо серьезнее, и я осмелюсь предположить, что она гораздо больше подойдет на роль супруги такого блестящего дипломата, как вы!

На этом ее речь оборвалась. То ли потому, что она осознала, что сказала лишнее, то ли потому, что высказала все, что собиралась, и хотела предоставить возможность собеседнику согласиться с ней. И глядя в ее победно сверкающие глазки, лорд Палмсбери понимал, что второй вариант выглядит правдоподобнее. Он никогда не поднимал руки на женщину, подобная мысль никогда даже мельком не посещала его голову, однако в залитом солнечным светом парке он впервые в жизни ощутил такую ярость, что лишь огромным напряжением воли ему удавалось заставить себя не двигаться с места. Желваки его вздулись, костяшки судорожно стиснутых пальцев побелели. Он разрывался между желанием от всей души макнуть миссис Бадауд лицом в фонтан или надавать оплеух этой идиотке, дабы привести ее в чувство. Оценить, как долго продолжалась возникшая в безумном монологе пауза, было затруднительно, казалось, время замерло.

Внезапно вязкую, давящую на уши тишину разорвал свист. Что-то ледяное пронеслось возле уха лорда Палмсбери и врезалось в его собеседницу. Здоровье ее не пострадало, а вот внешний вид и чувство собственного достоинства понесли значительные потери. Широкие поля ее шляпы безжизненно поникли, цветы, ранее горделиво красующиеся на тулье этого замечательного сооружения, скукожились и лежали неряшливыми кучками на земле у ног, макияж выглядел так, будто кто-то взял мокрую тряпку и повозюкал ею по лицу, причудливым образом смешивая белила, помаду и краску для ресниц и бровей.

Лорд Палмсбери обернулся и встретился взглядом с дочерью, которая выглядела такой же ошарашенной, как и он сам.

Именно в тот солнечный день, в парке, полном прогуливающихся дам и их кавалеров, маленьких детей с няньками и судачащих обо всех старушек, треснула корка равнодушия, которой окружила себя Сели, и проявился ее магический дар, унаследованный от матери. Лорд Палмсбери наскоро простился с Эжени и ее матерью, стараясь быть как можно менее вежливым с последней, и, судя по ее реакции на все последующие случайные встречи, ему это с блеском удалось.

Сказать, что именно в этот день разрешились все проблемы девочки и отношения между ней и отцом наладились, было бы безусловным преувеличением, но не подлежит сомнению тот факт, что именно это происшествие в парке стало началом их долгого пути друг к другу. В тот вечер они впервые поговорили по-настоящему, вспоминали Амелию, обсуждали утреннюю встречу, смеялись и плакали, не стыдясь и не пряча друг от друга своих чувств.

На следующий день лорд Палмсбери нанял для девочки одного из лучших преподавателей магии. И дни побежали с бешеной скоростью.

Работы внезапно стало на порядок больше, обстановка в Кленции неимоверно обострилась. Даже воздух в столице казался наэлектризованным, и чудилось, что любое резкое движение могло вызывать сноп искр. Вся знать королевства во главе с правящей верхушкой тщательно пыталась показать, что в стране нет никаких проблем, что все идет как обычно. Балы, званые вечера, светские рауты следовали непрерывной чередой, каждый последующий превосходил по размаху и блеску все предыдущие. Это было время, когда за игорным столом с легкостью терялись и приобретались целые состояния, время рискованного флирта, время, когда каждый старался прожить день как последний. Дуэли, романы, интриги – это натужное веселье продолжалось несколько лет.

Развязка была стремительной, внезапной и кровавой. На престол страны, славящейся своими поэтами, художниками, музыкантами, взошел Инсенс II, принеся с собой ненависть, террор, безумие и войну. Добившись короны путем убийств, предательства и подкупа, он всю жизнь боялся так же потерять ее, поэтому с первых же дней воцарения всеми правдами и неправдами избавлялся от претендентов на трон. За время его правления были убиты практически все, в ком была хоть капля королевской крови. Посол Ритании был отозван из Кленции до начала переворота, поэтому лорд Палмсбери успел вернуться с дочерью на родину до начала кровавых репрессий.

Воспоминания вихрем кружились в голове лорда Палмсбери. «Возможно, выбор невесты для принца Огэста обусловлен не тем, что кандидатка из Вабрии была предпочтительнее, а тем, что после почти десяти лет правления Инсенса II в Кленции просто-напросто не осталось ни одной мало-мальски подходящей по возрасту девицы королевских кровей», – грустно усмехнулся он и зашагал вниз по пружинящему под ногами трапу. Предчувствия, воспоминания, тревоги не должны мешать работе. Ритания возложила на плечи лорда Палмсбери миссию, и его долг выполнить это поручение, как можно лучше.

Леди Анна, графиня Динтон, сидя в коляске, удивленно-радостно обозревала окресности.

Весна как-то незаметно подкралась к середине. Бесконечные холмы сменили одежды с грязно-бурых на нежно-зеленые и смотрелись уже не так уныло. Даже тяжелое серое небо и почти голые ветви деревьев в реденьких рощицах не могли полностью испортить радостное впечатление от первой травки, птичьего гомона и дорог, наконец-то ставших почти проезжими. После месяца практически затворнической жизни, когда дороги больше напоминали реки бурой грязи, леди Анна, её дочери, как, впрочем, и все их соседи, пытались наверстать упущенное. Они с неподдельным энтузиазмом принялись наносить и отдавать визиты.

Графиня с любовью посмотрела на сидящих напротив дочерей.

Две прелестницы самозабвенно обсуждали свои, наверняка важные проблемы. Лизи и Кити, как называли их в кругу семьи, были погодками, но так похожи, что их часто принимали за близнецов. Обе изящные, белокурые, с выразительными голубыми глазами и остренькими носиками, делавшими их похожими на лисичек. Девушки мало напоминали мать и еще меньше походили на отца, что, нужно признаться, шло им на пользу.

Этим погожим утром все три леди в коляске были в особенно приподнятом настроении. Они возвращались домой, слегка утомлённые, но чрезвычайно довольные собой, друг другом и миром. Баронесса Токер, которую они сегодня посетили, всегда была приятной собеседницей, а поскольку леди Динтон не просто навестила подругу, а поделилась с ней новостью, то любезность баронессы и вовсе вышла из берегов, грозя утопить гостей в патоке.

Новость и правда была хороша! Начались весенние каникулы, и в Динтон-хаус приехали молодые джентльмены. Сын леди Анны, Теодор, был ещё слишком мал, чтобы взволновать своим появлением хоть одно сердце, помимо материнского. А вот её пасынок, Грегори, в свой двадцать один год был настоящей находкой в этом узком кружке, где на пять юных леди приходился всего один джентльмен, ещё способный протанцевать более двух танцев подряд и не свалиться с одышкой. Тем более что за долгие месяцы взаимных расспросов и разглядываний все давно про всех всё знали, и свежее лицо было поистине благодатью.

Леди Анна поправила шаль на плече младшей дочери и шляпку на голове старшей, перевела взгляд на проплывающие мимо холмы и погрузилась в размышления.

Новых лиц в округе, действительно, не хватало, по этой причине все соседи пристально следи за обитателями Динтон-хауса. Вообще в загородном доме лорда Динтона постоянно жила лишь часть этого большого семейства, а семья, в которой уживаются: её глава, его бывшая супруга, его нынешняя супруга, два ребёнка от первого брака и три ребёнка от второго – может по праву считаться большой. И даже дружной.

Последние годы в поместье постоянно жили: сама леди Анна, действующая графиня Динтон, с дочерьми, леди Мария, бывшая графиня Динтон, и её старший сын, пасынок леди Анны, Чарльз Сэндридж, виконт Динтон. Сам лорд Динтон и двое младших его сыновей приезжали лишь изредка, каждым своим приездом внося оживление в тесный провинциальный кружок.

Лорд Динтон обожал находиться в гуще событий и не имел привычки покидать столицу, естественно, за исключением тех случаев, когда её покидал принц Огэст. Но даже тогда уже далеко не юный придворный следовал за своим более молодым кумиром, посещая вместе с ним всевозможные курортные увеселения, участвуя в кутежах и пирушках. Единственное, что могло оправдать в его глазах посещение родового поместья, – это охота, да и то в последние годы сие развлечение утратило для него былую притягательность. Поэтому его постоянное отсутствие у семейного очага было делом вполне ожидаемым.

И если отсутствие самого лорда Динтона воспринималось леди Анной и леди Марией как нечто само собой разумеющееся и даже вполне желательное, то отсутствие Теодора и Грегори исторгало из глубин материнских душ горестные вздохи и даже всхлипы. В последнее время мальчики редко появлялись в Динтон-хаусе, но у них имелись для этого вполне уважительные причины. Один из них был вынужден грызть гранит наук в Ританском Королевском университете, а второй заниматься тем же самым в Ританской же высшей школе.

Дамы частенько беседовали о сыновьях. И их абсолютно не конфузило ни то, что каждая из них говорила о своём отпрыске, не слишком вслушиваясь в слова другой, ни то, что обе они, пусть и не одновременно, были замужем за одним и тем же человеком. И даже то, что одна из них была пышущей здоровьем сорокалетней женщиной, а бренные останки второй вот уже двадцать лет как лежали в фамильном склепе, не слишком их смущало.

Впрочем, последнее обстоятельство вообще мало кого смущало. У каждого есть свой скелет в шкафу, говорили в свете. Можно подумать, леди Мария была единственным великосветским привидением! Вот у герцога Гринхоупа фамильный призрак уже лет триста развлекает гостей рассказами о своих прижизненных великих деяниях на благо родного отечества. Правда, эти рассказы приелись гостям Гринхоупа тоже примерно тогда же, то бишь лет триста тому назад. А так как хрупкая леди, прожившая не слишком долгую и не слишком насыщенную событиями жизнь, и при жизни-то своей не была особенно интересна обществу, то отчего же ей становиться заметной и интересной после смерти?

Леди Мария провела в доме на Беркли-сквер в качестве жены лорда Динтона шесть лет и ещё двадцать лет в качестве фамильного призрака. И леди Анна подозревала, что последняя роль нравилась её предшественнице гораздо больше. За время своего замужества леди Мария успела подарить мужу двух сыновей. Уйти, когда пришло её время, она не смогла, и через три дня после похорон вернулась домой, ещё чуть более поблекнув и окончательно потеряв плоть, которой, впрочем, и при жизни никогда не было особенно много. Маленькая, очень худенькая, в огромных круглых очках, она напоминала выцветшую стрекозу, вышитую на старинном гобелене.

Когда через год лорд Динтон привёл в дом новую жену, леди Мария вначале встретила её насторожённо, но у женщин обнаружилось гораздо больше общего, чем казалось на первый взгляд. И самое общее, что у них было – это отношение к мужу.

Граф с его многочисленными изменами воспринимался обеими скорее как некая болезнь, не смертельная, но достаточно неприятная. Симптомы этой болезни они никогда не обсуждали, однако осознание того, что перед тобой находится человек, которому досаждают те же хвори, что и тебе, наполняло душу смирением и давало силы и дальше безропотно переносить посланные сверху испытания.

В конце концов женщины основали что-то вроде клуба домашних забот. Леди Анна взяла на себя все хлопоты по содержанию дома, а леди Мария – всё, что касалось обучения детей. Первое время она просто пыталась найти достойных нянек и гувернанток, которым приходилось выдерживать непростое собеседование, чтобы получить место. Если с няньками всё было более-менее благополучно, то гувернантки в доме больше чем на пару недель не задерживались.

У леди Марии было только две страсти, это дети и книги, причём после смерти она смогла отдать второй из них гораздо больше времени, чем при жизни. Ведь теперь ей не нужно было отрываться на удовлетворение таких низменных телесных потребностей, как сон и еда. Она, в отличие от всех приличных призраков, редко была в курсе того, что творится в доме, легко могла пропустить приезд высокопоставленных гостей. Зато её всегда было легко найти. Если она не занималась со старшими детьми в классной комнате, значит, она присматривала за младшими в детской или наслаждалась компанией пыльных фолиантов в графской библиотеке. Отчаявшись найти хоть кого-то, кто бы соответствовал её требованиям на место учителя, она взялась за преподавание сама и с удовольствием учила детей всему, что знала, а знала она, надо признать, немало.

Новость о том, что бывшая графиня Динтон приставлена к детям графа в качестве гувернантки, имела в свете гораздо больший успех, чем новость о её отныне бесплотном существовании. Несколько дней это событие даже считали одним из самых пикантных в свете. Ликование высокой общественности несколько гасило то, что одна графиня на все ехидные намёки и откровенные насмешки неизменно отвечала, что дорогой Марии виднее и она бесконечно доверяет ей в вопросах учености и обучения, а вторая невозмутимо шелестела, что если среди желающих приобщить её дорогих малюток к источнику знаний найдётся хоть один, который будет знать об этом источнике хоть на крупицу больше, чем она, то она в то же мгновение уступит это почётное место. Под напором этих аргументов общественность вскоре сдалась, и новость перетекла из разряда пикантных в раздел «у каждого свои причуды».

– Тео такой добрый мальчик! Такой любящий сын! – частенько раздавалось приятное контральто леди Анны в гостиной Динтон-хауса.

– Грегори так возмужал! Настоящий джентльмен! – неизменно шептала в ответ леди Мария.

О том, что добрый мальчик в свой прошлый приезд умудрился довести любимую маменьку трижды до истерики, дважды до предынфарктного состояния и единожды до желудочных спазмов, умалчивалось. Впрочем, о том, что возмужавший джентльмен начаровал в комнату сестёр, когда они принимали у себя подруг, фантом крысы размером с овчарку, что в свою очередь стало причиной двух обмороков и трёх истерик, тоже не упоминалось.

Каникулы, которые мальчики проводили дома, перемежались многонедельными периодами учебы вдали от родного очага. Что давало вполне достаточно времени, чтобы все учинённые каверзы стали казаться милыми шалостями, а имеющиеся у молодых людей достоинства выросли в материнских глазах до размеров, необходимых для посвящения обоих если не в святые, то в рыцари уж наверняка.

Коляску тряхнуло на кочке и леди Анна выплыла из полудрёмы, в которую её погрузили воспоминания и размышления. О чем она думала? Ах да! О том, что в Динтон-хаусе ещё не все собрались. Племянница до сей поры так и не объявилась. Как давно приезжал брат с просьбой приютить малышку? Графиня задумалась.

После первого, но далеко не единственного визита лорда Палмсбери прошло уже больше двух месяцев и ровно полтора месяца с тех пор, как леди Анна получила письмо, в котором сообщалось, что срочность его миссии не позволяет ему привезти дочь в дом тётки лично, однако девочка уже в пути и в ближайшее время прибудет в Динтон-хаус.

За время ожидания гостьи прислуга успела двадцать раз вытереть пыль в комнате, которую отвели мисс Селии. Лизи и Кити пять раз приносили собственноручно составленные букеты, чтобы установить их на туалетный столик в спальне, которая всё никак не могла дождаться хозяйку. Когда очередная композиция пожухла и уронила несколько свернувшихся листочков на столешницу, девушки решили временно приостановить набеги на оранжерею и составить очередной флористический шедевр лишь после того, как воочию увидят долгожданную кузину.

Не пора ли начинать беспокоиться о племяннице? Графиня бросила взгляд на лишь недавно ставшую проезжей дорогу и решила, что отложит волнения ещё на недельку. Кто знает как далеко от Динтон-хауса застала Селию весенняя распутица?

Коляска остановилась у крыльца Динтон-хауса. Леди Анна не спеша стала выбираться наружу. Выпорхнув из повозки и легко взбежав по ступеням, сёстры намного опередили мать. По этой причине грохот выстрелов застал их уже в холле, а леди Динтон на пороге дома.

Дворецкий, поклоном приветствующий вернувшуюся госпожу и собиравшийся сообщить ей новость, заслышав этот ужасный шум, вздрогнул, подогнул колени да так и застыл в нелепой позе спринтера, который сорвётся с места в тот же момент, как только определит, в какую сторону бежать.

Леди Динтон вопросом, в какую именно сторону бежать, не мучалась. Она не глядя отбросила зонтик и перчатки, подобрала одной рукой подол платья, другой рукой рванула шляпку с головы и понеслась навстречу звукам. Поскольку прежде чем снять с головы шляпку, она забыла предварительно развязать ленты под подбородком, узел на них затянулся намертво, шляпка повисла у неё за спиной и подпрыгивала в такт бегу, грозя удушить владелицу.

Не обращая внимания на опасность, леди Анна легко обогнала дочерей, спешивших в ту же сторону, но на подходе к голубой гостиной она отдала пальму первенства в этом забеге леди Марии, которая вылетела из стены напротив входа в гостиную и ворвалась туда, не утруждая себя открыванием дверей. Леди Анна в очередной раз позавидовала способностям подруги, позволяющим ей всегда оказываться первой на месте каверз и проказ их сыновей. В том, что непрекращающийся грохот дело рук Грегори, Тео или их обоих, женщина не сомневалась. Она протянула руку, рванула на себя дверную ручку и оказалась в комнате, лишь на мгновение отстав от своей предшественницы.

Голубая гостиная в этот момент больше походила на тир. Вся мебель была сдвинута из центра комнаты к окнам, над камином была прикреплена мишень, Грегори и Тео стояли у противоположной стены и палили из пистолетов.

Каждый их выстрел сопровождался, помимо уже слышанного дамами грохота, появлением разноцветных клякс на мишени и на стене вокруг неё, взрывами задорного женского смеха и, в зависимости от того, как далеко от центра мишени появлялось очередное пятно, одобрительными или подбадривающими выкриками.

Благодаря царящему в комнате веселью вновь прибывшие некоторое время оставались незамеченными, что позволило им насладиться открывшейся картиной в полной мере, оценить принесённый ущерб и разглядеть нежданную гостью.

Картина была живописной, ущерб – мелким (испорченными обоями в этом доме давно никого не удивишь), незнакомка – юной, высокой, длинноногой. Одета она была дорого и элегантно. Платье её, обманчиво простого кроя, отлично сидело по фигуре. Пышные волосы цвета жидкого шоколада были коротко острижены по последней моде. Лицо было приятным, но назвать её красавицей мешали крупноватые нос и губы, и даже огромные выразительные зелёные глаза в обрамлении густых чёрных ресниц не могли полностью исправить дело.

– Мягче дави на курок, Тео! – смеялась девушка. – Грегори, ты по-настоящему меткий стрелок! Только два твоих выстрела ушли в молоко!

– Это нечестно, – надулся Тео. – Грегори уже стрелял до этого, он и на настоящую охоту уже не раз ходил.

– Не ной, – Грегори потрепал брата по волосам. – Это ты предложил соревноваться, и то, что у меня есть опыт стрельбы, ты знал! Но тогда это тебя не смущало! И потом, именно эти пистолеты я держу в руках в первый раз. Но нужно признать, для первого раза ты стрелял очень неплохо.

– Действительно! – подтвердила девушка. – Когда отец в первый раз вручил мне пистолет, я и в стену-то не сразу попала!

Тео только фыркнул и гордо отвернулся. Однако, встретившись взглядом с матерью, он порядком поубавил заносчивости во взгляде.

– Могу я узнать, что здесь происходит? – спокойно поинтересовалась леди Анна.

Леди Мария молча переводила взгляд с Грегори на Тео, с Тео на незнакомую юную леди, с юной леди на мишень, с мишени на пистолет, а затем опять на Грегори.

– Ничего… Мы просто опробовали подарок, который лорд Палм…– неуверенно начал Тео.

– Простите, тётя Анна! – мягко перебила его девушка. – Это моя вина! Я Селия. Я приехала, когда вас не было дома. Леди Мария занималась в библиотеке, и дворецкий сказал, что её лучше не беспокоить.

При этих словах лицо леди Марии сменило выражение с удивлённо-обвиняющего на обречённо-извиняющееся. Обычно призраки были в курсе всех событий, происходящих в доме, где они обитали. Они знали, кто на кухне перевернул солонку, кто из прислуги неодобрительно отзывается о хозяине дома, кто из гостей стянул серебряную ложечку из сахарницы. Расставшись со своей жизнью, они проявляли неуёмное любопытство в отношении малейших событий в чужой.

Леди Мария была исключением из этой плеяды любопытствующих зануд. Её мирок ограничивался книжными полками. Она знала наизусть практически любую книгу в фамильной библиотеке, но не была в курсе того, кто посетил особняк. Однажды она умудрилась пропустить пожар, начавшийся по недосмотру одного из кухонных работников. Единственное в доме, что могло отвлечь внимание леди Марии от книг, это, конечно, дети. Она практически никогда не вмешивалась в их дела за пределами классной комнаты, но знала все их маленькие и большие тайны, а в случае необходимости всегда приходила на помощь.

Когда однажды ночью в галерее на некоторых портретах у особенно выдающихся предков Динтонов (причём это были не только мужчины) внезапно выросли роскошные усы, вслух имя художника так и не было произнесено, но один ласковый и укоряющий взгляд, адресованный Тэо, спас лица остальных от излишней растительности. Когда Грегори возомнил себя великим алхимиком, леди Мария своим своевременным появлением и парой подсказок спасла опыт от провала, а западное крыло дома от преждевременного превращения в руины. И наконец, когда восьмилетняя Кити, заигравшись с сестрой в салки, споткнулась на лестнице и полетела через перила второго этажа на мраморный пол первого (леди Анна до сих пор не может вспоминать об этом без содрогания), именно леди Мария успела подхватить девочку и мягко опустить её на ноги. Но как уже было сказано, такие мелочи, как утренние визитёры, мало волновали эту во всех отношениях достойную леди.

– Пока мы ожидали вашего приезда, – между тем продолжала Селия, – я подумала, что не будет ничего плохого в том, что я вручу своему юному кузену подарок, который лорд Палмсбери посоветовал выбрать для него. Вам не о чем волноваться. Это не настоящее оружие, хотя выполнено очень реалистично, не правда ли? Эти пистолеты не могут причинить никакого вреда. Даже эти пятна от выстрелов исчезают, как только снимешь мишень.

С этими словами она подошла к камину и легко отцепила висящий там плакат. В комнате раздался звук, похожий на хлопок пробки, вылетающей из бутылки шампанского, и все неприглядные пятнышки, густо покрывающие стену, тут же исчезли. Селия продолжала говорить, сворачивая в рулон лист с изображённой там мишенью:

– Это тренировочный пистолет фирмы Мирикл. Немного магии и море удовольствия. Я прошу прощения, что мы устроили такой переполох, нам, безусловно, нужно было предупредить вас прежде, чем устраивать такой шум в доме. Но мне хотелось как можно скорее подружиться с кузенами. Я не хотела причинять вам беспокойство. Когда отец учил меня стрелять, он подарил мне такой же.

– Отец учил тебя стрелять? – растерянно произнесла леди Анна.

– Да! Конечно, иначе как бы я могла сама за себя постоять? – улыбнулась Селия, положила свёрнутый рулончик на камин и протянула одну руку тётке, а другую леди Марии.

– Ну скажите же, что я прощена! – взмолилась она.

– Конечно, деточка, – леди Анна буквально утонула в огромных глазищах, полных раскаяния. – Я вовсе не сержусь на тебя! Просто весь этот шум такой внезапный…

– Пустяки, – улыбнулась леди Мария. – Леди Анна права, это всё от неожиданности. Давайте поскорее забудем это недоразумение.

– Вы очень добры, – благодарно улыбнулась Селия.

– Но, милая моя, – спохватилась леди Анна. – Ты ведь только что с дороги! Столько времени в пути! Ты, наверное, ужасно утомлена!

– Что, вы! Я совсем не устала, – засмеялась Селия. – Во всяком случае, от дороги, скорее, я устала от бездорожья. Нам так часто приходилось останавливаться и пережидать непогоду, зачастую по нескольку дней, что путешествие затянулось раза в три против всех ожиданий.

– Да, моя дорогая, весна нынче чрезвычайно дождливая…

– Мама, – раздался девичий голос. – Это и есть наша кузина Селия? Здравствуй, мы рады наконец-то с тобой познакомиться!

– Здравствуйте, – засмеялась гостья. – Да, это я! Ваша кузина! И если мне не изменяет память, мы уже знакомы с вами. Просто в мой прошлый приезд мы с вами почти не общались и нам не удалось подружиться. Я была ужасным сорванцом и не умела водиться с юными леди! Надеюсь, в этот раз всё будет иначе.

– Мы в этом уверены! – хором воскликнули обе девушки, попавшие под обаяние этой энергичной и жизнерадостной особы.

Щёлк-щёлк! Внезапно раздавшийся из угла комнаты звук заставил дам с удивлением обнаружить ещё одного гостя или, правильнее сказать, гостью.

На спинке одного из стульев, покачивая ногой, восседала сухонькая старушка. Одета она была в костюм, сшитый по моде пятидесятилетней давности, на носу старушки поблёскивали стекла пенсне, в руках она держала зонт-трость внушительного размера, раскладывая и складывая который, и получала щёлкающие звуки. В целом в её облике явно преобладал зелёный цвет, временами казалось, что даже её бледная кожа и абсолютно седые волосы отливают зеленью. Рост старушки был таков, что если бы она вздумала встать, то её макушка, украшенная замысловатой причёской, вряд ли была бы выше колен любого из присутствующих.

– Ох! – вскричала Сели, всплеснув руками в притворном ужасе. – Простите мне мою неучтивость! Позвольте представить вам мисс Грин, моего большого друга и мою компаньонку.

– Приятно познакомиться, – прошептала леди Мария, передвигая очки вверх и вниз по носу, видимо пытаясь тем самым настроить резкость.

– Очень приятно, – вторила ей леди Анна, теребя затянувшийся на шее узел из шляпных ленточек.

– Но ведь она фейри! – воскликнула Лизи, несмотря на все попытки Кити незаметно призвать сестру к молчанию.

– Да, это очевидно, не правда ли! – со смехом отозвалась Селия, а затем уже серьёзнее продолжила. – Мисс Грин не слишком разговорчива, но поверьте, она очень рада с вами познакомиться. За время, которое она меня опекает, она много сделала для меня и не единожды выручала меня из различных переделок. Я очень к ней привязана. И надеюсь, что в этом доме к ней будут относиться с должным уважением.

Старушка выслушала монолог своей юной спутницы, и по её лицу было видно, что эти слова ей приятны, но пыл, с которым они произнесены, она считает несколько излишним.

Динтоны хором уверили гостью, что в этом доме и саму Селию, и всех её спутников ожидает радушный приём. Селия заявила, что ни капли в этом не сомневается. Молодёжь просияла улыбками, леди постарше обменялись в меру настороженными взглядами, а дни в поместье потекли с гораздо большей скоростью и энтузиазмом.

На присланной миниатюре принцесса не блистала красотой, но и не была уродиной. Впрочем, Огэст едва ли уделил изображению суженой более двух секунд. Ему хотелось поскорее покончить с этим нудным делом. Надо признаться, отсутствие энтузиазма у принца несколько поубавило надежд отца на то, что дражайшее чадо возьмётся за ум, однако не развеяло их полностью.

В целом король Матиас был спокойным, эрудированным, разумным в тратах человеком. Безусловно, он не был величайшим представителем своей династии, однако его правление обошлось без сильных засух, наводнений, эпидемий, непомерных налогов и бунтов. Да, армия объединённых Ританских и Литанских земель была вынуждена принять участие в Великой Континентальной Войне, однако, во-первых, два года назад война закончилась победой союзных войск, во-вторых, арена военных действий лежала за пределами островного государства. Поэтому эпоху Матиаса I смело можно считать если не самой великой, то самой спокойной за всю историю Ритании.

Единственный недостаток омрачал светлый образ правящего монарха. Приступы безумия. Короля нельзя было назвать буйно помешанным. Приступы начались лет через пять после принятия короны. В один пасмурный день его застали сидящим в любимом кресле. Король размеренно покачивался из стороны в сторону, устремив невидящий взгляд в огонь, и время от времени повторял одну из трёх фраз: «Это ты!», «Столько лет тишины!», «Необходимо действовать!». Бдения в кресле продолжались в течение трёх суток. С тех пор время от времени с королем случались припадки, длились они от нескольких часов до нескольких дней и могли застигнуть того в любом месте: на скамейке в дворцовом парке, за обеденным столом, во время приёма. После первого случая приступы не повторялись годами, но последнее время они заметно участились. По этой причине было особенно важно, чтобы Огэст взошёл на трон (в качестве короля или в качестве регента при безумном отце) способным достойно править великой державой.

При всех недостатках принца-наследника он был хорошо образован, великолепно разбирался в искусстве (архитектура и живопись были единственными увлечениями, которым он оставался верен). Значительная часть его стремительно таявшего состояния была потрачена на реставрацию памятников архитектуры, строительство восхитительных ассамблей, приобретение полотен великих живописцев. Достойная, хорошо образованная супруга, обладающая тонким вкусом, могла внушить Огэсту пусть не любовь, но уважение наверняка. Потому что только человек, вызвавший уважение наследника, мог оказать на него хоть какое-то влияние. На данный момент таких людей было удручающе мало, архитектор Нэш Бридлес, талантливейший художник современности Эверелий и мистер Ирреспоси, знаменитый медик и хирург. К сожалению, в этот короткий список не входил ни венценосный отец, ни один из видных политических деятелей королевства. Стране как никогда была необходима сильная, дальновидная королева, способная представлять королевство на мировой политической арене.

И вот теперь, достигнув цели своего путешествия, лорд Палмсбери стоял в центре огромного гулкого зала и понимал, что его терзания по поводу ожидания катастрофы закончились. Он её дождался. Катастрофа стояла в десяти шагах перед ним, вертела в руках миниатюру Огэста и издавала звуки, более всего напоминающие крик осла в момент страсти. Их высочество принцесса Гертда Дабршвейгская изволили хихикать.

– Красавчик! – басовито порыкивала она.

Лорд Палмсбери мысленно проклинал тот миг, когда согласился представлять принца Огэста Ританского при подписании брачного договора. Сжечь этот клочок бумаги он не имел права, однако именно этого ему больше всего хотелось.

Лорд искренне недоумевал, по каким параметрам из сотен возможных кандидаток была выбрана именно эта женщина.

Не самая именитая. В той же Вабрии в списке претендентов на престол её имя было записано дай бог если в восьмом десятке.

Не самая богатая. Родителям невесты принадлежал полуразрушенный замок и пара деревушек в глубине страны.

Далеко не юная. Этой зимой принцессе исполнилось двадцать семь лет.

Не красавица. Впрочем, это было ясно ещё в Ритании, миниатюра оказалась на редкость правдива. Единственное, к чему посол оказался не готов, это рост новобрачной. На присланной картине принцесса была изображена в гордом одиночестве, на белом фоне, без каких либо предметов, сравнение с которыми позволило бы вычислить её рост. Хотя в пояснительном письме к портрету упоминалось, что «её высочество чрезвычайно миниатюрна». Но не до такой же степени! Если бы рост принцессы был ещё на пару пальцев ниже, а усики над верхней губой на пару волосков гуще, то её без зазрения совести можно было бы принять за чистокровную гному.

Лорд Палмсбери немало поездил по свету, он был знаком и даже дружил, настолько, насколько может дружить дипломат, с представителями разных рас и народов. Не впервые он был и в Вабрии, безусловно, гномы здесь всё равно что эльфы в Кленции. Трудно встретить человека, в предки к которому не затесались бы парочка тех или других. Но, глядя на принцессу, скорее приходило в голову, что в череду её предков-гномов нечаянно затесалась пара людей. Лорд не имел ничего против гномов вообще, но вот против конкретного гнома, предназначенного в жены конкретному человеку, он протестовал всеми фибрами души.

Лорд Палмсбери смотрел на девушку, и ему всё больше хотелось кого-нибудь убить. Вот только он никак не мог решить, кого именно. Короля, напрочь выжившего из ума старикашку, который не удосужился проверить информацию о предполагаемой невестке? Министра иностранных дел, предложившего кандидатуру полномочного представителя принца? А может быть, родителей принцессы? Определённо, желание прикончить именно их было наиболее сильным.

– Не обращайте внимания, – рокотал отец невесты, трепля её по упитанной щёчке. – Моя девочка вовсе не так глупа, как может показаться на первый взгляд.

– Мы намеренно не дали малышке религиозного образования,– между тем ворковала маменька невесты, одновременно испепеляя мужа взглядом. – Таким образом мы старались расширить круг возможных кандидатов на брак. Я уверена, будущий супруг оценит такую дальновидность и сможет привить Гертде почтение к тем богам, которым поклоняется сам.

Видимо, из тех же соображений принцессу не слишком утруждали этикетом, и, судя по запаху, исходящему от будущей счастливой новобрачной, элементарные представления о гигиене также должен преподать супруге наречённый, дабы, как выразилась её маменька, вылепить жену по образу и подобию. До сего дня за Огэстом не замечалось тяги к скульптуре, и было бы глупо предположить, что после знакомства с женой эта тяга в нём появится.

***

Неделя, остававшаяся до церемонии бракосочетания, летела стремительно. Лорд Палмсбери буквально забыл про сон. Полномочий отказаться от брака у него не было, но он упорно искал способ хотя бы его отсрочить. Сопроводительные, доверительные и разрешительные бумаги лорда были составлены грамотно, полно, и отложить счастливое событие под предлогом недоработки в каких-либо документах не получалось.

День начинался и заканчивался работой с бумагами, он перечитывал имеющиеся у него в наличии документы, не гнушался пользоваться библиотекой хозяев, которая оказалась на удивление толковой, собрание трудов – обширным и хорошо каталогизированным.

О браках монарших особ по доверенности он знал теперь, наверное, больше, чем кто-либо из живущих. Не то чтобы раньше он знал мало, любая миссия всегда начиналась с этапа подготовки, но некоторые тонкости открылись для него лишь в последние несколько дней.

В исторических хрониках зафиксировано чуть более четырёх десятков таких браков. Особенно они были распространены в средние века, постепенно данная традиция сходила на нет. В прошлом веке таким способом было заключено четыре брака, а в веке нынешнем это и вовсе случается впервые. Трижды брак признавали недействительным, поскольку один из супругов не доживал до очной церемонии бракосочетания. Истории известен только один случай, когда брак не состоялся по инициативе доверенного представителя.

Лет пятьсот назад князь Лоссии отправил своего единоутробного брата для женитьбы по доверенности, т.к. сам ещё не оправился от ран, полученных на охоте. И нужно было либо дату свадьбы отодвигать, либо доверить кому-то сию почетную миссию. Видимо, не тому доверил. Брат воспылал страстью к юной невесте и женился на ней от своего имени, а потом ещё и переворот устроил, и трон княжеский занял… А в Лоссии с тех пор ни одного брака по доверенности не случилось.

Ещё один курьёзный случай произошёл в Кленции лет сто восемьдесят назад. На посла, уполномоченного жениться, в пути напали разбойники, а может заговорщики какие, история о том умалчивает. Скончался он от ран уже в замке, не дотянув до церемонии венчания считанные минуты. Священника это не смутило, он напомнил присутствующим, что в данном случае доверенное лицо лишь символ жениха настоящего, и символ одушевлённый, поскольку душа остаётся в теле ещё десять дней после кончины, и церемонию бракосочетания провёл. И её признали. Так что даже ценой собственной жизни лорд Палмсбери свадьбу предотвратить не мог, разве что самоубиться нужно было заранее, ещё в дороге.

Остальные монаршие браки заключались вполне себе буднично, супруги потом жили в браке, хотя и не всегда долго, и очень редко счастливо.

После утренней работы с бумагами, а чаще всего непосредственно за чтением очередного исторического фолианта или сборника норм международного права лорд завтракал, затем приводил себя в порядок и наносил визит невесте.

И здесь ему вновь и вновь хотелось кого-нибудь убить.

Встречи происходили в малой гостиной, рядом с принцессой всегда находился кто-нибудь из родственников: мать, престарелая тётушка, замужняя кузина. Каждый раз кто-то новый, но неизменно со слащавой, приторно-любезной улыбочкой на губах. Сюсюканье и грубая лесть раздражали неимоверно, но лорд Палмсбери всегда оставался учтив, доброжелателен и внешне спокоен.

Кроме самой принцессы и представительницы её семейства, в гостиной обязательно присутствовали фрейлины и статс-дама. И это испытание было самым трудным для выдержки лорда, хотя именно этим своим свойством характера он гордился более всего и, нужно признать, не безосновательно.

О том, что из Ритании к принцессе были отправлены фрейлины, ему было известно. Супруге наследника престола полагался придворный штаб, состоящий не менее чем из двенадцати фрейлин и шести статс-дам, но в Вабрию решено было отправить лишь пять фрейлин во главе с одной статс-дамой, дабы дать возможность принцессе в дальнейшем лично пополнить состав своих придворных дам согласно своему вкусу.

Выбранные среди лучших представительниц высшей знати юные леди должны были помочь Гердте скорее адаптироваться на новом для неё месте и в новом качестве. Рассказать о жизни в Ритании, об Огэсте, тактично указать на разность в нравах, традициях и нормах этикета двух разных стран. В идеале девушкам предлагалось подружиться с будущей королевой и сделать её расставание с родным домом не столь горьким. До идеала было далеко.

Начать с того, что дамы отправились в дорогу раньше лорда на два месяца, а прибыли раньше дней на десять. Даже если считать, что мужчина путешествует быстрее, фрейлины явно не торопились на встречу к той, кому они должны служить. Состав женского придворного штаба тоже вызывал недоумение. Четыре из пяти представленных фамилий были ему неизвестны: представительницы провинциальных семейств, далёких от столицы и двора. Пятая фрейлина представляла род старый, знатный, уважаемый, но давно обедневший, а по этой причине столь же далёкий от столичной жизни. Статс-дамой при них состояла маркиза Блайнская, бодрая старушка семидесяти лет, глухая как пробка, но усиленно этот факт скрывающая, в первую очередь от самой себя.

Лорду определённо показывали список, в котором были перечислены совершенно иные дамы, и этот список впоследствии был значительно изменён. Все замены производились официально с соблюдением всех формальностей, вот только лорду Палмсбери о них никто не сообщил.

– Забыли… Или не успели, – предположила маркиза, равнодушно пожимая плечами.

Нужно было приложить определённые усилия, чтобы «не успеть» ознакомить лорда Палмсбери с изменившимися условиями за более чем два месяца. Про то, сколько усилий требовалось, чтобы «забыть», думать даже не хотелось.

Фрейлины напоминали гусынь, возомнивших себя соколами. Они усиленно шипели и пытались побольнее ущипнуть всех, до кого могли дотянуться. Особенно часто подвергалась нападкам сама принцесса. Гусыни шипели по поводу скудости её ума, отсутствия знаний, вкуса, изящества и такта, при этом сами не блистали ни одним из перечисленных достоинств. Чем руководствовалась эта стая, держась столь дурно по отношению к своей будущей государыне, оставалось загадкой для видавшего виды дипломата.

Леди Стилнес была единственная из этой своры, кто выделялся в лучшую сторону поведением своим, она же была единственная, кто остался из того списка придворных дам, с которым был ознакомлен лорд Палмсбери ещё в Лидоне. Она всегда была подчёркнуто вежлива, манеры её были безупречны, но держалась она со всеми чрезвычайно холодно и отстранённо.

Маркиза Блайнская взирала на всё это безобразие с улыбкой умиления на устах и время от времени участвовала в разговорах, вставляя фразы, никоим образом не вписывающиеся в тему беседы ни по смыслу, ни по тону.

Лорд осознавал, что ему жизненно недостает информации и времени, и самое страшное, он не представлял, как всё это получить. Слишком долго пробыл он вдали от родины. Он чувствовал себя то ли пешкой, в игре, в которой не знает ни правил, ни игроков, то ли актёром-неудачником, который твердил роль второго плана в трагедии, а на сцене разворачивается незнакомый фарс. Это злило его неимоверно.

Как ни странно, сама Гертда злости не вызывала, скорее жалость, но в данном случае неизвестно, что хуже.

Церемония бракосочетания планировалась по местным обычаям или, что вернее, должна была быть стилизована под местные обычаи. Согласно традициям, в Вабрии невеста за две недели до свадьбы запиралась в доме, никуда не выходила, и навещать её могли только её родственники да родственники со стороны жениха, к коим лорда Палмсбери, видимо, и приравняли, поэтому он невесту исправно навещал. А после выходил из малой гостиной, прокручивая в голове каждую мелочь, которую увидел там, вспоминал и пытался анализировать украдкой брошенные взгляды, случайно оброненные слова. Мозаика не складывалась, осколки её так и оставались лежать пёстрой бесформенной кучкой. В расстроенных чувствах он отправлялся на встречи, где был обязан присутствовать по протоколу. Ночью, вернувшись в отведённые ему покои, вновь пытался найти если не ответы, то хоть подсказки, и строчил депеши.

Первая была отправлена с личным курьером сразу по приезде на место. Вторую рискнул отослать через секретариат придворного штаба принцессы. Помимо фрейлин со статс-дамой во главе, в Вабрию была направлена полноценная дипломатическая миссия, которая включала в себя: переводчика, секретаря, пяток курьеров, обслуживающий персонал различной направленности и даже пажа. Общее число ританцев, прибывших для обустройства договорной свадьбы и сопровождения принцессы на новую родину, превышало четыре десятка. Доверия, однако, не вызывал ни один из них. Лорд Палмсбери изрядно поломал голову при составлении посланий, пытаясь донести до предполагаемого получателя свои сомнения и страхи и в то же время не вызвать излишнюю настороженность в случае, если депеша попадёт не в те руки.

В кругу лиц, встречи с которыми не доставляли послу ни малейшей приятности, был один человек что несколько успокоил и обнадёжил его. Граф Лэйбор был легендой и примером для подражания ещё в годы обучения лорда Палмсбери в дипломатическом корпусе.

Граф получил свой титул за заслуги перед короной, лишь когда разменял пятый десяток лет. Он начинал свою дипломатическую карьеру с самой нижней ступени, совмещая на первых порах должности курьера и младшего секретаря. Трудолюбие, честность, преданность своей родине, житейская смекалка, нехарактерная для выбранной профессии прямолинейность и бульдожья хватка – эти черты его характера отмечались всеми, кто хоть единожды с ним сталкивался. Именно Лэйбор создал постоянное представительство Ритании в Вабрии и уже более двадцати лет являлся его бессменным главой. Во времена Великой Континентальной Войны, которая прошлась своей тяжёлой поступью по многим странам, посольства и представительства сокращались и по мере возможностей отзывались. Граф отправил практически всех своих подчинённых на родину и с двумя доверенными людьми тянул всю рутинную работу, дополнительно занимаясь вопросами беженцев, никогда ни отказывая в посильной помощи так или иначе пострадавшим от военных действий, причём оказывал эту помощь не только подданным Ританской Короны, но любому, кто, на его взгляд, в ней нуждался и был достоин. Его уважали и друзья и недруги.

Лорд Палмсбери подходил к кабинету графа с некоторой опаской, поскольку помнил напористость последнего и виртуозное его умение заставлять собеседника чувствовать себя нашкодившим мальчишкой, независимо от возраста и регалий оппонента.

– Проходи! Проходи, мальчик мой! – пророкотал граф остановившемуся на пороге кабинета визитёру и, предупреждая любую возможность свести разговор к официальному обмену информацией, махнул рукой на два кресла, стоящие у камина. – Располагайся, не жди старика, выберусь из-за этой колоды и присоединюсь.

Тяжело, всем своим немалым весом опёрся на стол, рывком поднялся и, не разгибая полностью колен, сделал несколько шагов в сторону. Остановился с видимым усилием, выпрямился полностью и двинулся к гостю. Добравшись до ближайшего кресла, рухнул в него, заставив то возмущённо скрипнуть. Достал крупный платок, промокнул лысину, покрывшуюся испариной.

– Садись уж! Не стой столбом, – повторил он приглашение, тоном скорее приказным, нежели учтивым. – Никак не могу обжиться в этой конуре! В головном представительстве вся мебель под меня сделана, за столько лет и я к ней приноровился, и она со мною пообвыклась, а тут всё не то, всё не так… Не обращай внимания, это я так, ворчу по-стариковски. В моём возрасте противопоказаны перемещения на расстояния, превышающие расстояние от спальни до гостиной и от гостиной до кабинета. А тут поди ж ты, полстраны, почитай, проехать пришлось. Одна радость, Вабрия не Лоссия.

Он ещё раз шумно вздохнул, свернул платок и бросил на собеседника неожиданно острый взгляд.

– Но и не ехать нельзя! Событие, считай, масштаба мировой значимости, всем первым лицам присутствовать полагается. Вот я и потащился, а в Глине Эрика заправлять оставил. Ничего, справится. Он уж лет десять как в моих помощниках ходит, пора бы и своей головой пожить. Потренируется пускай, а я, как в Глин вернусь, первым делом депешу составлю, что имею необходимость уйти со службы, и рекомендацию дам, кого на освободившийся пост привлечь следует.

Лэйбор нахмурился, раздул ноздри, что, стоит признать, в его исполнении выглядело угрожающе:

– По состоянию здоровья уйду. По причине внезапно возникшего старческого скудоумия! – Он гулко постучал себя указательным пальцем по лбу. – Потому как не постигаю, отчего на событие масштаба мировой значимости все первые лица не сами являются, а своих доверенных и уполномоченных присылают. Ты-то, понятно, Огэста и так под венец не затащишь, а ежели его за невестой самого отправить ноги бить, так он как раз лет в сто управится. Я другого в толк взять не могу. Местный владыка племянницу свою, хоть и троюродную, чай не за конюха выдает, а к алтарю её отец ведёт. Я понимаю, самому несподручно ехать, дела государственные, заботы тяжкие, но хоть какого представителя от королевского дома прислал бы, хоть самого завалящего, здесь этого добра хватает, ан нет. Выписал писульку, что батюшке невесты сия почетная миссия доверяется, и затих. И наших понять не получается. Ты этот курятник видел?..

Вновь пронзительный взгляд на собеседника.

– По лицу вижу, разглядел во всех подробностях! – усмехнулся старик. – А в Лидоне где глаза были? Неужто не видел, кого сюда насобирали?

– В том-то и дело, – Палмсбери наконец-то исхитрился вставить реплику в крайне экспрессивную речь хозяина кабинета. – Принималось решение о другом составе придворного штаба принцессы… Затем в него вносились изменения. Судя по бумагам: одна ногу сломала незадолго до отъезда, вторая внезапно в падучей биться стала, третья экстренно замуж вышла, с четвёртой тоже что-то эдакое… и все за неделю до даты отъезда.

– А ты что же, получается, не знал? – поднял кустистую бровь старик.

Лорд покаянно склонил голову.

– Дела… – граф Лэйбор побарабанил пальцами по подлокотнику. – Депеши отправлял уже?

– Дважды.

– И мне принёс?

– Разумеется.

– Молодец! Давай сюда свою писульку, – протянул мясистую ладонь. – Отправлю в лучшем виде. Доставят обязательно, вот только не обещаю, что быстро… Ты знаешь, не так давно интересовался, чего это такое увлекательное читает моя внучка, что не слышит, как к ней дед подходит. Оказалось, что романчик дамский, любовный, слащавый до невозможности. Так там, ты не поверишь, у влюбленных был прелюбопытнейший артефакт. Шкатулка. Две даже. Пишешь записку, в одну шкатулочку её складываешь, а она волшебным образом во второй оказывается. Так эти, не приведи господи, герои любовные записки так друг другу передавали. Вот ты мне ответь, почему у какого-то придурковатого юноши с пылающими очами и острыми ушами такая шкатулочка есть, а у меня, посла полномочного и чрезвычайного, нет?!

В Динтон-хаусе царило оживление. Такие события, как каникулы Грегори и Теодора, приезд Селии, и по отдельности способны растормошить любое общество, а уж совпавшие по времени и в пространстве усиливали эффект свой неимоверно.

В день приезда Селия не ограничилась подарком Тео. Леди Анна получила тончайшие бальные перчатки, что в преддверии сезона было не лишним. Чарльзу и Грегори от имени лорда Палмсбери были вручены новейшие стальные перьевые ручки, в корпус каждой был встроен резервуар для чернил.

Чарльз Сэндридж, виконт Динтон, последним из домочадцев узнал о приезде кузины. И в отличае от Грегори, что сразу стал держаться с ней на короткой ноге, Чарльз вел себя несколько отстраненно.

Резкие, как будто рубленые черты лица Чарльза добавляли ему внешней серьёзности и несколько лет к возрасту, хотя на самом деле молодому человеку едва исполнилось двадцать шесть лет. Он был высок, силён и умён. В одежде, вопреки стараниям отца, а может и благодаря им, ценил скорее практичность, нежели элегантность, абсолютно пренебрегая какими-либо признаками щегольства. Салонным разговорам он предпочитал верховую прогулку по окрестностям и объезд владений отца.

Прошло уже четыре года после смерти дяди, что оставил племяннику солидную часть своего немалого состояния. Первое, что сделал юный джентльмен, получив финансовую независимость, это уладил дела графа с многочисленными кредиторами. Но провернул всё это таким образом, что в результате полностью отстранил отца от дел и загнал его в рамки таких жёстких правил и ограничений, что бедняга неделю не выходил из спальни, то и дело выкрикивая из-за закрытых дверей гневные монологи о пригретых на груди гадюках.

Однако, поскольку по большому счёту графа никогда не интересовали его обязанности, он быстро смирился с создавшимся положением, немало помогло делу и то, что Чарльз на людях всегда был неизменно вежлив и почтителен к отцу. С тех пор управление делами семейства находилось в надёжных руках молодого джентльмена. Кроме управления имениями, Чарльз довольно успешно вкладывал средства в развивающиеся компании, как отечественные, так и расположенные на континенте.

Возможно, в силу свалившихся на него обязанностей Чарльз не только выглядел старше своего возраста, но и вел себя так, как будто жизненный путь его приближается к своей середине.

Чарльз вежливо, но довольно формально поблагодарил кузину за подарок, презентованный лично ему, но, благодаря за подарок, преподнесённый матери, подобрал слова, возможно менее соответствующие эталону, зато более тёплые и искренние.

Леди Мария получила великолепно оформленное издание «Записок о земле Лосской», чему была несказанно рада. О Лоссии обыкновенному обывателю известно было немного, в свете ходили всевозможнейшие слухи и догадки, представлявшие страну эту как варварскую и дикую. Получить книгу авторства Ри’Конте, эмигрировавшего из Кленции в первые годы правления Инсенса II, было воистину огромной удачей и большой радостью для этой достойной леди. Ри’Конте сочетал в своих работах высокий литературный слог с педантичностью и правдивостью изложения, кроме того, повествование было украшено иллюстрациями авторской работы, что добавляло очарования подарку.

– Не стоит, – Селия мягко остановила благодарственные словоизлияния старшего кузена. – Я от всего сердца хотела угодить леди Марии и счастлива, что мне в какой-то мере это удалось. Я впервые увидела вашу матушку, когда мне было десять лет, и с тех пор сохранила самые тёплые воспоминания. Вы же знаете, что на свете не существует ни одного ребенка, который не был бы очарован леди Марией после пяти минут общения с нею.

Губ девушки коснулась лёгкая улыбка, ресницы слегка опустились, пряча грустинку во взгляде, но уже через мгновение она, весело хохоча, присоединилась к кузинам, которые забавлялись со своими подарками.

Лизи и Кити получили великолепные двусторонние шали от той же фирмы Мирикл, что и пистолеты Теодора. У шалей был свой секрет, если их носили лицевой стороной вверх, то они выглядели тончайшим кружевом. Кити стала счастливой обладательницей шали цвета слоновой кости, а Лизи необычайно шёл сливочный цвет доставшегося ей подарка. Однако стоило перевернуть шаль и набросить её кому-то на плечи… Шаль буквально расцветала, самые причудливые сочетания оттенков и рисунков появлялись на ней, в зависимости от характера и настроения человека, её примерившего. Девушки развлекались и развлекали домочадцев, набрасывая шали на всех, кто проявлял неосмотрительность, оказываясь на пути у двух хохотушек. Поскольку к подаркам прилагался буклет с пояснениями, какой цвет и какой мотив какой черте характера более всего соответствует, весёлый смех раздавался не только при виде очередного фантастического орнамента, но и при попытках его расшифровать.

Экономка, миссис Нитнэс порадовала девушек шалью коричневого цвета со строгим орнаментом из фиолетовых квадратов. Укрыв мать, прикорнувшую в кресле, они смогли полюбоваться плавными переходами от тёмно-синего до небесно-голубого и мягкими волнистыми линиями, сплетающимися в фантазийный узор. На плечах Селии шаль расцвела всполохами и зигзагами различных оттенков оранжевого. Со стороны казалось, что девушку окутало пламя.

Лишь мисс Грин смогла немного остудить исследовательский пыл двух шалуний. Резкий поворот головы, немного приподнятая бровь и лёгкий прищур смеющихся глаз заставили их осознать, что если они не перестанут сейчас подкрадываться с шалями наизготовку к загадочной компаньонке кузины, то в ближайшем будущем мисс Грин устроит им такую мистификацию, что окружающие будут донимать их шуточками и подначками на эту тему ещё несколько лет.

Лицо мисс Грин, как, впрочем, лицо любого из её народа, было чрезвычайно подвижным. Мимика этих маленьких существ была настолько богатой, что они умудрялись поддерживать разговор с собеседником, не произнося при этом ни звука. Нос, губы, глаза, да что там, каждая морщинка, каждая складочка на их забавных мордашках, казалось, жили своей независимой жизнью и находились в постоянном движении. Только фейри умели одним движением брови, одним взмахом ресниц или опущенным уголком рта признаться в любви, окатить презрением или обсудить погоду за последние две недели. Эти их способности были предметом чёрной зависти всех профессиональных актёров, которые могли работать над выразительностью мимики всю жизнь, но не достигали и сотой доли того, что давалось маленькому народцу вовсе без всяких усилий и было для них так же естественно, как для других дышать.

А вот разговаривать в силу некоторых анатомических особенностей фейри не могли. Хотя там, где речь идёт о фейри, слово анатомия теряет свой смысл.

Органов, ответственных за такие естественные для других процессы, как дыхание, пищеварение, кроветворение и прочее, они вовсе не имели, да и тела, собственно, тоже. В своём естественном облике фейри представляли собой небольшие облачка зелёного цвета, которые для облегчения контакта с окружающим миром могли приобретать форму кого и чего угодно. Единственными ограничениями принимаемых обликов были цвет и размер. В кого бы или во что бы ни превращались представители этого занимательного народца, они всегда оставались верны зелёному цвету, хотя и не ограничивали себя количеством используемых оттенков. Что касается размера, то тут строгого ограничения не было, они с равным изяществом могли обернуться и полевой мышкой, и дилижансом, просто при этом серо-зелёная мышка будет плотной и вполне осязаемой, тогда как дилижанс получится полупрозрачный и по плотности будет напоминать туман или дым.

Из-за этих особенностей люди, да и другие расы, особенно упорствовали гномы, долго отказывались признавать за фейри право на разумность. Как известно, рассуждали они, мыслительные процессы происходят в мозгу, а как может мыслить то, что этим самым мыслительным органом не располагает? Однако лет двести назад фейри наконец-то официально внесли в Перечень рас разумных, а сто семьдесят лет назад они были признаны подданными ританской короны и за ними были закреплены гражданские права и обязанности.

– Тоже не решились? – заговорщицки подмигнула сестрам Селия, а затем призналась со смехом, – Проверить шали на дорогой мисс Грин было первой мыслью, что пришла мне в голову, когда я впервые взяла их в руки. Но посмотрела ей в глаза, и духу не хватило!

Но задора, энергии и фантазии Селии хватало на многое другое. Даже давно известная и, что уж греха таить, слегка приевшаяся игра в волан становилась намного интереснее и азартнее, если в ней принимала участие кузина. А уж в случаях, когда к забавам обитателей Динтон-хауса присоединялись подруги и знакомые Лизи и Кити, их смех и возгласы проникали даже в библиотеку, где к ним с улыбкой одобрения прислушивалась леди Мария.

Шум и гам, который ежедневно устраивала молодежь, частенько лишал леди Анну её послеобеденного сна, но она стоически переносила эти лишения, так как осознавала скоротечность весенних каникул и с тоской ожидала разлуку с сыном. Теодор по нескольку раз в день прибегал к матери, сбивчиво рассказывал и о накопившихся за день впечатлениях, и о значимых происшествиях в его школьной жизни. Иногда повторялся, сбивался и перескакивал с одного события на другое, но мать слушала его с таким вниманием, которого никогда не уделяла даже романам, что частенько почитывала в юности.

После того как мальчик получил в своё распоряжение «настоящие» пистолеты, он ежедневно тренировался в меткости. Слава богу, после первого пробного раза Тео больше не вынимал их из футляра в доме, а располагался на заднем дворе, где ему отвели закуток, достаточно просторный для его целей и достаточно удалённый для того, чтобы нервы обитателей Динтон-хауса не пострадали. Иногда к его тренировкам присоединялся кто-нибудь из старших братьев, а пару раз и сама Селия, которая с первого дня знакомства перешла в разряд «человек что надо», а после того как открыла для него лосскую игру под смешным названием «Лапта», удостоилась самого сильного и искреннего признания.

– Кузина! Какая же жалость, что ты девчонка! – вырвалось из глубины мальчишеской души. – Ты могла бы быть чертовски отличным другом! Мы бы с тобой такое свершили!

– Знаешь, Теодор, – ответила Селия, с трудом сохраняя серьёзность, глядя в полные сочувствия глаза, – мне бесконечно лестна твоя оценка. С тем, что я девчонка, мы, конечно, ничего сделать не сможем. Но вот стать друзьями, мне кажется, стоит попробовать. В конце концов, настоящие товарищи должны быть терпимы к недостаткам друг друга!

Она протянула мальчику ладонь, и тот с самым серьёзным видом её пожал.

В целом это было безмятежное время. Течение загородной жизни лишь единожды омрачило не слишком приятное событие.

Если вы внимательно посмотрите вокруг, то наверняка увидите юного джентльмена или леди, к которым буквально липнут ссадины, мелкие травмы и ушибы. Этих детей не назовёшь непоседами, они не выглядят неуклюжими, но углы мебели, лишние ступени и пороги, кажется, чуть чаще попадаются им на пути, чем их сверстникам. Кити была именно таким ребёнком, частенько она щеголяла шишкой на лбу, царапиной на щеке и иными украшениями, которые не вполне пристали юным леди. Девушка взрослела, и подобные неприятности случались всё реже, однако до сих пор время от времени происходили рецидивы, после чего Кити становилась затворницей на несколько дней, пытаясь поскорее избавиться от последствий.

Этот ужин в кругу семьи ничем не выделялся в череде таких же уютных домашних ужинов до тех пор, пока в руках Кити не лопнул бокал. Один осколок довольно глубоко вспорол ладонь девушки. Алые капли щедро рассыпались по скатерти.

Время замерло на мгновение, а затем возобновило бег. В ту же секунду произошло несколько событий. Служанка, проходившая за спиной Кити, уронила поднос. Лизи наконец-то взяла ту самую, высокую ноту, которая до последнего не давалась ей в музыкальном классе. Леди Анна побледнела и начала заваливаться набок, грузно сползая со стула. Грегори, сидевший по левую руку от пострадавшей, сосредоточенно пытался вспомнить хоть что-то из курса медицинской помощи. Селия, место которой располагалось с правой стороны от кузины, схватила чистую салфетку, резко прижала её к ранке, прошептала останавливающую кровотечение формулу, убрала салфетку, убедилась, что в ранке не осталось стекла, и спокойным голосом порекомендовала Кити промыть порез и забинтовать руку. Чарльз вскочил со своего места и кинулся к сестре, но, видя, что помощь ей уже оказана, изменил траекторию и поспешил подхватить оседающую мачеху.

Когда суматоха несколько улеглась, а пострадавшая была умыта, забинтована, переодета и на всякий случай уложена в постель, леди Анна окончательно уверилась, что её дочери не угрожает ни смерть, ни изнурительная болезнь, после чего отправилась в свои покои – приходить в себя после пережитого потрясения и восстанавливать душевное равновесие сном. Ведь, как всем известно, ничто не способствует спокойствию и уравновешенности нервной организации так, как крепкий, здоровый сон.

На вечерний разговор в гостиной Динтонов собралась компания весьма приятная, хотя и несколько поредевшая из-за недавнего происшествия. Лизи, оставившая сестру на попечение леди Марии, сидела на софе возле Селии и взирала на неё с нескрываемым восхищением.

Грегори, расположившийся в кресле напротив, с недовольной миной разглядывал носки своих сапог. Было не вполне ясно, чем было вызвано недовольство молодого человека: не самой удобной парой обуви, качеством работы камердинера, который не слишком тщательно отполировал мыски, или собственной растерянностью, которая охватила его в такой неподходящий момент, когда помощь требовалась родному человеку.

– Селия, как здорово ты справилась с раной Кити! – в очередной раз воскликнула Лизи. – Ты такая храбрая!

– О да! – смеясь, откликнулась Селия. – А ещё ловкая, умная, талантливая, и вам очень повезло, что я навестила вас именно в это время! Лизи, ты уже говорила это! Примерно раз двадцать за последние десять минут! Достаточно! Правда! Если бы не я, то Грегори или Чарльз помогли бы твоей сестре, а если бы и их не случилось дома, то ты сама, ваша матушка или леди Мария. Подобные порезы неприятны, но не слишком опасны и прекрасно лечатся как с применением магии, так и вовсе без магического вмешательства.

– Кузина, ты говоришь о порезах так, как будто видела их немало, – буркнул Грегори.

– Но я действительно повидала достаточно много порезов, ссадин, ожогов, а также переломов и вывихов. Отец позаботился о том, чтобы у меня были лучшие учителя, в том числе, а если честно, то в первую очередь по медицинскому делу. За анатомический атлас я засела раньше, чем за географический! А едва мне исполнилось четырнадцать, к теоретическим занятиям были добавлены практические. В первое время это была пара часов в неделю, но постепенно они выросли до трёх дней из десяти. – Селия пожала плечами и, встретившись с Грегори взглядом, добавила: – В любом городе существуют бесплатные лечебницы для не слишком обеспеченных горожан, там всегда не хватает рабочих рук. Конечно, для того чтобы устроиться врачом, нужен диплом, но в качестве младшего медицинского персонала обычно берут любого грамотного, опрятного, здорового человека старше шестнадцати, а в некоторых странах старше четырнадцати лет.

– Ты работала? – ахнула Лизи.

– Да, – просто подтвердила, Селия. – Не за плату конечно, мне казалось, что непорядочно уменьшать и без того скудный бюджет лечебниц. Мне повезло, в Лоссии, где мы так долго жили, принято, чтобы дамы высшего света занимались благотворительностью. Кто-то курирует приюты для сирот, кто-то занимается устройством школ для простых людей, сама Великая княгиня частенько наведывается в лечебницу для бедных. Конечно, не все лично встают за преподавательскую кафедру и мало кто лично занимается перевязками, накладыванием швов, обработкой ран, но встречаются и такие. Так что я не была в этом смысле там белой вороной. Но что-то подсказывает мне, что мне вряд ли удастся избежать косых взглядов на родине, когда я продолжу заниматься этим в Лидоне.

– Ты серьёзно хочешь так унижаться ради каких-то попрошаек?! – воскликнула Лизи, в ужасе округлив глаза и приложив тонкую ладошку к щеке.

– Будь осторожнее в своих высказываниях и суждениях, милая Лизи. Тем более не берись судить то, о чём имеешь лишь смутное представление, – мягко, но очень серьёзно остановила её кузина.

– Ты стремишься стать врачом? – уточнил Чарльз, до этого момента не принимавший участия в беседе, а любовавшийся вечерним видом из окна. – Это будет непросто. В Ритании – просто невозможно. Без диплома не получить лицензию, но ни одно серьёзное учебное заведение не принимает женщин. Доступны только курсы сиделок. Да и на континенте, насколько я знаю, в настоящее время лишь в Вабрии ведётся набор женщин в государственную академию, и только на акушерское дело.

– Ты, безусловно, прав, – откликнулась девушка. – Если бы я чувствовала в себе призвание стать врачом, мне пришлось бы поломать голову, как это можно осуществить. К сожалению ли, к счастью ли, я не доктор и никогда не мечтала о таком пути. Но я уверенно справляюсь с мелкими проблемами вроде порезов, синяков, лёгких ушибов и паникующих родственников… Так почему бы мне не взять эту заботу на себя, чтобы дипломированный доктор мог чуть больше времени посвятить более сложным случаям?

Молодой человек улыбнулся и слегка склонил голову в знак того, что принимает объяснения собеседницы и признает её право на такую жизненную позицию.

Лизи перевела непонимающий взгляд с одного на другую, но, помня о недавнем осаживании, не решилась на комментарий, а вот Грегори не удержался.

– Что толку в университетах и академиях! – воскликнул он. – Селия не обучалась ни там, ни там, но сегодня ловко помогла Кити. А до этого, как я понял, не менее ловко помогала массе других людей! Я учусь на последнем курсе в Ританском Королевском университете, но сегодня единственное, что я смог, это достоверно изобразить мешок с репой!

– Грегори! – развела руками Селия. – Не вини себя! Во-первых, ты обучаешься не на медицинском факультете. Во-вторых, это не тебе вдалбливали приёмы медицинской помощи с раннего детства. И в-третьих, даже очень талантливые врачи не всегда могут оказать адекватную помощь, когда дело касается их близких и родных людей!

Десять лет назад в прошлый приезд кузины Грегори решал, брать Селию в компаньоны при подготовке какой-либо шалости или провести диверсию без её участия. Девочка ходила за ним хвостиком и восхищённо смотрела снизу вверх на своего кумира, а он снисходительно принимал знаки внимания с её стороны. В этот раз всё сложилось иначе. Разница в два года позволяла двенадцатилетнему подростку чувствовать себя неимоверно взрослым по отношению к десятилетней девчушке, однако для двадцатилетних молодых людей на передний план выступила не разница в календарном возрасте, а жизненный опыт, кругозор, круг общения. И в этом плане Селия не уступала Грегори, а, вернее всего, его превосходила. Осознание того, что юная гостья уже не маленькая задира, а молодая, интересная леди, обладающая многими достоинствами, накатило на Грегори именно в этот момент. Он, пытаясь справиться с и без того растрёпанными чувствами, больше не принимал участия в беседе, которая наконец-то отошла от темы застольного происшествия и потекла в направлении пусть и не столь волнующем, но более безопасном для эмоций людей, принимающих в ней участие.

Дальнейшие дни, остававшиеся до окончания каникул, пролетели быстро и не были отмечены хоть сколько-нибудь значимыми происшествиями.

Юные джентльмены отбыли одновременно. Грегори мог бы задержаться на пару дней, но по сложившейся традиции должен был доставить младшего брата до места обучения, сделав некоторый крюк. Обе графини Динтон, и действующая, и бывшая, сходились во мнении, что в этот раз в Динтон-хаусе наблюдалось удивительное сочетание большого количества весёлых молодых людей и небывало малого количества разрушений. Садовник, конечно, причитал над разбитым в оранжерее стеклом и протоптанными в непредусмотренных местах тропинками, но скорее формально, чем от души.

Из всех оставшихся обитателей Динтон-хауса лишь леди Мария могла в полной мере предаться тоске и печали по поводу расставания, остальным было не до хандры. Необходимо было подготовиться к поездке в Лидон. Сезон был не за горами, строго говоря, сезон начинался в конце зимы и продолжался до середины лета, но самые значимые экспозиции, театральные премьеры, приёмы и балы затеивались лишь во второй половине весны, когда проливные дожди сменялись тёплой, хотя и довольно ветреной погодой, дороги просыхали и сообщение в Ритании восстанавливалось.

Людской поток устремлялся в столицу.

Торговцы и промышленники заводили полезные знакомства, пытались лоббировать свои интересы в парламенте или, хотя бы, как можно раньше узнать о новых законах и об изменениях, вносимых в старые.

Представители профессий творческих старались заявить о себе. Выставки, лекции, экспозиции, представления – всё это позволяло заручиться поддержкой сильных мира сего, а если очень повезёт, то и найти достойного покровителя.

Модистки, рестораторы, держатели гостиниц и пансионов также ждали этого времени с нетерпением, так как вырученные за эти несколько месяцев деньги, составляли большую часть выручки за год.

Впрочем, и представители высшего света не оставались внакладе. Вся эта суета и блеск давали достаточно впечатлений, чтобы было о чём вспомнить и посудачить в более спокойные зимние вечера. А самое главное, это было великолепное время, чтобы уладить все матримониальные вопросы и реализовать планы.

Сезон в этом году обещал быть особенным. Под патронажем короны были запланированы торжества в честь помолвки его королевского высочества, а к закрытию сезона должна была состояться и сама церемония венчания Огэста и Гердты, при условии, что в пути не случится ничего форс мажорного и невеста прибудет вовремя. Если же нет, то разъехавшееся общество будет вынуждено вновь собираться в столице уже непосредственно на свадьбу наследника престола.

– Господи, какое счастье, что мы живём не так уж далеко от столицы! – то и дело восклицала леди Анна. – День пути и мы на месте! Страшно представить, что некоторые вынуждены каждый год тратить на дорогу пару недель!

Чарльза также несказанно радовал этот факт. Столь удачное месторасположение поместья позволяло ему улизнуть из столицы после того, как он доставит туда сестёр и мачеху. Да, вероятнее всего, ему придётся несколько раз возвращаться к городской сутолоке, приурочив свои вылазки к особо значимым событиям, но несколько кратковременных визитов – это совсем не то же самое, что безвылазное нахождение в городе в течение почти трёх месяцев.

Возможно, он терпимее относился бы к этим ежегодным поездкам и даже получал бы от них некоторое удовольствие, если бы не одно но. Вернее два но.

Во-первых, граф Динтон большую часть своего времени проживал в Лидоне на Беркли-сквер, там же на время сезона останавливалось всё семейство. И хотя глава семейства не стремился порадовать близких своим обществом, всё же вероятность случайных встреч многократно возрастала при проживании в одном и том же здании.

Во-вторых, Чарльз Сэндридж, виконт Динтон, ненавидел ощущение загоняемого в ловушку зверя. «Я, конечно же, не против принять участие в охоте, но не в качестве дичи!» – говаривал он, сбегая в Динтон-хаус в очередной раз. Вот уже несколько лет он считался в свете вполне приличной партией. И все эти несколько лет его буквально осаждали матушки, тётушки и даже бабушки потенциальных невест. Причём натиск, стоически выдерживаемый им, из года в год нарастал.

Сборы всегда занятие хлопотное, а уж если в дорогу отправляются сразу четыре леди… Несколько дней стены Динтон-хауса буквально сотрясались от царившей в нём суматохи. Обрывки упаковочной бумаги летали даже в гостиной. В библиотеке леди Мария то и дело натыкалась на очередную шляпную коробку, оставленную среди книг. Чемоданы заполнялись, с трудом захлопывались, уносились, возвращались, всё содержимое вынималось, пересматривалось, обсуждалось на десятый раз и упаковывалось вновь. Когда до даты отъезда осталось два дня, Селия, на правах бывалого путешественника, взяла бразды правления в свои руки – запретила возвращать уже вынесенное и распаковывать упакованное.

– Девочка моя, а если мы что-то забудем? – робко попыталась возразить леди Анна.

– Это будет знак, что пора было обновить эту часть гардероба! – раздалось в ответ.

Против такого аргумента возражений не нашлось ни у одной из собирающихся в поездку дам, и точно в назначенное время кортеж из двух карет и одного всадника отбыл в столицу.

Леди Мария смотрела в окно библиотеки до тех пор, пока уезжающие окончательно не скрылись из глаз за очередным поворотом.

Лорд Палмсбери устроился у окна, расположившись за шахматным столиком. Он методично вынимал фигуры из ящика, выложенного изнутри мягким, хоть и местами потёртым бархатом. Сами шахматы тоже были не новы. Деревянные, вырезанные то ли не вполне умелым резчиком, то ли нарочито грубовато. Время и чьи-то заботливые руки отполировали их до безупречной гладкости, лаковое покрытие, видимо регулярно обновляемое, сохранило от потемнения. Они не были изысканными, не чувствовалось в них и магии, но их было необычайно приятно держать в руках. Вид постепенно выстраивающихся на доске рядов успокаивал, возвращал душевное равновесие.

Взгляд мужчины бездумно скользил по залу, то и дело выхватывая из общей картины ту или иную живописную группу, но не задерживаясь ни на одной из них. Непростой день, утомивший лорда ещё до своего начала безрезультатными попытками его отсрочить, всё-таки наступил. И даже завершился. Впереди была не менее утомительная ночь.

Ещё в Ритании, когда лорда Палмсбери только знакомили с протоколом предстоящего мероприятия, он был несказанно рад, что свадебные традиции Вабрии не отличаются сложностью и вычурностью. Все торжества обставлялись с достаточным размахом, но чрезвычайно просто. Никаких ритуальных танцев, показательного подпиливания зубов или вспарывания запястий. Всё чинно, строго, благородно, местами привычно.

Утро началось с подписания пачки бумаг, в числе которых было и отречение принцессы от престола Вабрии. Да, она не входила в первую десятку претендентов, но тем не менее кое-какие права у неё имелись. Теперь же Гердта могла забыть о престоле родного государства окончательно, даже если по каким-то причинам брак с Огэстом так и не состоится или расторгнется. На родину она могла вернуться только в качестве гостьи.

Далее по плану было венчание. Для проведения церемонии прибыл один из двенадцати кардиналов, сухонький старичок, вместо волос на его гладкой коричневой голове красовались два клочка белого пуха возле ушей. Небесно-голубые глаза его взирали на мир с воистину детским любопытством и непосредственностью. Тем неожиданней было для собеседников обнаружить, что он обладает густым, сочным басом.

– В богоугодном деле участвуешь, чадо! – гудел он. – Способствуешь укреплению мира и благоденствия…

Лорд Палмсбери кивал с самой благочестивой миной, которую смог изобразить на своём породистом лице. А сам любовался убранством храма изнутри. Хотя убранство – это не вполне то слово, но иное просто отказывалось приходить на ум.

Здание было старым, насчитывало более шести веков, но от него не веяло древностью, а уж тем более дряхлостью. Сферический купол накрывал центральное и самое просторное сооружение, выполненное в виде многогранника. Именно сюда приходили прихожане для молитв, именно здесь проводились службы и церемонии. К граням центральной части примыкали башенки, которые соединялись меду собой крытыми галереями. В башнях и галереях располагались служебные помещения. Но уникальность храма заключалась не в количестве башенок и даже не в его почтенном возрасте. Витражи в куполе и сложнейшая система линз и зеркал – вот что делало его местом паломничества.

Внутреннее убранство храмов в большей степени зависело от исторически сложившихся в конкретной области представлений о красоте и от архитектурных и финансовых возможностей тех, на чьи сбережения это храм возводился.

Ни в одном из тех храмов, где до этих дней довелось побывать лорду Палмсбери, у него не возникало такого сильного ощущения, что он любим. Ни в Ритании, где устремляющие свои остроконечные шпили высоко в небеса мрачноватые каменные здания украшались барельефами и статуями, на ликах которых читалось холодноватое снисхождение к грехам входящих. Ни в Лоссии, которая в буквальном смысле пестрела расписными луковками церквей, сияя позолотой и радуя глаз яркими красками. С её иконами со всепрощающими ликами, которые бывало что писались и на холстах, но чаще всего на деревянных шпалерах в обрамлении всё того же золота и самоцветов. Ни в Кленции с её арками, колоннами и фресками. Ни в других городах Вабрии, где преобладали приземистые строения с мозаичными стенами и потолками, основательные и надёжные, как и жители этой достойной страны.

Нигде любовь всевышнего не ощущалась так остро, как в этом храме Триединого с ровными абсолютно белыми стенами, на которых вот уже которую сотню лет солнечный свет, проходя сквозь витражи и линзы, отражаясь от зеркал, ежедневно рисовал движущиеся фигуры Господа и святых. Собор был воистину уникальным не только в пределах страны, но и на всём континенте, и далеко за его пределами. Фигуры проявлялись на стенах с первыми лучами солнца и плавно скрывались в облаках в течение нескольких мгновений после его захода. Нельзя сказать, что днём изображения совершали какие-то сложные действия, перемещались по стенам, менялись местами или что-то подобное. Но время от времени лик кого-либо из святых или даже самого Триединого озарялся улыбкой или рука вскидывалась в благословляющем жесте.

"Даже если посещение этого храма останется единственным хорошим событием за всю поездку, то эти месяцы прошли не зря,"– подумалось лорду, заворожённо наблюдающему, как Триединый склонил голову, выражая внимание и участие.

– Сколько лет прошло после первого посещения сего храма Божия, а до сих пор впечатляет! – доверительно понизив голос, признался его высокопреосвященство. – Ты, чадо, загляни сюда, когда не будет тут толпы, светского зрелища страждущей…

Храм был небольшой, а желающих полюбоваться на свадьбу принцессы – много. Поэтому внутрь смогли попасть только счастливые обладатели приглашений, остальные занимали места на улице, располагаясь согласно рангам и собственной смекалке.

Но и так храм был забит настолько плотно, что путь невесты от дверей к алтарю получился раза в два уже, чем это было принято. В двух местах людской коридор пересекали гирлянды из живых цветов – пороги, деля его на три равные части.

Традиция делить "дорогу в жёны" была местная, достаточно древняя. Кто попроще или те, кто торопится с церемонией, обходились верёвочными порогами, остальные действовали сообразно своему достатку и фантазии. Первый порог оформлялся за счёт родни невесты, второй брал на себя жених. Чаще всего всё ложилось на плечи распорядителя, если брачующиеся могли себе его позволить, он договаривался с мастером, тот оформлял всё в едином стиле, а семьи с одной и с другой стороны просто оплачивали, не слишком вдаваясь в подробности. Поговаривали, что один купец в Глине, беря в жёны аристократку из обнищавшей семьи, заказал свой порог в виде золотой цепи толщиной в руку.

Что чувствовала невеста, перешагивая вначале скромную атласную ленту, а затем этот зловещий символ, умалчивалось, но вот что расточительство это было неимоверное, обсуждалось на каждом шагу.

Забирать пороги не принято. После церемонии их делили на куски и раздавали, а если называть вещи своими именами, то продавали в качестве оберегов. Деятельность эта приносила немалый доход церкви и была поставлена на широкую ногу. Ценность каждого кусочка была связана со множеством примет, начиная с возраста брачующихся, с тем, как прошла церемония, сколько детей родилось в браке, был ли брак счастливым, и заканчивая возрастом смерти каждого из супругов. Потому на каждой церемонии присутствовал специальный служка, который точно стенографировал всё происходящее, затем записи расшифровывались, заносились в специальную карточку вместе с данными о женихе и невесте и пополнялись в течение жизни последних.

Пороги раздавались прихожанам кусками длиною не менее ладони и не более локтя, после соответствующего пожертвования в церковную казну. Чем щедрее пожертвование, тем длиннее кусок и тем точнее он подходил под описание нуждающегося. За особо щедрое пожертвование требуемое могли искать, не только в том храме, куда обратился человек, но и по всей стране, обмен оберегами был давно налажен. Конечно, немало было простых верёвочных порогов, карты на которые пестрели прочерками, такие раздавались практически бесплатно, каждый, кто бросал в корзину для пожертвований мелкую монетку, да и то строго за этим никто не следил, мог взять себе локоть.

В связи с этим было удивительно наблюдать косы из живых цветов на свадьбе у принцессы. Жених по доверенности не представлял, да и не слишком старался, как их потом будут делить и хранить, а вот каким образом невеста столь малого роста в свадебном платье будет дважды перешагивать цветочные валы, когда высота каждого доходила до колена ему, обладателю достаточно длинных ног, хотелось бы представить. Попытки вообразить эти моменты добавляли нервозности и без того взвинченному лорду.

Гердта вряд ли убьётся, преодолевая эти препятствия, а вот оконфузиться могла практически со стопроцентной гарантией. А этого не хотелось страшно. В конце концов, она вступала сегодня в члены королевской семьи Ритании.

Когда в дверях церкви показалась невеста, опирающаяся на руку отца, вопросом о преодолении порогов задались даже те, кто до этого ни о чём подобном не задумывался. Притихли даже куры на насесте, то есть фрейлины на скамеечке.

Наряд невесты состоял из нижнего белого платья с узкими золотыми полосами национального орнамента по подолу и по краю широких манжет, плотно охватывающих руки от локтя до запястья. Поверх лёгкого шёлка сверкало платье-чехол сплошного золотого шитья, больше похожее на кольчугу. Даже на столь большом расстоянии верхнее платье смотрелось жёстким и тяжёлым, но принцесса шла с расправленными плечами, глядя чётко перед собой. Волосы Гердты, заплетённые в косу и уложенные высокой короной вокруг головы, добавляли ей пару дюймов росту и визуально вытягивали круглое лицо. Менее всего она в эти минуты напоминала нежное воздушное создание из сказки, но и на расплывшегося жизнерадостного поросёнка также не походила. На ум приходили смутные ассоциации по поводу военного парада.

Вошедшие замерли на несколько мгновений, отец шевельнул губами, видимо, о чём-то предупреждая дочь, та в ответ мотнула головой и продолжила свой "путь в жёны". По мере приближения Гердты к первому цветочному валу тишина, окутывающая храм, становилась всё плотнее.

Гердта подошла вплотную к порогу, оказалось, что верхушки цветов доходят ей до середины бедра, примерно там же заканчивается и кольчуга, вернее верхнее платье. Приглашённые буквально забыли, как дышать. Шипение, раздавшееся из уст старенького кардинала, менее всего напоминало благодарственное обращение к богу. Принцесса, не останавливаясь, достаточно быстро подняла согнутую в колене ногу, затем резко выпрямила её, юбки взметнулись, но как-то очень организованно и целеустремлённо, ни стоящие живым коридором гости, ни лорд Палмсбери, ни кардинал не увидели ничего недозволенного. Нога опустилась так же стремительно. Перед тысячей заинтересованных взглядов не мелькнул даже носок свадебной туфельки. Принцесса оттолкнулась от руки поддерживающего её отца, перенесла вес, взбрыкнула и каким-то невообразимым пируэтом, через сторону подтянула к себе остававшуюся за порогом ногу. Всё было проделано далеко не изящно, но так быстро и чётко, что ассоциации с военным парадом стали ещё более яркими.

Треть пути до алтаря была пройдена. Появившаяся в первом пороге брешь и россыпь нежно-розовых лепестков и ярко-зелёных листьев на дорожке отмечали то место, по которому прошла принцесса.

В Вабрии во время венчания не задавалось вопросов о том, добровольно ли принято решение о браке, знает ли кто-то из присутствующих что-то, что может помешать заключению союза. Для этого существовал этот центральный отрезок пути до алтаря. Если невеста останавливалась за родительским порогом, не пересекая порога жениха, это означало, что её принуждают к нежеланному браку. Если кто-то из присутствующих на свадьбе знал о причинах, по которым она не может состояться, он мог сообщить об этом именно в те минуты, когда невеста преодолевала путь между порогами. И наконец, жених подтверждал, что вступает в союз добровольно, идя от алтаря навстречу будущей супруге, чтобы подать той руку у второго порога. Лорд Палмсбери, заворожённый гимнастическим этюдом, чуть не пропустил тот момент, когда должен был выступить навстречу принцессе, но лёгкое покашливание кардинала привело его в чувство.

К препятствию они подошли одновременно. Всё было бы гораздо проще, если бы здесь и сейчас он был женихом не по доверенности, а на самом деле. Жених вправе подать руку ладонью вверх, он может даже крепко сжать руку невесты и, предел мечтаний, легко придержать её за талию в то время, когда она переступает порог. Мечты! Всё, что было дозволено лорду Палмсбери, это предоставить свой локоть. И он стоял, несколько нелепо оттопырив согнутую руку, чтобы опора находилась на комфортной для невесты высоте, и всем сердцем надеялся, что та сможет дважды повторить подвиг по взятию ароматной бело-розовой высоты.

Гердта не подвела! Вздох, шаг, и лорд Палмсбери ощущает на своей руке далеко не малый вес её высочества. Второй барьер был пройден даже чище первого! Чашечки цветков качнулись, и на дорожку упала лишь горсточка лепестков. Румянец на лице, слегка сбившееся дыхание и мелкие бисеринки над верхней губой выдавали, что путь дался принцессе нелегко, но спина её, как и прежде, осталась прямой, как струна. Хотя, возможно, последнее являлось заслугой кольчуги, а не характера принцессы. Верхнее платье свадебного наряда было так густо расшито золотом, что по жёсткости мало чем уступало кирасе, и не будь у него по бокам двух разрезов до талии, принцесса вряд ли смогла бы так высоко вскинуть ногу.

Далее церемония пошла своим чередом, никаких волнительных или неловких ситуаций более не возникало. Невеста держалась стойко, говорила мало, пила умеренно, ела аккуратно. Согласно обычаю своей родины она дважды меняла туалет. Первый раз перед праздничным пиром. Второй наряд был точной копией первого, за тем исключением, что на смену золотому цвету пришёл серебряный.

То, с каким достоинством принцесса носила весь день всю эту негнущуюся тяжесть, вызывало уважение. Присмирели даже фрейлины, и пусть и без особого энтузиазма, зато старательно выполняли свои обязанности.

Этот крайне утомительный день подходил к концу, впереди оставался последний акт фарса под названием свадьба по доверенности – первая брачная ночь. Вернее, групповое ночное бдение в замкнутом пространстве. Ещё одна дань традициям. Бессмысленная и беспощадная.

Сюрпризом для доверенного жениха предстоящее действо не стало, всё согласно протоколу, с которым он был ознакомлен ещё до отъезда.

Гердту переодели в третий раз. Фасон и у последнего свадебного наряда остался прежним. Цвета на этот раз – белый и красный. В целом наряд выглядел более мягким и комфортным, поскольку материал верхнего платья был расшит не столь густо, хотя кое-где в шитье и мелькали рубины. Точно такие же камни сверкали и в серьгах её высочества. Причёска оставалась неизменной с утра. Ни одного украшения в волосах, только толстенная чёрная коса, уложенная на голове короной.

Как только все участвующие в последнем акте собрались в выбранном для этих целей зале, её высочество милостиво разрешила чувствовать себя свободно и размещаться кому как удобно, выбирая места сообразно своему вкусу и представлению о комфорте. Кардинал и статс-дама тут же заняли два кресла у камина, где и задремали, две фразы и три минуты спустя.

Фрейлины упорхнули в небольшой уютный альков, где вольготно расположились на трёх кушетках, стоящих полукругом. Какое-то время оттуда доносилось неразборчивое щебетание и смешки, затем всё стихло. Леди Стилнес с самого начала отбилась от своих товарок, поинтересовавшись у принцессы, не нужна ли той компания, и, получив отрицательный ответ, нашла приют в оконной нише, прислонив висок к стеклу. Сколько бы раз в дальнейшем взгляд лорда Палмсбери ни останавливался на стройной фигурке у окна, поза её оставалась неизменной, а широко распахнутые глаза устремлены в ночь.

Сама Гердта устроилась на небольшом диванчике практически в центре зала. У её ног примостился маленький паж, один из двух приписанных к штабу принцессы ещё в Ритании. Лорд Палмсбери грустно усмехнулся, вспоминая, как два дня назад Гердта буквально вырвала мальчонку из рук леди Корке.

Щупленький, взъерошенный, с огромными вечно испуганными глазами, ярко выделяющимися на маленьком смуглом личике, мальчик несколько раз попадался навстречу послу. Лорд каждый раз отмечал про себя его чрезмерную худобу, насторожённость, но забывал о ребёнке, как только тот скрывался из виду.

В тот день маленький паж оказался в гостиной принцессы во время утреннего визита лорда Палмсбери. До этого момента посол имел неудовольствие наблюдать, как гусыни умеют шипеть, теперь вынужден был любоваться на то, как они щиплются. Мальчонке за десять минут досталось столько тычков и насмешек, что глазищи того заволокла пелена непролившихся слёз. Именно в этот момент леди Корке потребовала от него принести ей бокал лимонада, мальчишка кинулся выполнять поручение, ожидаемо споткнулся, уронил свою ношу, забрызгав подол страдающей от жажды леди. Та подняла такой визг, что проняло даже маркизу. Прежде чем кто-то успел вмешаться, запятнанная лимонадом леди отвесила ребёнку звонкую затрещину. Не пролитые до того момента слёзы хлынули неудержимым потоком.

– Вы перешли все возможные границы, леди Порке! – раздался рокочущий голос принцессы. – Немедленно отойдите от ребёнка! И если вы ещё хоть раз приблизитесь к нему ближе, чем на три шага, клянусь, вы на собственном опыте узнаете, сколь эффективны те приёмы воспитания, что вы нам сейчас продемонстрировали!

– Вы ошиблись, ваше высочество! Я не Порке! – попыталась возмущённо хрюкнуть та.

– Нет, милочка! Сегодня я ошибок не допускала! – рыкнула в ответ принцесса. – И, на будущее, паж входит в мою свиту! Давать ему поручения, поощрять его или наказывать могу только я! Рекомендую меня услышать!

– Прошу прощения, ваше высочество! – защебетала маркиза Блайнская. – Подобный инцидент не повторится! Я непременно проведу беседу с фрейлинами, некоторые из них слишком молоды и недостаточно сдержаны.

Статс-дама скрипнула суставами, отвесив Гердте реверанс, и, выпрямившись, перевела свой резко посуровевший взор на пышнотелую леди Корке:

– А вам, юная леди, я настоятельно рекомендую удалиться и привести себя в порядок!

Леди Корке ещё раз возмущённо хрюкнула, но, встретившись взглядом с маркизой, замолчала, тяжело сглотнула, повернулась к принцессе и, согнувшись в поклоне, выдавила из себя:

– Прошу прощения, ваше высочество! Я вела себя непозволительно! Такого больше не повторится. Разрешите покинуть вас и привести себя в порядок.

– Покидайте! – равнодушно пожала плечами та, а затем добавила: – Я вижу, что нанесенный вам урон столь велик, что вам понадобится время, чтобы взять себя в руки. Сегодня можете не возвращаться.

Неизвестно, что послужило причиной, рык принцессы или обещанная маркизой беседа, но два дня, остававшиеся до свадьбы, фрейлины вели себя почти сносно. А маленький паж, посол всё никак не мог вспомнить его имя, не отходил от принцессы ни на шаг, глядя на спасительницу щенячьими глазами. Вот и сейчас ребёнок дремал на пуфе, прислонив голову к подлокотнику занятого Гердтой дивана, время от времени вздрагивал всем телом, вскидывался, но увидев её высочество, успокаивался и вновь начинал клевать носом.

Кроме вышеперечисленных, по залу рассредоточились ещё человек десять, кто-то в составе давно сложившихся групп, кто-то поодиночке. Кто бы ни занимался обстановкой комнаты, нужно отдать ему должное, он подумал об удобстве собравшейся здесь пёстрой компании.

Лорд Палмсбери предпочёл занять небольшой шахматный столик и теперь, задумавшись, разглядывал окружающих его людей и расставлял фигуры на доске.

Нужно отдать должное Гердте, её поведение за прошедшие дни ни разу не производило столь же удручающее впечатление, как в день их встречи. Да, она не блистала ни красотой, ни остроумием, но разговор поддерживала вполне сносно, фразы, даже на ританском, составляла грамотно, хоть и имелся в её произношении характерный акцент, но был он вполне приемлемым, пониманию не мешающим, а в некоторых случаях и добавляющим толику шарма. Запаха давно не мытого тела посол тоже ни разу больше не ощущал, что радовало его несказанно и заставляло ломать голову ещё и над столь резкой переменой в поведении невесты, а теперь уже и жены Огэста.

Ну что же, подумалось ему, в достоинствах супруги наследника ританского престола как минимум можно отметить: доброе сердце, маленький паж тому подтверждение, и крепкую руку, о чём свидетельствовали наливающиеся чернотой отметины на руке самого лорда. Хватка у её высочества оказалась бульдожья, исполняющий обязанности жениха прочувствовал это в церкви в полной мере.

– Вы любите играть в шахматы? – прервал его размышления усталый чуть хрипловатый голос.

Лорд Палмсбери поднял взгляд и с удивлением обнаружил возле стола принцессу. Проворно поднявшись и учтиво склонив голову, жених по доверенности произнёс:

– Да, ваше высочество. В нашей семье уважают шахматы. Мой отец научил меня этой игре, а я в свою очередь познакомил с нею свою дочь.

– В таком случае, возможно, вы не откажетесь научить основам и меня? – вопросительно приподняла бровь Гердта.

– Почту за честь! – в очередной раз склонил голову посол.

Скрипнул галантно отодвинутый стул. Лорд Палмсбери прикрыл на секунду глаза, собираясь с мыслями, вздохнул и начал импровизированный урок. Что ж, нужно признаться, это был не худший способ скоротать оставшиеся до рассвета часы.

РобертаХарли, граф Черри, лорд-наблюдатель, возглавляющий Отдел статистики сидел за рабочим столом.

Отдел организовали чуть больше трёх лет назад. Задумывалась эта служба как некий контрольный орган за остальными государственными структурами. В Отделе насчитывалось несколько секций, часть из которых ранее входила в состав Министерства иностранных дел, часть перевели из Министерства внутренних, что-то дублировало уже существующие структуры в других ведомствах, что-то организовывалось с нуля. Теперь в этом учреждении была и секция, ответственная за контрразведку, и секция, осуществляющая контрольно-счётные и наблюдательные функции за действиями с государственным бюджетом, и секция, присматривающая за давно существующими и вновь возникающими религиозными сектами, и отвечающая за цензуру и формирование общественного мнения, и курирующая новые научно-технические и техно-магические разработки, и ответственная за жизнь и здоровье короля и членов королевской семьи, и многие другие. От скорости, с которой рос когда-то очень компактный отдел, голова шла кругом.

Большая часть бумаг, что лежала перед графом Черри, относилась к предстоящим торжествам в честь бракосочетания наследника ританского престола. Но мысли по этому поводу возникали вовсе не радостные, а скорее тревожно-сумбурные. Слишком много странностей видел лорд-наблюдатель вокруг этого дела. Поговорить бы с его величеством, но Матиас I вновь заперся у себя в покоях и отказывался от встреч, ссылаясь на плохое самочувствие.

Лорд-наблюдатель со вздохом отодвинул от себя кипу документов с везелями и печатями и придвинул к себе тощую стопочку серой бумаги с обзорами новейших техно-магических разработок. На одном из пунктов взгляд его задержался, чуть долше, чем на предыдущих. Граф нахмурился, потер горящие от недосыпа глаза и взялся за перо. Послание вышло коротким, но очень даже милым.

Лорд-наблюдатель грустно усмехнулся. Что ж, день прошел не зря. Он только что дал шанс доброму делу получить финансирование, не дожидаясь пока раскачается неповоротливый государственно-бюрократический механизм, и организовал досуг дочери приятеля, за которой обещал приглядывать во время его отсутствия.

Воспоминания о приятеле потянули за собой цепь ассоциаций и вновь вернули мысли графа Черри в тревожную колею ожидания свадьбы принца Огэста.

***

Семейство графа Динтона и Селия без происшествий добрались до столицы. Городской особняк во всеоружии ожидал хозяев и их гостью. Прислуга была своевременно предупреждена, комнаты как следует подготовлены.

Погода радовала своей умеренностью. Достаточно свежий, но не пронизывающий ветер. Дождь не затяжной, вызывающий реки грязи, а лёгкий и освежающий. Атмосфера в доме также царила умеренно беззаботная.

На второй день после приезда в Лидон Лизи обнаружила, что на её любимом браслете расшаталась застежка. Дамы восприняли это как знак свыше и решили отдать содержимое своих шкатулок в чистку. На Роуд-стрит к хорошо знакомому ювелиру отправилась весёлая компания из трёх юных хохотушек.

В ювелирную лавку Селия вошла последней. В дверях она столкнулась с блёклой дамой, показавшейся ей смутно знакомой. Селия поприветствовала её кивком и улыбкой, дама кивнула в ответ, затем, словно смутившись, отвела взгляд и юркнула на улицу.

– Катарина! Елизавета! – раздался хорошо поставленный голос. – Какая встреча! Что привело вас сюда? Ваша мать с вами?

– Здравствуйте, папенька! – хором ответили девушки.

– Привезли мистеру Сандерсу украшения, – пролепетала Кити.

– Проверить застежки, оправы… – дополнила Лизи.

– Почистить, – робко продолжила Кити. – Мама осталась дома. С нами приехала кузина Селия…

Граф переводил взгляд с одной дочери на другую. Это был высокий, стройный, моложавый мужчина, одетый в добротный и достаточно модный костюм, отлично сидящий по фигуре. Когда Селия приблизилась и девочки запинаясь начали представлять её, оценивающий взгляд графа перебрался на неё.

– Добрый день, ваше сиятельство, – Селия обозначила лёгкий поклон.

Мужчина выдержал паузу, затем, снисходительно улыбнувшись, небрежно произнёс:

– Здравствуйте, юная леди. Селия… М-да… Дочь Палмсбери? Леди Анна, помнится, что-то писала мне по этому поводу…

А затем добавил, обращаясь к дочерям:

– Передавайте привет матери, на днях выкрою время для обеда в семейном кругу.

Высказав эту угрозу, граф откланялся. В эту же секунду к девушкам подошёл мистер Сандерс и попытался удушить всех радушием и доброжелательностью. Содержимое шкатулок на пару дней было передано в умелые и заботливые руки ювелира, а хозяйки отданных в починку сокровищ отправились выбирать себе обновки, ибо ничто так не способствует сохранению безмятежного настроения, как примерка новой шляпки.

Казалось, наполненные заботами, встречами, поездками дни в Лидоне летели в два раза быстрее, чем в Динтон-хаусе.

В столице можно было посетить множество выставок и экспозиций. Музеи, картинные галереи, временные павильоны – какие-то из них работали не первый год, какие-то были открыты лишь с началом этого сезона. На одну из новых выставок, пользующуюся бешеной популярностью, пожелала отправиться Селия. Чтобы не томить дам в очереди перед павильоном, Чарльз заранее приобрёл билеты.

Однако накануне посещения этого модного аттракциона Кити подвернула ногу. Селии и доктору, румяному жизнерадостному толстячку, совместными усилиями удалось убедить леди Анну, что ничего страшного не произошло, но лучше не нагружать ногу в ближайшие пару дней. Таким образом, Кити на два дня превратилась в затворницу, а у семейства оказался один свободный билет. Леди Анна случайно поделилась этой информацией со своей золовкой во время визита последней.

Младшая сестра графа Динтона слыла непревзойдённой красавицей каких-то двадцать пять лет назад. Она и разменяв шестой десяток лет выглядела вполне достойно: густые каштановые волосы, чуть тронутые сединой, тонкий нос с лёгкой горбинкой, безупречная осанка, изящные запястья и подчёркнутая элегантность в одежде. В молодости её руки добивались многие, но досталась она барону Промпту, главным достоинством которого была способность всё делать своевременно. Он очень своевременно сделал предложение, когда обстоятельства, о которых не любили вспоминать в семье Динтонов, несколько сократили число поклонников леди, впоследствии он всегда своевременно оплачивал долги молодой супруги и так же своевременно покинул этот бренный мир, не успев усложнить её жизнь детьми.

Баронесса была почти на 15 лет младше графа, по этой или какой другой причине отношения между ними никогда не отличались особой теплотой и близостью, но она всегда оказывала знаки внимания семье брата и не забывала навещать родных, когда они приезжали в Лидон. Нельзя сказать, что эти визиты доставляли кому-либо удовольствие, но по завершении давали всем участвующим ощущение хорошо выполненного семейного долга.

Узнав о намерении родственников посетить экспозицию и о наличие у них свободного билета, баронесса изъявила желание присоединиться к ним. Леди Анна не нашла повода отказать в выполнении этой просьбы. Условившись о встрече рядом с павильоном, баронесса удалилась, оставив семейство Динтонов в несколько озадаченном состоянии. Лизи, взвесив все за и против, решила отказаться от поездки и составить компанию сестре, вынужденной сидеть дома. Но её билет тоже недолго оставался свободным. Грегори получил в университете увольнительную на целый день и присоединился к компании.

Павильон, ставший в последние месяцы чрезвычайно популярным местом времяпрепровождения для горожан, принадлежащих среднему классу, и для представителей высшего общества, располагался недалеко от Площади трёх фонтанов, в месте, где концентрировались театры, ресторации, галереи.

Чёрные буквы на красном фоне, гласящие "Младенцы в ящиках", настраивали входящих на мрачноватый и несколько мистический лад. Однако внутри помещения их ожидало вполне мирное и скучноватое на первый взгляд зрелище. В просторной прямоугольной комнате вдоль одной из стен с равными интервалами стояли шкафы со стеклянными дверцами. По боковым их стенкам змеились трубки и трубочки, выступали какие-то рычаги и вентили, слышалось шипение и лёгкий гул. В целом конструкция казалась несуразно-впечатляющей. Женщины в форме медицинских сестёр дежурили возле каждого шкафа. Время от времени кто-то из них принимался подкручивать тот или иной вентиль, записывать показания датчиков в аккуратные тетрадки или просто заглядывал в застеклённое окошко в дверце шкафа. Уверившись, что всё в порядке, женщины замирали, каждая возле того шкафчика, что находился в её ведении.

Вдоль шкафов на расстоянии пары метров от них был установлен низенький заборчик, который не позволял основной массе посетителей приближаться к экспонатам вплотную и в то же время не мешал детально их рассматривать. Рядовая публика могла приобрести билеты по достаточно доступной цене в кассе у входа и удовлетворить своё любопытство, разглядывая выставленные образцы, читая поясняющие надписи и плакаты, густо покрывающие свободное пространство стен, или просто наблюдая за действиями персонала.

Чарльз приобрёл для своих родных билеты, стоившие значительно дороже, но позволяющие их обладателям передвигаться по другую сторону барьера, подходить вплотную к шкафам, заглядывать в окошки, а самое главное, сопровождал и объяснял им все тонкости один из ассистентов изобретателя.

– Рад приветствовать вас, леди и лорды! – со знатной публикой мистер Нерд вёл себя учтиво, но не подобострастно. – Надеюсь, зрелище, открывшееся вашим глазам, не оставит вас равнодушными.

Далее шла вводная лекция об устройстве шкафчиков, которые он называл кувезами. Чарльз и Грегори с явным интересом слушали о нагреве и циркуляции воздуха, о поддержании уровня влажности, о сложности сочетания магии и технологии, воодушевлённо щёлкали тумблерами и рычагами под чутким руководством лектора и бдительным контролем сиделки, но когда им было предложено вглядеться в то, что происходит за стеклом, переменились в лицах и резко растеряли большую часть исследовательского энтузиазма.

На освободившееся у дверей кувеза место были допущены дамы, заглянув внутрь, они синхронно достали платочки, которые тотчас же были приложены леди Анной к уголкам глаз, а леди Мирандой к губам. В дальнейшем вопросы экскурсоводу задавала лишь Селия, восторженно сверкая глазами и притопывая ногой от нетерпения.

Ни Чарльз, ни Грегори, регулируя подачу воздуха, не думали, что внутри отданного им на растерзание кувеза находится живой младенец, наивно полагая, что там лежит муляж. Осознав, что мгновение назад так беспечно играли жизнью создания, которое и так едва за неё держалось, они ощутили сложный коктейль чувств из ужаса, раскаяния, трепета, жалости и восхищения одновременно.

Находящиеся в кувезах младенцы никоим образом не походили на кудрявых белокожих пухленьких ангелочков, какими их принято изображать на поздравительных открытках. Худенькие до прозрачности крохотных пальчиков на руках и ногах, с красной, местами шелушащейся кожей, с тёмным пушком на спинках и плечиках, с непропорционально большими головками малыши выглядели настолько хрупкими, что даже смотреть на них было боязно, казалось, что слишком пристальный взгляд может им навредить.

Когда в торце павильона открылась неприметная дверца и две сиделки выкатили из неё тележки, толпа заметно оживилась и подалась вплотную к ограждению.

– Везут! Везут! – пронеслось по рядам.

Тележки представляли собой стеклянные ящики с колёсиками на длинных ножках. Через прозрачные стенки хорошо было видно, что горизонтальная перегородка делит внутреннее пространство на две почти равные части. В нижнем отсеке располагались какие-то механизмы, в верхнем – лежал ребёнок. Женщины подвезли позвякивающие тележки к ранее пустовавшим кувезам.

– Обратите внимание, перед вами передвижные кувезы, которыми мы пользуемся, чтобы переместить детей на кормление, гигиенические или медицинские процедуры, – пояснил мистер Нерд своим слушателям. – У нас оборудована специальная комната, куда каждые полчаса отвозят двух малышей, там они встречаются со своими мамами, если те успевают подойти ко времени кормления. Сейчас, кстати, очередь двух следующих наших подопечных.

Женщины чрезвычайно бережно вынули привезённых детей из тележек и разместили их в ожидающих своих постояльцев кувезах. Толпа жадно разглядывала мелькнувших перед зрителями малышей и бурно их обсуждала.

– Не жильцы! Точно вам говорю! – громко бубнил высокий мужчина. – В позапрошлом годе у кузины моей ребятёнок покрепче выглядел, а и то не выкарабкался.

– Ироды, почто детей мучаете! – взвизгнула какая-то дама, но толпа зашикала, заволновалась, и даму больше не было слышно.

– Напрасно они это! – трубил высокий, полный мужчина в добротном костюме. – Ежели бы Господь хотел, чтобы чада эти жили, Он бы позволил находиться им в материнской утробе весь положенный срок, а коль появились они на свет раньше времени, на то воля Его. Знать, решил Он призвать их к себе, дабы не страдали ангелочки непорочные от бед, горестей и несправедливостей мира нашего! Не следует продлевать агонию их искусственно.

Особо впечатлительные дамы из окружения господина с трубным голосом тут же стали причитать и всхлипывать. В этот момент из другого конца павильона послышался не менее громкий, но значительно более высокий голос:

– Это кто там такой знающий волю Господа выискался? Совет церковный, значится, выдал своё заключение, о том, что спасение младенцев дело богоугодно, а ентот господин сомневается! Решение совета вона на бумажке возле входа висит!

– Да что же вы такое говорите, люди добрые! – весёлый женский голос с лёгкостью перекрыл весь гомон. – Как это "не выживут"? Почему это "напрасно"? Я сюда, почитай, с самого первого открытия похаживаю! И это уже не первые младенчики, которых здесь выхаживают! Первых-то уже мамкам раздали! На моей улице одна живёт! Соседка, считай! Такой мальчонка славный! Глазюки умные! Щёки отъел! Загляденье просто!

Медицинские сёстры даже ухом не повели, видно, подобный обмен мнениями разгорался не в первый раз и к такому здесь все давно привыкли. Тележки переместили к следующим кувезам, из них так же бережно вынули малышей, уложили на матрасики, тележки закрыли и увезли.

– Вы не волнуйтесь, – успокаивающе произнёс мистер Нерд. – Мы предполагали, что реакция на наших подопечных может быть самой разной. Барьер, отделяющий кувезы от публики, укреплён магически. Никто и ничто не может преодолеть его с той стороны. В первые дни были умельцы, проносившие гнилые овощи, но теперь публика гораздо культурнее. Не знаю, что этому способствовало в большей мере: то, что некоторые священнослужители почтили выставку своими визитами, а затем включили слова в нашу поддержку в свои проповеди, или то, что мы несколько подняли цены на входные билеты…

Мистер Нерд разъяснил ещё пару технических тонкостей и организационных моментов, и экскурсия закончилась. Динтоны направились к выходу, а Селия, предупредив, что ей необходимо отлучиться, задержалась.

Графиня и баронесса с удобством расположились на изящной скамье с витыми ножками, Чарльз и Грегори держались поблизости. Обе леди были в явно расстроенных чувствах, но эмоции, их обуревающие, были несколько различной направленности.

– Кошмар! – возмущалась баронесса. – Какое счастье, что племянницы остались дома!

– Да, – согласно всхлипнула леди Динтон. – Это зрелище не для впечатлительных девочек! Бедные крошки!

– Это возмутительно! – продолжала кипеть собеседница. – Наживаются на уродцах! Как матери могли их отдать? Гуманнее и гораздо приличнее было бы оставить всё в руках Господа!

– Но, Миранда… – растерялась графиня. – Разве наживаются? Мистер Нерд сказал, что все средства идут на создание новой модели, оплату медсестрам и аренду павильона…

– Я тебя умоляю, Анна! Нельзя же быть такой наивной! У их главного изобретателя даже диплома о медицинском образовании нет! Обвешать шкаф мишурой, поставить рядом с ним ряженую девицу и собирать деньги с таких легковерных, как ты!

– Не могу не возразить вам, тётушка, – вступил в беседу Чарльз. – Для мишуры там всё слишком серьёзно. Очень интересные инженерные решения. Мне не доводилось раньше видеть столь гармоничное сочетание магии и техники.

– С каких это пор, мой дорогой племянник, дипломом о медицинском образовании обладаешь ты? – приподняла тонкую бровь баронесса. – Возможно, у этих мошенников действительно достало смекалки, чтобы впечатлить моих юных провинциальных родственников…

Баронесса сделала многозначительную паузу, сдобрив её снисходительной усмешкой.

– Я уверена, стоит сообщить о творящемся здесь безобразии кому нужно, и эту лавочку прикроют в тот же миг! Слава богу, я обладаю достаточным весом в свете, к моему мнению прислушиваются! Сама герцогиня Нортенгская дважды удостаивала меня беседой! Подумать только, мне бы ещё не скоро пришла в голову столь нелепая мысль, как посещение подобного мероприятия! Как удачно у вас появился свободный билет! Я непременно выполню своё предназначение и сделаю всё возможное для прекращения этого безобразия!

– Миранда! – ахнула леди Анна. – Неужели ты можешь считать удачей травму Кити!

– Не придирайся к словам, милая, – отмахнулась та.

– И неужели тебе не жаль малышей? – продолжила робко увещевать золовку графиня. – Им пытаются здесь помочь…

– Повторюсь, на мой взгляд, гораздо пристойнее было бы оставить этих существ в покое!

– Но это же дети!

В этот, хоть и не вполне драматический, но достаточно напряжённый момент к скамейке подошла Селия:

– Простите, что заставила себя ждать!

Глаза её сияли, румянец во всю щёку и радостная улыбка дополняли портрет абсолютно счастливого человека.

– Миз Ри'Керо потрясающе талантливый человек, достойный восхищения! Удивительная судьба! Был вынужден бежать из Кленции во время переворота, не успев даже забрать бумаги о завершении обучения! Спас тысячи жизней, и ещё больше будет спасено благодаря его изобретениям. Ведь взять, к примеру, то, что вы сегодня видели! Это же просто великолепно! На мой взгляд, в каждой клинике должно быть такое оборудование!

– Милая, наивная девочка, не кажется ли тебе, что ты поверила в красивую ложь?

– Цифры не лгут! Как правило, из десяти малышей, появившихся на свет чуть раньше срока, выживают один-два, здесь же выхаживают восемь, а то и девять крох из десяти! Как хорошо, что, в моём распоряжении больше средств, чем я трачу на шляпки и перчатки! Я могу часть их вложить в столь нужное дело, надеюсь, это поможет хоть немного ускорить изготовление более совершенной модели кувеза.

– О ужас! – вскричала леди Миранда. – Дело куда серьёзнее, чем я полагала! Девочка моя, тебе не приходило в голову, что лгут не цифры, а люди, их озвучивающие? Эти люди не только наживаются на билетах, но и вымогают деньги у легковерных простушек! Анна, ты обязана сообщить лорду Палмсбери, как было неосмотрительно с его стороны оставлять в распоряжении дочери столь крупную сумму. Я уверена, бедняжка Селия не первая их жертва! Теперь я знаю, к кому мне обращаться! Лорд-наблюдатель должен заинтересоваться этой историей!

– Леди Миранда, почему вы решили, что лорд-наблюдатель не в курсе всего здесь происходящего? – удивилась Селия. – Он и отец никогда не считались близкими друзьями, но хорошими знакомыми – вполне. Не удивлюсь, если отец перед отъездом попросил его присматривать за мной. Именно лорд-наблюдатель, зная мой интерес ко всякого рода новинкам в медицине, прислал мне записку, в которой советовал обратить внимание на эту выставку. И Миз Ри'Керо, и его изобретения прошли проверку короны и поставлены в очередь на предоставление государственных дотаций. Но бюрократический механизм движется так медленно…

– Что же, возможно, я несколько поторопилась с выводами, – нехотя уступила баронесса. – Но на вашем месте, дорогая моя, я бы не кичилась такими знакомствами и не демонстрировала окружающим увлечения, более подходящие мужчине, чем юной леди. Уверена, герцогиня Нортенгская не одобрит такого дерзкого поведения и столь неуместных пристрастий, ваш успех в свете может оказаться под угрозой!

– О! Вы в самом деле так думаете? – озадаченно уточнила Селия. – Герцогиня всегда производила на меня впечатление очень разумной леди с прекрасным чувством юмора! Не думаю, что она могла так сильно измениться! Поверьте, ваше беспокойство напрасно, она чудесная женщина, мы прекрасно с ней ладим!

Баронесса признала своё поражение, холодно простилась, снисходительно приняла помощь старшего племянника, усаживаясь в экипаж, и отбыла.

– Кузина, ты мой герой! – со смехом воскликнул Грегори. – Дракон повержен и бежал!

– Знаешь, брат, – заметил подошедший Чарльз. – Иная плюющаяся ядом ящерица бывает опаснее огнедышащего дракона…

Леди Анна мягко пожурила молодых людей за столь неуважительные высказывания о родной тётке, но признала, что дорогая Миранда сегодня была в особенно желчном настроении. Затем вся компания погрузилась в экипаж и отправилась домой. По дороге молодёжь живо обсуждала увиденное сегодня, а леди Анна тихо дремала, приходя в себя после эмоциональной встряски.

Вабрийские торжества в честь бракосочетания Гердты и Огэста завершились неделю назад. Предстоял неблизкий путь на новую родину.

Кортеж принцессы включал в себя несколько карет, повозок с приданым и пяток телег, гружённых дорожными шатрами, запасами провизии и различной утварью, необходимой в дороге. Причём большую часть скарба выделила корона, кроме того, Себастиан II выделил отряд охраны, насчитывающий полсотни всадников. Планировалось, что отряд обеспечит безопасность кортежа до самого порта. Помимо этого, в штате принцессы числились восемь гвардейцев личной стражи, обязанностью которых было оберегать невесту вплоть до заключения очного брака с Огэстом.

В Лидоне лорда Палмсбери знакомили с тремя наиболее вероятными маршрутами передвижения кортежа по Вабрии, предупреждая, что окончательное решение этого вопроса останется за принимающей посла стороной. Только три позиции в этих маршрутах оставались неизменными: пункт отправления кортежа, порт отплытия и Либенбург – крупнейший город в родной провинции принцессы. Весной там проходил фестиваль самоцветов.

Выставки знаменитых ювелирных домов и талантливых ювелиров-одиночек, аукционы, ярмарки и конкурсы позволяли мастерам найти работу, а мастерским – работников, и те и другие могли ознакомиться с образцами новейшего оборудования, приобрести понравившуюся модель, если цена оказывалась приемлемой. Именитыми ювелирами читались лекции со свободным доступом, где рассматривались как новаторские, так и классические приёмы создания ювелирных шедевров. В общем, фестиваль позволял всем страждущим как подтянуть теоретическую составляющую, так и усовершенствовать материальную базу. Но больше всего возможностей открывалось для рядового обывателя. Каждый мог найти вещицу себе по вкусу и по карману. Красота и блеск так густо концентрировались на фестивале, что казалось, их можно есть ложкой.

Предполагалось, что принцесса прибудет в город в разгар фестиваля и останется там до заключительного праздничного шествия, в котором и примет участие в качестве почётной гостьи.

От родительского замка принцессы до Либенбурга можно было добраться двумя способами. По старому тракту и по новой дороге. Второй путь был несколько длиннее, но несопоставимо комфортнее. В дороге существовала возможность останавливаться на отдых в достаточно уютных статусных гостиницах, имеющих опыт приёма постояльцев королевских кровей, с некоторыми из них уже были достигнуты предварительные договоренности. Однако по каким-то неизвестным послу причинам в последний момент было решено отправляться по старому тракту. Распорядитель поездки что-то неразборчиво буркнул по поводу вопроса безопасности, и кортеж тронулся в путь.

Гердта ехала в просторной, не слишком роскошной, но достаточно комфортной карете. Компанию ей составляли одна или две фрейлины, которые сменяли друг друга на каждой остановке, и маленький паж.

Лорд Палмсбери большей частью путешествовал верхом, но периодически спешивался и делил карету с двумя секретарями из штаба принцессы. Отведённое им средство передвижения уступало карете Гердты по размерам, но было добротным и вполне удобным для длительного путешествия трёх пассажиров.

Старый тракт нельзя было назвать заброшенным или находившимся в запустении. Им частенько пользовались жители окрестных деревень и мастеровой люд. Гостевые дома, маленькие таверны попадались довольно часто и никогда не пустовали, но рассчитывались они на путешественников попроще, да и особо вместительными их назвать нельзя было. Но это не особенно тревожило распорядителя поездки и командира отряда стражи. На случай ночёвки под открытым небом в телегах имелись складные шатры, и даже походная кухня числилась в составе кортежа.

Путешественники наслаждались живописной местностью. Горы и горушки, сосновые леса и рощицы, реки, речушки и ручьи, маленькие деревушки, с низенькими, словно игрушечными, домиками. Лорд Палмсбери частенько думал, что будь он натурой творческой, наивной и беззаботной, непременно уже раз десять бы остановился, присел на придорожный камушек и либо вирши какие нетленные наваял, либо полотно высокохудожественное пейзажное написал. Но чего нет – того нет, усмехался лорд и переводил взгляд свой с достопримечательностей природных на достопримечательности иного рода.

Его попутчики словно сошли со страниц какого-то сатирического романа. Один тощ, высок, длиннонос и до занудства серьёзен. Второй тучен, низкоросл, с маленьким курносым носом, который практически тонул в щеках, подбородках и прочих складках, в изобилии имеющихся на его часто улыбающемся гладком лице. При этом секретари были на удивление дружны между собой и разговорчивы с лордом Палмсбери. За два дня совместного путешествия он получил раз в пять больше сведений о людях, его окружающих, чем за предыдущие две недели самостоятельного наблюдения и изучения.

При этом мистер Старк и мистер Хагер так подавали интересующую лорда информацию, что у того поневоле закрадывалось подозрение о том, что проделывается всё это нарочно, с целью создать определённое впечатление.

На третий день путешествия было решено сделать дневную остановку в небольшой ресторации, которая располагалась в маленьком городке неподалёку от тракта. Кухня в этом маленьком семейном ресторанчике была настолько хороша, что заведение по праву считалось местной достопримечательностью. На место заранее был направлен вестник, который опередил кортеж часа на два, что позволило хозяину вежливо выпроводить имеющихся посетителей, надраить до блеска обеденный зал и приготовить фирменное блюдо в количестве, достаточном, чтобы накормить армию скромных размеров. Однако, несмотря на все его старания принять и накормить всю свиту, это было невозможно чисто технически, по крайней мере в части принять всех. Поэтому предприимчивый и радушный ресторатор договорился с соседями, которые на скорую руку организовали столы под навесами, где и разместились те из кортежа принцессы, кто попроще. Кушанья им с кухни ресторанчика носили соседские же мальчишки из числа тех, кто пошустрей.

В зале ресторанчика разместилась сама принцесса, её штаб и лорд Палмсбери, командир стражи и пара гвардейцев из личной охраны. Впрочем, последние не наслаждались вкусом фирменного блюда, а несли службу, расположившись в разных концах зала таким образом, чтобы всё помещение оставалось в поле их зрения, а сами они не слишком бросались в глаза.

Низкий белёный потолок, балки круглого бруса, дощатый пол, массивные деревянные столы, застеленные домоткаными вышитыми дорожками, настраивали гостей на то, что пища будет не слишком разнообразная, но наверняка – вкусная. Основное блюдо водружалось в центр каждого стола самим хозяином. Мясо, разделённое на некрупные куски, густо залитое соусом, издававшее такой аромат, что лорд Палмсбери едва не захлебнулся слюной. Такой проступок безусловно навсегда уронил бы его в глазах соотечественников, но не это удерживало лорда от столь бесславной кончины, а осознание того, что если он не совладает сейчас со взбунтовавшейся физиологией, то никогда не попробует ни кусочка этого восхитительно приготовленного блюда.

Перед каждым гостем располагалась круглая доска с зеленью и тонкими пшеничными лепёшками. По правую руку лежала небольшая стопка льняных салфеток, по левую – стояла миска с чистой водой, предназначенная для омовения пальцев. Помимо этого, имелся достаточно куцый набор столовых приборов, включающий в себя нож, двузубую вилку и ложку, причём последняя была довольно непривычной формы и напоминала скорее половник, несколько уменьшенный в размерах. Существовало два способа употребления флайша – так называлось блюдо. Первый – предоставленными приборами, второй – при помощи лепёшек, которые полагалось разрывать руками.

Гердта улыбнулась хозяину и приступила к трапезе, демонстрируя ту ловкость и сноровку в разделывании лепёшек, которая вырабатывается только обширной практикой. Оторвав ломоть от верхней лепёшки, принцесса скрутила его в некое подобие ложки, подцепила кусок мяса с подливой и отправила в рот. Счастливо зажмурилась, тщательно прожевала, а проглотив, звонко цокнула языком и разразилась тирадой на родном языке, явно делая витиеватый, сдобренный шуткой, комплимент хозяину. Последний буквально расцвёл, заслышав обращённую к нему речь. Отвесил поясной поклон, а затем, гордо выпятив живот, удалился на кухню, впрочем, ненадолго. Через несколько мгновений он вновь появился в зале, неся огромный поднос, уставленный высокими бокалами. Вскоре перед каждым стоял густой янтарный напиток, укрытый шапкой пены.

Лорд Палмсбери переглянулся с маркизой и принялся за лепёшку, стараясь повторить действия принцессы, возможно, первый кусок он взял не так сноровисто, но стол и соседок соусом не забрызгал, а мясо до рта донёс. И выпал из реальности на пару мгновений. Восхитительно! Маркиза, не отстававшая от него ни на секунду, сощурила глаза и расплылась в счастливой улыбке. По залу разнеслись сдержанные смешки, и гости принялись за еду. Практически все последовали примеру принцессы и подхватывали угощение хлебом, уроженцы Вабрии действовали споро и умело, ританцы на первых порах демонстрировали некоторую скованность, затем приноровились и практически не отставали от сотрапезников.

Среди тех немногих, кто предпочёл орудовать приборами особенно выделялись леди Стилнес и леди Корке. Леди Стилнес пользовалась предоставленными инструментами с непринуждённым изяществом. Выражение лица её было отрешённым, взгляд скользил по людям и предметам, ни на чём подолгу не задерживаясь. Всем видевшим её сразу становилось ясно, что поведение её не изменится ни в гостях у представителей коренного населения Нового Континента, ни на королевском приёме в родной Ритании. Она одинаково гармонично смотрелась бы и с заострённым прутиком в руках, и орудуя полным столовым набором. Единственное, что практически невозможно было представить – это зрелище, в котором леди Стилнес вовсе бы отказалась от инструментов и взяла пищу руками.

Леди Корке тоже вполне уверенно пользовалась непривычными приборами, но вид при этом имела такой, будто оказывает окружающим неимоверную милость, прощая убогим их ущербность.

В общем и целом две леди, сидящие недалеко друг от друга, наглядно показывали разницу между быть и считаться.

В конце трапезы хозяин поднёс Гердте небольшую плошку с тягучим алым содержимым, от которого веяло насыщенным травяным духом. Принцесса хмыкнула, макнула в жидкость ладонь и резво припечатала её к холстине, сноровисто подсунутой хозяином. Пока Гердта отмывала и оттирала руку, холстина была натянута на рамку и торжественно водружена на стену, где дополнила уже имеющуюся коллекцию оттисков.

Увидев заинтересованные и удивлённые взгляды большинства гостей, хозяин в очередной раз поклонился и, испросив разрешения у Гердты, на ломаном ританском языке поведал собравшимся:

– Ресторанчик мой – дело семейное. Прапрадедом ещё начатое. Дело он вёл честно, готовил вкусно, звёзд с неба не хватал, но копеечку определённую имел. Как-то вечером к нему постучался путник, одежда, осанка и манеры которого выдавали в нём человека знатного, а запылённость, щетина на подбородке и чёрные круги под глазами говорили о том, что в пути он не первый день. Несмотря на поздний час, предок мой накормил гостя лучшим, что у него было. Тот поел, отёр после сытной трапезы руки, бросил скромную плату на стол и продолжил путь. Салфетку же, которой он руки вытирал, никто отстирать не смог, так и остался на ней отпечаток ладони. Чудом не выбросили. Через несколько дней скончался после долгой изнурительной болезни Ганс IV, на престол вступил его сын Андре II. А ещё через несколько дней к ресторанчику прибыл гонец с королевским указом. Жаловал Андре II предку моему щедрое вознаграждение золотом и разрешение использовать в названии слово "королевская". Только тогда понял прапрадед, кем тот путник был. Салфетку нашли да на стену водрузили. Ресторанчик с той поры называется "Королевская длань". Прошло с того случая более 130 лет. Ещё четырежды наше заведение особы королевских кровей посещали. Все случайно. С интересом узнавали эту историю, а на прощание оставляли оттиск ладони на салфетке. Дед мой придумал вместо подливы краситель специальный для того использовать. На травах. Для человека безвредный, на ткани хорошо держится, и сохранять не в пример проще. В подвальчике у нас непременно склянка этого состава имеется.

Рассказчик перевёл дух, обвёл взглядом слушателей и добавил:

– И что характерно, все, чьи отпечатки вы на стене видите, рано или поздно на престол восходили. Кто через несколько месяцев, кто годы спустя. В основном в Вабрии, но вот Иоанн VII главой церкви Триединого стал, почти сорок лет делами церковными правил. – Тут он в очередной раз поклонился Гердте и продолжил. – Благодарю ваше высочество за оказанную милость, первый женский оттиск в коллекции у меня появился. И пусть едете вы на чужбину, верю, что не напрасно вы ко мне завернули, знать, всё в вашей судьбе ладно будет.

С последним утверждением лорд Палмсбери мог бы и поспорить. Историю он знал хорошо. Да, все отметившиеся на стене действительно получали корону и правили долго и умело, но сказать, что всё в их жизни было ладно, значило бы погрешить против истины. Большинству из них катастрофически не везло в жизни личной. Тот же Андре II был женат трижды, имел в общей сложности семерых детей, но пережил и жён своих, и детей, и даже единственного внука, умершего во младенчестве. А трон передал племяннику… Да и Иоанн IV, в миру – Кристофф, не от хорошей жизни о боге вспомнил. После несчастного случая, произошедшего с ним в юные годы, у него отказала нижняя часть тела, и до конца дней своих он перемещался в специальном кресле с помощью двух доверенных слуг. Да, все они были достойные люди, могучего ума и фантастической силы характера, но судьба им досталась не сказать, что простая да ладная. И, судя по грусти во взгляде принцессы, она историю родного государства тоже неплохо знала.

Немного передохнув и основательно подкрепившись, странники продолжили путь. Настроение у всех заметно улучшилось, сил тоже значительно прибавилось, даже у лошадей. Несмотря на небольшой крюк и довольно продолжительную остановку, к вечеру кортеж завершил запланированный переход и достиг места стоянки.

Добродушный настрой сохранился и после остановки. Когда стемнело, освободившиеся от своих обязанностей люди собрались у костров, до лорда Палмсбери доносились голоса и негромкий смех. Даже в шатре принцессы были устроены какие-то посиделки. По обрывкам фраз, доносившихся оттуда, можно было догадаться что Гердта, фрейлины и статс-дама развлекали себя, рассказывая страшилки. И судя по ахам и взвизгиваниям, самую жуткую историю поведала маркиза Блайнская.

Засыпая, лорд Палмсбери с улыбкой вспоминал прошедший вечер, стараясь сохранить давно забытое ощущение беспечности. Тёмно-синее бархатное небо, густо расшитое бисером звёзд, было необычайно близким, казалось, стоит протянуть руку, и в ладони останется маленькое сияющее чудо. Запах влажной земли. Шёпот леса. Искры гаснущих костров. Затихающие голоса. Фырканье лошадей. Умиротворение, разлитое в воздухе.

Было даже немного жаль, что скоро начнёт светать, а до Либенбурга оставался всего один шестичасовой переход.

Но ночь в лагере закончилась задолго до рассвета. Лорд Палмсбери распахнул глаза после двух часов сна. И пробуждение это нельзя было назвать приятным.

Нечеловеческий крик боли и ужаса разрезал ночную тишину. Накинув на себя первую попавшуюся одежду, лорд выскочил из шатра на улицу. Возле откинутого полога столкнулся с мистером Старком.

– Что происходит? – отрывисто спросил лорд.

Высокий, слегка ссутулившийся секретарь, в расстёгнутом сюртуке, сжимая пистолет в руке, ответил, подслеповато щурясь в темноту:

– Не знаю, что-то с лошадьми…

Словно в подтверждение его слов, раздался следующий крик, в котором лорд с трудом узнал конское ржание. Вскоре одиночные редкие крики слились в сплошной непрекращающийся вой агонии. К утру всё было кончено. Из табуна, насчитывающего более сотни голов, в живых осталось менее двух десятков.

Люди, измученные безрезультатными попытками спасти благородных животных, встречали рассвет насторожённо.

В шатре Гердты собрался стихийно организовавшийся штаб.

Лекарь из состава ританского посольства заканчивал доклад:

– Налицо отравление. Точный состав отравляющего вещества сложно определить в полевых условиях, но можно однозначно сказать, что яд многокомпонентный. Не факт, что все составляющие попали в организм одновременно. Оставшиеся в живых животные, скорее всего, пропустили приём одного или двух компонентов. Причём если у дюжины лошадей симптомы отсутствовали вовсе, то у остальных оставшихся в живых особей были признаки отравления лёгкой и средней степени тяжести. Я не исключаю магическую составляющую.

– Склонен согласиться с коллегой. С единственным дополнением, магическую составляющую, можно считать доказанным фактом, – подтвердил озвученные выводы врач, приписанный к отряду стражи.

– Вы можете сказать, когда лошадям дали отраву? – резко вскинул голову командир стражи.

– С момента приёма первого компонента до момента смерти прошло не более суток, – неуверенно проговорил ританец.

– Могу предположить, что магическое воздействие, послужившее спусковым крючком к началу реакции и в конечном счёте приведшее к гибели животных, было оказано не ранее, чем за полчаса до начала агонии, – продолжил его коллега из Вабрии.

Командир запустил пятерню в и без того взлохмаченную шевелюру и прошипел сквозь зубы на родном языке что-то непереводимое, но абсолютно понятное.

– Спасибо за информацию. Присаживайтесь, – Гердта кивнула в направлении ряда стульев.

Лекари опустились на ближайшие, чинно сложили на коленях руки, устало привалились к плечу друг друга и, кажется, задремали с открытыми глазами.

– Какие варианты дальнейших действий? – принцесса на мгновение прикрыла покрасневшие от слёз и недосыпа глаза.

Вариантов было не так уж и много. Необходимо отправить гонцов в ближайшие населённые пункты – это не ставилось под сомнение. Вопрос, который обсуждался какое-то время – останется принцесса дожидаться помощи в лагере или с малым сопровождением продолжит путь. В столь сложных обстоятельствах решить, какой вариант безопаснее, было достаточно проблематично. После недолгих дебатов приняли, что карета с Гердтой выдвинется в Либенбург в сопровождении шести гвардейцев из личной охраны. Одновременно в обратном направлении отправятся гонцы, которые постараются привести помощь из городка, в котором кортеж останавливался накануне. Из Либенбурга принцесса тоже должна была отправить помощь навстречу.

Сложность заключалась не только в недостаточном количестве оставшихся лошадей, но и в том, что было абсолютно непонятно, кому можно доверять в сложившейся ситуации.

Несмотря на все опасения, через час после того, как решение было принято, карета принцессы тронулась в путь, увозя из лагеря Гердту, её камеристку, маркизу Блайнскую, леди Стилнес, лорда Палмсбери, доктора Хилера и верного пажа, умостившегося на скамеечке рядом с кучером. Шесть хмурых всадников держались поблизости.

Карета, мягко покачиваясь, катилась по тракту, оставляя позади погибших лошадей, растерянных людей и последнюю надежду на то, что лежащий впереди путь будет безоблачным и лёгким.

– Чарльз! Анна! Как я рада вас видеть! Как чудесно вы все выглядите! – встречающая гостей у дверей особняка леди Аделаида, баронесса Госип, звонко чмокнула воздух возле щеки подруги и, весело подмигнув, добавила шёпотом – Главное не испортить макияж!

– Я тоже рада тебя видеть, дорогая – улыбнулась леди Анна. – Катарину и Елизавету ты знаешь, но могу напомнить, кто из них кто…

– Хмм, заманчивое предложение… – леди Аделаида картинно свела тонкие бровки, изображая задумчивость. – Но я попробую справиться сама!

Девушки синхронно присели в книксенах и продемонстрировали мордашки с одинаковыми лукавыми улыбками.

– Кити! Лизи! – протянула она правую руку одной, а левую – второй девушке. – За прошедший с нашей последней встречи год вы, конечно, обе несказанно похорошели, а я немного постарела… Но произошедшие с нами изменения не настолько глобальны, чтобы я могла вас перепутать!

– Кто здесь заговорил про старость? – грозно спросил барон, нежно целуя жену в висок.

– Тебе послышалось, дорогой – озорно улыбнувшись, ответила ему баронесса.

– А это моя племянница, Селия, дочь виконта Палмсбери – невозмутимо продолжила графиня.

– Как приятно видеть новые лица! Да ещё и такие очаровательные! – пропела леди Аделаида.

– Позвольте отметить, что все присутствующие здесь дамы выглядят очаровательно! – с самым серьёзным видом вклинился в разговор барон. – Глядя на вас и ваших родных, дорогая графиня, я вспоминаю море…

Взор его затуманился и устремился в воображаемую даль. В чём-то барон был, безусловно, прав. Блеск удачно подобранных драгоценностей, бело-розовая кожа открытых плеч и спин, платья, мягкими складками струящиеся до пола, их цвет, от небесно-бирюзового у Кити до тёмно-цианового у леди Анны – всё это действительно навевало ассоциации: о море, о безоблачном небе и солнце, отражающихся на водной глади, о морской пене, о таинственных и обманчиво спокойных глубинах.

Баронесса обвела взглядом трёх юных леди и, подмигнув им, произнесла:

– Сегодня у меня собрался узкий круг, но танцы будут обязательно. И ещё будет один особенный гость, но пока об этом ни слова! Надеюсь, вам не будет скучно! Анна, я подойду к тебе попозже, нам о многом нужно поболтать!

Оставив хозяйку встречать остальных гостей, Динтоны и Селия направились в зал. Отходя, они услышали, как Аделаида шёпотом спрашивает мужа:

– Море? В самом деле? Тогда позволь уточнить, о чём же напоминаю тебе сегодня я?

– О десерте, дорогая…

Продолжения диалога гости уже не слышали. Чарльз, с задумчивым видом шагая подле мачехи, спросил:

– Если ваша компания порождает такие ассоциации, то что же изображаю я в этом морском пейзаже?

– Тучу, Чарльз! – смеясь ответили ему сёстры. – Грозовую тучу!

– Утёс! – предложила свою версию Селия. – Незыблемый и мрачный!

Кити и Лизи поддержали версию смешками и упорхнули к подругам, попытавшись утянуть и Селию, но та отказалась, сказав, что присоединится к ним чуть позже, а пока хочет немного осмотреться.

– Да, милая, здесь есть на что посмотреть, – одобрила её идею леди Анна. – Чарльз, составишь Селии компанию? А я подожду Аделаиду на этом уютном диванчике…

– Почту за честь, – с самым чопорным видом произнёс молодой человек, помогая леди Анне устроиться в выбранном уголке.

Затем предложил Селии руку и продолжил:

– Прошу, кузина, позволь я покажу тебе достопримечательности сего дивного места!

Вид, открывшийся их взору, был поистине прелестен.

Высокие окна заполняли всю стену напротив входа. В тёплое время года их можно было распахнуть и выйти на узенький балкон, опоясывающий весь второй этаж. Переменчивая весна отказала в такой возможности сегодня, призвав мелкий моросящий дождь и пронизывающий ветер. Но видимый сквозь окна парк поражал своей красотой и невиданными для столицы размерами. Парк, имеющийся в распоряжении Динтонов, был раз в пять меньше и вполовину не так живописен.

– Леди Аделаида очень любит растения и искусство во всех его проявлениях. Говорят, что двадцать лет назад, когда она впервые вошла в этот дом в качестве супруги барона, это было мрачнейшее в столице место. Заброшенный, практически одичавший парк, тёмное, скучное здание особняка… За неполные четверть века ей удалось совершить чудо…

Взрыв смеха, раздавшийся со стороны кружка молодежи, к которому не так давно присоединились сёстры, прервал речь виконта.

– Позволь поинтересоваться, почему ты не пошла с девочками? Они тебя утомили?

– Нет, что ты! Просто иногда рядом с ними я начинаю чувствовать себя престарелой тётушкой! А это не полезно для моего душевного равновесия, знаешь ли… И потом, мне действительно хочется осмотреться. У леди Аделаиды отменный вкус и чувство прекрасного, если всё, что представлено нашему взору, её заслуга…

– Почти. Пойдём покажу полотно, которое преподнёс барон жене пару лет назад на юбилей…

Через несколько шагов поражённая Селия застыла напротив картины, историю появления которой в особняке Госипов рассказывал Чарльз. Полотно действительно было замечательным. Оно впечатляло зрителей размерами, используемой палитрой и сочетанием предметов, на ней изображённых.

– С тех пор баронесса мечется от попыток найти в этом произведении искусства что-то, что ей действительно нравится, к попыткам от него тактично избавиться. Но пока, если честно, не преуспела ни в первом, ни во втором, – завершил свой рассказ виконт.

В это время леди Аделаида, по-видимому закончив с приветствием гостей, вплыла в зал. По одну руку от неё вышагивал супруг, по другую – молодой человек. Высокий, стройный, с тёмными небрежно уложенными кудрями и со столь же небрежно повязанным галстуком, он обладал чрезвычайно притягательной наружностью.

При его появлении в зале сперва наступила ошеломлённая тишина, взорвавшаяся затем возгласами восторга и шепотками пересудов.

Леди Аделаида горделиво оглядела присутствующих, заметила подругу, скромно расположившуюся в уголке, и со спутниками направилась к ней.

– О! Неужели это лорд Брэндон Рэйм? – воскликнула Селия, широко распахнув глаза.

– Гм? – Чарльз вскинул голову в указанном направлении. – Действительно он. Вы знакомы? Или ты являешься заочной поклонницей его таланта?

– Очной, Чарльз! Очной! – смеясь ответила Селия. – Мы познакомились чуть больше трёх лет назад. Я тогда впервые выступала в роли хозяйки на балу в посольстве. Очень волновалась и нервничала. Барон Рэйм был среди приглашённых. В то время его ещё не принято было демонизировать, модно было его боготворить…

– И как? Боготворила?

– А как же! Ровно до момента знакомства с ним!

– Что-то произошло?

– Ужасное! Он заметил прыщ у меня на лбу!

– Барон был груб?

– Хуже, Чарльз. Гораздо хуже!

– Насмешлив?

– Он мне посочувствовал! А затем поделился рецептом потрясающе действенного лосьона от прыщей и дал несколько хороших советов по поводу диеты.

– Это было жестоко с его стороны, – дрогнул Чарльз уголками губ.

– Всего лишь немного неосмотрительно… С тех пор я продолжаю оставаться восторженной поклонницей его творчества, но ни боготворить, ни тем более демонизировать того, кто в молодости так же как и все боролся с прыщами, у меня уже не получается… – преувеличенно тяжко вздохнула Селия.

– Даже не знаю, в свете всего услышанного, обрадует тебя это или огорчит, но, кажется, барон тебя заметил и направляется к нам, – сообщил собеседнице Чарльз с самым серьёзным видом.

Действительно, лорд Брэндон Рэйм недолго оставался подле хозяйки вечера. Окинув присутствующих слегка рассеянным взглядом, он выделил пару, стоящую возле впечатляющих размеров натюрморта, что то уточнил у леди Аделаиды и, отвесив несколько поспешный поклон собеседникам, направился к замеченным молодым людям.

– Селия! Ты ли это? – воскликнул он ещё на подходе, широко, как будто для объятий, раскинув руки.

– Здравствуй, Брэндон, – тепло улыбнулась девушка. – Позволь представить тебе виконта Динтона.

Барон Рэйм остановился, не дойдя пары шагов, и рассеянно захлопал чёрными густыми ресницами.

– Мы представлены, – пришёл ему на помощь Чарльз. – Учились в университете с разницей в три года.

– Да? В самом деле… – встрепенулся тот и, вновь обращаясь к Селии, спросил: – Давно ли ты в Ритании?

– Чуть больше месяца, – пожала плечами девушка. – А ты?

– Полгода! – страдальчески закатил глаза поэт, а затем, резко сменив выражение лица и интонацию, спросил: – Что вы здесь с таким интересом рассматривали?

– Полотно знаменитого Стиллифа! – приглашающе повёл рукой виконт.

Брендон, близоруко сощурившись, уставился на натюрморт. С картины на него столь же внимательно уставился радостно скалящийся череп с кокетливо торчащей на макушке розочкой. Барон поежился.

– Какое… впечатляющее произведение, – выдавил он пару секунд спустя.

– Заставляет задуматься о вечном… – с серьёзным видом поддакнул виконт.

– Но место подобным изображениям – в анатомическом атласе! – возмущённо продолжил барон.

– Не место, – спокойно возразила Селия.

Собеседники посмотрели на неё, вопросительно изогнув брови. Барон – левую, виконт – правую.

– У черепа с левой стороны на верхней челюсти клык и крайний резец поменяны местами.

Молодые люди синхронно вернулись к пристальному изучению изображения в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

В это же время в другом конце зала две подруги обсуждали не менее интересные вещи.

– Анна, дорогая, как я рада возможности поболтать с тобою! Письма – это, конечно, здорово, но живого общения они не заменят! – баронесса искренне была рада видеть леди Анну, с которой её связывала нежная дружба ещё со времен учёбы в пансионе.

– Я тоже рада тебя видеть, – графиня мягко дотронулась до руки подруги. – И позволь ещё раз тебя поздравить, на этот раз лично. Молодой Сафети – очень хорошая партия, думаю, Елена будет с ним счастлива.

– Всем сердцем надеюсь на это, дорогая. Мне кажется… Нет, я уверена! Насколько здесь вообще можно быть уверенной. Дочь и её жениха связывает настоящая симпатия, а может, и кое-что покрепче… – баронесса вела себя как мать, которой, с одной стороны, очень хочется рассказать о счастье дочери, а с другой, она очень боится спугнуть удачу неосторожным словом. – Свадьба назначена на конец сезона, за пару недель до бракосочетания принца. Надеюсь, ты придёшь? Должны же на этом мероприятии среди толпы малознакомых и малоприятных личностей встречаться родные и желанные лица!

– Я постараюсь! Поверь мне, только из ряда вон выходящие обстоятельства могли бы помешать мне присутствовать на свадьбе дочери моей единственной подруги! – горячо заверила леди Анна.

Тем временем распорядитель вечера объявил, что через несколько минут оркестр заиграет вальс.

– Селия, ты будешь танцевать со мною! – заявил барон.

– Не обижайся, Брэндон, но я, пожалуй, не рискну! – твёрдо отказалась та.

– Почему? – распахнул он полные удивления карие глаза.

– Боюсь, что если наш танец состоится, твои поклонницы меня растерзают, – трагическим шёпотом пояснила девушка. – Они и так уже недобро поглядывают в нашу сторону.

– Да? – нервно переспросил барон, оглядываясь через плечо, и вздрогнул, встретившись взглядом с девицей, безотрывно смотревшей на него.

Причёску девицы украшала розочка, как две капли воды повторяющая изображённую на недавно обсуждавшейся картине. Широко распахнутые глаза и радостный оскал девицы, заметившей внимание кумира, только добавили схожести.

– Но если танец не состоится, они растерзают меня! – жалобно проблеял кумир.

– Они тебя всё равно растерзают, – не поддалась Селия. – Один танец тебя не спасёт, танцевать два танца подряд – губительно для моей репутации, а после вальса будет несколько кадрилей и мазурка.

– Ну тогда хотя-бы вальс и мазурку? – продолжил увещевать барон.

– Ни за что!

– Жестокая! – направил Брэндон обвиняющий перст на Селию.

– Осмотрительная! – возразила она.

– Но что же мне делать? – перевёл он озабоченный взгляд на тихо посмеивающегося Чарльза. Лицо Брэндона тут же прояснилось, и он озвучил посетившую его идею. – Тогда вальс и мазурку Селия танцует с тобой! А я с разбитым сердцем страдаю в тёмном углу и сочиняю оду женскому непостоянству!

– Селия, окажешь мне честь, а заодно проявишь толику человеколюбия? – Чарльз протянул руку Селии.

– Исключительно ради человеколюбия, – вложила она ладонь в протянутую руку.

– Кстати, могу посоветовать очень удобный для страдания угол, – уводя партнершу, кивнул Чарльз на закуток, отгороженный от общей залы стойкой с напитками.

– Действительно? – задумчиво глядя в указанном направлении, произнёс лорд Рэйм, а затем резво устремился туда, удерживая на лице выражение мужественного страдания.

Танцующих оказалось не более трёх десятков, а отведённое для танцев место могло бы вместить гораздо больше пар. Вальсирующие наслаждались свободой движения, а наблюдающие – открывающимся зрелищем.

– Милая, а твои родные не хотят порадовать общество объявлением о помолвке? – спросила Аделаида.

Взгляд её задумчиво скользил по залу.

– Надеюсь, у меня есть в запасе пара лет до такого знаменательного события, Кити и Лизи ещё довольно молоды, – пожав покатыми плечами, произнесла леди Анна.

Смотрела она при этих словах на Чарльза и его партнёршу, которые уверенно кружились на паркете. На фоне чёрного фрака виконта цвет морской волны платья Селии, и без того достаточно яркий, заиграл новыми оттенками. Высокие, стройные, легко и непринуждённо движущиеся молодые люди составляли пару, на которую было приятно посмотреть.

– Я говорила не про девочек… – после небольшой заминки продолжила беседу баронесса, глядя в ту же сторону, что и собеседница.

– Если вопрос относился не к девочкам, то до сегодняшнего дня я не задумывалась о такой возможности… Да и не только я, как мне кажется, – протянула леди Анна. – Однако идея, хотя и несколько преждевременная, но интересная.

При этих словах собеседницы перевели взгляды друг на друга, обменялись понимающими улыбками и продолжили обмен накопившимися за год новостями.

После вальса Чарльз подвёл Селию к сёстрам и их друзьям, где её вначале приняли довольно насторожённо. Все видели, что она запросто общалась с самим Брэндоном Рэймом, и немного завидовали ей в этом, но вскоре открытость и весёлый нрав девушки расположили к себе практически всех членов небольшого кружка. Исключение составила леди Леола, дочь министра иностранных дел, которая так до конца вечера и продолжила фыркать и морщить нос в направлении Селии.

Но поскольку все друзья знали, что у Леолы достаточно трудный характер, и каждый уже не раз успел стать жертвой её надуманных обид и преувеличенных требований, на её фырканье и выпады практически не обращали внимания, что, нужно сказать, злило её ещё больше.

В свете было известно, что её отец, лорд Гаррет Уэлсли, граф Морнингтон – человек твёрдых принципов и железной воли, имеющий лишь одно слабое место – единственную и горячо любимую дочь. До кончины его супруги у лорда насчитывали два таких места. Было известно, что в бытность свою генерал-губернатором ританских владений на Новом Континенте он начал упорную борьбу с местным правителем Зипу Великим. За победу ему было пожаловано право включить в свой герб знамя Зипу Великого. Граф не остановился на достигнутом, он завоевал земли между реками Амной и Тангом, а семь лет спустя был обвинён в расхищении казны (поговаривали, что супруга его сыграла в этом немалую роль) и отозван. Но с тех пор как Хиллари не стало, вся его жизнь была поровну поделена между служением родине и дочери. Всего через пять лет после возвращения в Ританию он занял пост министра.

Леола с детства не знала ни в чём отказа. Какое-то время назад она вбила себе в голову, что непременно выйдет замуж за принца, и самым серьёзным образом ждала предложения от Огэста. Планирующаяся свадьба последнего с принцессой из Вабрии не добавляла Леоле хорошего настроения. Друзья знали о её разбитой мечте и старались вести себя с ней как можно терпеливее и тактичнее.

Введя Селию в круг молодёжи, Чарльз не удалился из залы, как он частенько проделывал, а протанцевал ещё по паре кадрилей с сёстрами и даже один танец с Еленой – дочерью хозяйки вечера. Елена была миниатюрной миловидной брюнеткой, искренне влюблённой в своего жениха и немного скучноватой, как и многие счастливые невесты в ожидании свадьбы. Чарльз с готовностью простил ей толику занудства. Мазурку он танцевал с Селией.

Брэндон так и простоял в углу весь вечер, что несколько разочаровало леди Аделаиду, возлагавшую на него некоторые надежды в части развлечения остальных гостей. Но поскольку она была женщиной приближённой к искусству, то с пониманием отнеслась и к ранимой поэтической душе, и к внезапно напавшему вдохновению.

Барон Рэйм вначале с мрачным видом наблюдал за танцующими, а затем вынул из потайного кармашка жилета карандаш, небольшую записную книжку и окончательно отрешился от действительности.

В экипаже, возвращаясь домой, Кити призналась:

– Знаешь, Селия, сперва я немного обиделась на тебя! Ты, оказывается, знакома с бароном Рэймом и даже не представила нас. Но потом я поняла, что даже благодарна тебе за это! Он такой… странный! Окажись я представленной ему, то, наверное, умерла бы от неловкости и незнания, что сказать…

– Думаю, что Брэндон тоже чувствовал бы себя неловко, – сообщила Селия. – На самом деле он достаточно скромный человек, избегающий больших скоплений людей. Быть может, вам ещё представится возможность познакомиться при более благоприятных обстоятельствах.

– Меня же, признаться, Чарльз удивил гораздо больше барона! – вклинилась в разговор Лиззи. – Когда ты научился танцевать мазурку?

– С чего ты взяла, что я не умел? – поднял брови виконт.

– Но ты никогда раньше этого не делал!

– Возможно, раньше мне просто не встречалась та леди, с которой я мог бы беседовать полчаса и не умереть от скуки? – предположил Чарльз.

Сёстры фыркнули в ответ не то весело, не то возмущённо, Селия вопросительно приподняла бровь, а леди Анна понимающе улыбнулась. Но молодой человек предпочёл не заметить реакции окружающих его дам и с невозмутимым видом устремил взгляд в окно.

Следующее за столь приятным вечером утро в особняке на Беркли-сквер началось поздно и не слишком радостно. Граф изъявил желание пообщаться с семьёй и решил уделить внимание родственникам перед уходом в клуб. Он застал всех леди, проживающих в доме, в малой гостиной, где они обсуждали вчерашний день и строили планы на день сегодняшний. Мисс Грин внимательно слушала всех, всё комментировала, каждую подбадривала, а кое над кем и подтрунивала в своей обычной безмолвной манере.

Мимика – это не единственная возможность фейри общаться с окружающимим. Однако ко второму способу, а именно к полной мысленной связи, сами фейри прибегали крайне неохотно и крайне редко. Поскольку при таком общении все мысли и чувства человека становились для них открытой книгой, они начинали чувствовать себя ответственными за «собеседника», «усыновляли» его и присматривали за ним всю его жизнь. Человек мог и не знать, и не замечать такого присмотра, просто ему начинало несказанно везти в делах или в любви, а несчастья и неприятности обходили стороной. Имеющий опекуна-фейри никогда не совершал подлых или жестоких поступков. Даже если у него возникало такое намерение, то в последний момент находилось какое-либо препятствие для свершения неблаговидного деяния. Хотя часто ли тебе захочется совершать что-то отвратное, если жизнь у тебя складывается удачно, в доме достаток и в семье мир? Вполне понятно, почему фейри не торопились связывать себя подобным образом и взваливатьответственность за чужое счастье и благополучие на свои хрупкие плечи.

Именно присутствие фейри вывело графа из себя.

Такого скандала стены особняка не слышали очень давно. Граф требовал убрать эту тварь из его дома немедленно. А если кто-то имеет сказать что-то против его законного и разумного желания захлопнуть дверь за нелюдью, то может этой самой нелюди составить тёплую компанию за стенами его добропорядочного дома. При этом глава семейства, лорд и настоящий джентльмен использовал в своей экспрессивной речи такие слова и обороты, от которых портовым грузчикам было впору залиться румянцем.

Чарльз, вернувшийся из банка, куда с утра пораньше ездил для решения ряда финансовых вопросов, застал чрезвычайно неприглядную картину. Сёстры с покрасневшими глазами и носами стояли внизу возле растущей горы чемоданов и коробок. Слуги, сновавшие с ношей от комнаты Селии вниз и обратно, изо всех сил старались казаться как можно незаметнее.

Голос графа продолжал громыхать в гостиной. Войдя туда без стука и предупреждения, виконт увидел всхлипывающую мачеху с красным отпечатком пятерни на бледной щеке и мечущего громы и молнии отца.

– По какому праву вы обманом провели в мой дом это существо! – кричал покрасневший от злости граф, нависнув над супругой. – Скудоумие всегда было вашей отличительной чертой, но в этот раз вы превзошли себя!

– Как и вы, отец, – негромко произнёс Чарльз.

Его слова произвели эффект выстрела. Графиня всхлипнула, подняла взгляд на пасынка и затихла, прижав кружевной платочек к лицу. Граф резко обернулся и уставился немигающим взором на вошедшего.

Отец и сын стояли друг напротив друга, одного роста, с одинаково прямыми спинами, резко очерченными и горделиво вскинутыми идентичными подбородками. Состояние старшего Динтона было очевидно благодаря багровому цвету лица и вздувшимся на висках венам. Младший выглядел гораздо спокойнее, лишь слегка прищуренные глаза и побелевшие костяшки стиснутых пальцев говорили о том, что он в ярости.

– Я волен выбирать – кого принимать в стенах своего дома! – каркнул граф.

– Безусловно, – спокойно подтвердил Чарльз. – В стенах своего дома.

– Ты давал слово, что не станешь напоминать мне о той позорной сделке!

– При условии, что ваше поведение будет достойно вашего титула и положения в семье и обществе.

– Считаешь, я нарушил это условие?! Из-за какой-то зелёной нечисти?

– Нарушили, – ронял слова Чарльз. – По отношению: к супруге, к законам гостеприимства и родного государства.

– Я не останусь под одной крышей с этой тварью!

– Это ваш выбор.

– Ты указываешь мне на дверь?!

– Не приписывайте мне ваших решений.

– Ну, что ж, сын, я тебя услышал.

– Сомневаюсь.

– Прощай.

– Всего наилучшего.

Через четверть часа граф Динтон в сопровождении верного камердинера с двумя чемоданами отбыл из особняка в неизвестном направлении, а Чарльз, передав мачеху на попечение сестёр, пытался подобрать верные слова при непростом разговоре с Селией и мисс Грин.

Карета, покачивая пузатыми боками, баюкала пассажиров, и без того клевавших носами после бессонной ночи. Лорд Палмсбери сперва пытался сопротивляться усыпляющему воздействию мягких толчков, но в конце концов дремота взяла своё. Разбудила его деликатно всхрапнувшая маркиза. Лорд открыл глаза и обвёл попутчиков слегка расфокусированным взором. Оказалось, что бодрствует только леди Стилнес.

Девушка переводила взгляд с проплывающего за окном пейзажа на сидевшую напротив неё принцессу, затем вновь устремляла взгляд вдаль. На лице её явственно читалась тревога, брови были насуплены, а нижняя губа – закушена едва не до крови. Подобные внешние проявления чувств были настолько нехарактерны для неё, что виконт подобрался и завертел головой в поисках того, что могло послужить причиной тревоги.

За окошками кареты по-прежнему простирался Сказочный Лес. По-вабрийски его название, звучало уж вовсе зубодробительно и труднопроизносимо для ританца, а переводилось название именно так, и действительности это название, как ни удивительно, соответствовало. Лес и правда был сказочный, привольно раскинувшийся на бесконечных холмах и очаровательных долинах. Под определённым углом зрения очертания непрерывной цепи древних округлых гор, которые не могли похвастаться впечатляющими пиками или недоступными вершинами, напоминали спящего ящера или при хорошей фантазии – дракона. Самой высокой точкой Сказочного Леса был Драконий Лик. Либенбург, куда отправлялась принцесса, располагался неподалеку от этой живописной горы.

Не увидев непосредственной опасности, посол поинтересовался:

– Леди Диана, вас что-то беспокоит?

Фрейлина посмотрела в его сторону и, после секундной заминки, призналась:

– Мне кажется, мы движемся не в том направлении…

Лорд уставился в окно, пытаясь сориентироваться, но, кроме сосновых стволов, разглядеть что-то не удавалось. Хотя одно это было уже подозрительно. Ни очаровательных деревушек, которыми усеяны подступы к городу. Ни путников, которые неизбежно должны встречаться на дороге, ведущей к Либенбургу в разгар фестиваля.

– Мы уже довольно долго в пути… – и без того тихий девичий голос упал до шёпота.

Лорд Палмсбери не стал мучиться вопросом "будить иль не будить?", а выпростал руку и плечо из-под головы безмятежно посапывающей маркизы, не слишком деликатно склонив соседку в сторону Гердты. Привстав с сиденья, он дотянулся до противоположной стенки и простучал в слуховое кучерское окошко сигнал остановки. На стук не отреагировали ни кучер, ни спящие в карете спутники.

– Я уже пыталась достучаться, – леди Стилнес протянула лорду Палмсбери изящный молоточек на длинной ручке.

Лорд Палмсбери, до этого мгновения по-простому орудующий кулаком, несколько смутился, но с признательностью взялся за рукоятку. Стук стал громче, однако на реакции окружающих это не отразилось.

Из всех спящих в карете лишь маркиза Блайнская завозилась и заворчала, выражая недовольство. Однако, насколько разобрали фрейлина и посол, недовольство это относилось не к шуму, учинённому лордом, а к смене подушки. Плечо лорда Палмсбери на эту роль годилось гораздо лучше, нежели плечо принцессы. Расположенное значительно ниже, оно заставляло статс-даму довольно круто изгибаться в талии, что доставляло пожилой леди некоторый дискомфорт.

Видя, что его действия не приводят к желаемому результату, лорд отставил колотушку в сторону и перенаправил свои усилия с попыток достучаться до кучера на попытки разбудить доктора. Выдержав пятнадцать минут интенсивного и узконаправленного воздействия, доктор Хилер пришёл в себя достаточно для того, чтобы сформулировать и произнести вслух фразу, не слишком лестно характеризующую умственные способности чрезмерно активных дилетантов.

Спустя ещё пять минут объяснений и демонстраций доктор проникся серьёзностью сложившейся ситуации и, не став размениваться на малоэффективный шум, запустил поверхностное диагностическое заклинание. После того как последние магические искорки рассеялись в сумраке салона, доктор посидел пару секунд с закрытыми глазами, потом шумно сглотнул и начал шустро прикладывать пухлую ладошку ко лбам присутствующих. Каждое прикладывание сопровождалось звучным шлепком, подозрительным шипением и завершалось громким чпоком, после которого осчастливленный на всю голову пациент вываливался в реальность из глубокого сна и начинал непонимающе оглядываться вокруг. Закончив с пробуждением спящих, доктор, видимо из профилактических соображений, приложился ко лбам леди Стилнес, лорда Палмсбери и к собственному, после чего, бледный, дрожащий, покрытый испариной, откинулся на сиденье и с чувством хорошо выполненного долга заявил, что на этом его магический резерв истощен нейтрализацией действия заклинания магического сна, который был наслан на отряд, и в ближайшие три часа он не способен пошевелить даже пальцем.

Пока экстренно разбуженные хлопали глазами и пытались сообразить, где они находятся и что с ними происходит, лорд Палмсбери вычленил из сбивчивой речи мистера Хилера главное. Осознав же это главное, сперва подавил все кровожадные порывы, всколыхнувшиеся в душе, и только тогда рискнул уточнить:

– Вы хотите сказать, что потратили весь магический резерв, чтобы привести в чувство находящихся в карете, в то время как наведённым сном спит весь наш отряд?

– Да, – понизив и без того тихий голос, признал доктор, уже понимая, что в чём-то просчитался, но ещё не понимая, в чём именно.

– Заклинание сна опасно для здоровья? Кто-то из присутствующих мог погибнуть от этого воздействия?

– Нет, что вы, оно абсолютно безвредно, хотя и достаточно энергоемко. Его частенько используют для анестезии в медицине…

– И поэтому на козлах сейчас спящий кучер, охрана тоже непонятно в каком состоянии, зато все пассажиры в сознании? – в голосе лорда отчётливо слышались порыкивающие нотки. – Как наиболее эффективно привести кучера в чувство без применения магии?

– Видите ли, всё очень индивидуально, – залопотал мистер Хилер. – Ко всем было применено одинаковое по интенсивности воздействие, однако время действия зависит от особенностей организма. Леди Диана пришла в себя примерно за час до вас, если бы вы не трогали меня, я очнулся бы минут через тридцать…

При последних словах доктор поморщился и осторожно потрогал багровую щёку, лорд Палмсбери не церемонился, приводя его в чувство.

– Чудно, наш возница с равной вероятностью может прийти в себя прямо сейчас и проспать ещё два часа. Лошадьми никто не управляет, и куда они нас так резво везут, никто не знает… Кстати, почему они не остановились?.. Что ж, будем решать проблемы по порядку! На стук возница не реагирует, необходимо как-то добраться до него.

– Мальчик мой, вы всегда такой деятельный спросонок? – поинтересовалась маркиза, потирая виски.

– Нет, только когда компания и обстоятельства к этому располагают, – буркнул лорд, и, слегка смягчив тон, обратился к камеристке Гердты, – Мисс, позвольте занять ваше место, оно удачно расположено под окошком.

Девушка, ещё не вполне сообразившая, что происходит и где она находится, непонимающе уставилась на него.

– Поменяйся местами с лордом, Клара, – приказала Гердта на родном языке спокойным, чуть хрипловатым со сна голосом.

Стараясь минимизировать дискомфорт спутников при предпринятой перестановке, лорд Палмсбери протиснулся на место Клары, всего лишь вогнав мосластую девицу в краску и оттоптав ноги доктору.

Теперь лорд сидел спиной к движению кареты. На противоположной скамье расположились Гердта, маркиза Блайнская и Клара. По левую руку от лорда шипел доктор, по правую – затаилась фрейлина.

Лорд извинился за причинённые неудобства и попросил разрешения повернуться спиной к принцессе и другим дамам, чтобы попытаться разбудить кучера через окно. Гердта разрешила, другие не возразили, и лорд, опершись о мягкое сиденье коленом, направил все усилия на то, чтобы распахнуть окошко.

– Я, конечно, понимаю, что дипломатия – это искусство не называть вещи своими именами. Но я-то не дипломат. Поэтому со всей искренностью заверяю, вы повернулись к принцессе и ко мне не спиной! – проронила маркиза, глядя воюющему с окном лорду не в спину.

Посол прошипел что-то маловразумительное сквозь стиснутые зубы, рама щёлкнула, и окно распахнулось. Следующие четверть часа были посвящены попыткам привести в сознание кучера. Окно было узким, протиснуть туда хоть что-либо было непросто. Лорд Палмсбери умудрился выставить руку до середины предплечья, предварительно скинув камзол, закатав рукав рубашки и забравшись на скамейку с ногами. Кучер на внешние раздражители не реагировал, и посол уже стал с вожделением посматривать на колотушку, вернувшуюся в руки Дианы. От расправы спящего кучера спас паж, про которого все забыли. Ребёнок пришёл в себя, несколько секунд непонимающе хлопал пушистыми ресницами, наблюдая, как сильная мужская рука треплет бессознательного соседа. Затем мотнул головой, дотянулся до вожжей и приложил все свои невеликие силёнки, чтобы остановить карету.

Некоторое время спустя, приведя в относительный порядок и одежду, и мысли, пассажиры ступили на твёрдую землю. Один из шести гвардейцев дремал в седле неподалёку от остановившейся кареты. Других всадников видно не было. Ни своих, ни чужих.

Паж жался к Гердте, та старательно делала вид, что всё под контролем. Клара также держалась поблизости от принцессы, боязливо вглядываясь в лес, который практически вплотную подступал к дороге. Доктор сел прямо на землю у обочины, привалившись спиной к замшелому валуну, и глядел в вечернее сумеречное небо. Маркиза, прихрамывая и потирая поясницу, ходила кругами вокруг кареты и ненавязчиво посматривала по сторонам. Время от времени она встречалась взглядом с лордом Палмсбери, но после секундной заминки оба почти синхронно отводили глаза. Ни один, ни вторая не знали, ни что сказать, ни что сделать. Нужно было как-то позаботиться о спящих спутника, дать отдых явно уставшим лошадям, обеспечить безопасность…

С последним были наибольшие проблемы.

– Девочка моя, что с тобой? – проскрежетала статс-дама, огибая в очередной раз корпус кареты.

Диана, к которой был обращен вопрос, пятилась, широко распахнув глаза, в которых плескался ужас. Проделав не менее полтора десятка шагов, она остановилась, вскинула дрожащую руку и выдавила:

– Там… Там…

– Что ты говоришь? – переспросила маркиза, переводя непонимающий взгляд с дрожащей девушки вдаль на пустую старую, но вполне добротную дорогу. – Что тебя испугало, Диана?

Лорд Палмсбери обречённо вздохнул. Ныло плечо, неловко повёрнутое во время попыток разбудить кучера. В левый висок стреляло. Хотелось махнуть на всё рукой и уйти в чащу, не оглядываясь и не реагируя на попытки окликнуть. Посол оттолкнулся от ствола, о который так неплохо опёрся несколько мгновений назад. Выпрямил спину. Изобразил на лице желание и возможность разорвать в клочья всех драконов и чудовищ мира ради спокойствия окружающих его дам, и зашагал в том направлении, которое дрожащей рукой указывала леди Стилнес. Вскоре в глазах замельтешили чёрные мошки, причём с каждым шагом их рой становился всё гуще и назойливее.

"Старею, – промелькнула в его голове невеселая мысль. – Для полноты образа осталось только лишиться чувств на глазах защищаемых от неведомой опасности дам…" Он стиснул зубы и на одном характере сделал ещё несколько шагов, едва расслышав сквозь нарастающий в ушах шум отчаянный крик Дианы:

– Стойте! Обрыв!!!

В тот же момент мошки и шум исчезли, а перед прояснившимся взором лорда предстал пейзаж, потрясающий и разительно отличающийся от бесконечной и несколько однообразной лесной дороги, которую он наблюдал перед собою всего лишь несколько мгновений назад. Ноги его остановились в тот же момент, как уши услышали предупреждающий возглас, но вот корпус продолжил движение, и лорду пришлось суматошно размахивать руками в попытке восстановить равновесие. Когда ему это наконец удалось, посол посмотрел под ноги, убедился, что от носков его сапог до отвесного провала в земле осталось не больше дюйма, и почувствовал, как от ужаса в животе мерзко затрепыхались бабочки. Осторожно обернувшись к спутникам, лорд обнаружил, что отделён от них пеленой, полупрозрачной для него и непроницаемой для взглядов большинства людей, сгрудившихся по ту сторону.

Лорд видел Гердту, похожую в это мгновение на квочку, оберегающую цыплят. Юный паж, испуганный и лохматый, с разводами дорожной пыли на лице, выглядывал из-под левой руки принцессы, а над правым её плечом возвышалась Клара. Последняя значительно превосходила свою госпожу в росте, но явно уступала в силе характера. Ни у кого из увидевших этих троих не возникло бы и доли сомнений в том, кто кого защищает и опекает. Принцесса щурилась, пытаясь разглядеть, куда подевался посол, но это ей явно не удавалось.

Столь же безрезультатны были попытки маркизы и доктора, который ради такого случая соскрёб себя с обочины. Лишь Диана смотрела широко распахнутыми глазами прямо на лорда. Она, по всей видимости, пыталась взять себя в руки, с явным трудом и скрипом натягивая маску спокойствия и отрешённости. Маска сопротивлялась, разваливалась и так и норовила сползти, явив миру хрупкую испуганную девочку. Но леди не оставляла попыток и понемногу одерживала маленькую победу над самой собой. Лорд ободряюще улыбнулся ровеснице дочери, от чего та чуть вновь не потеряла контроль, но в это время показались два приближающихся всадника, и общее внимание переключилось на них. Несостоявшийся победитель драконов поспешил присоединиться к спутницам.

Волнения оказались напрасными. Их нагоняли два гвардейца сопровождения, некоторое время назад пришедшие в себя и обнаружившие, что находятся на незнакомой дороге, а кареты в поле зрения не наблюдается. Кое-как сориентировавшись по следам, благо последних было немного – дорога явно не пользовалась популярностью – они отправились вдогонку принцессе. Вновь подъехавшие и ранее остановившиеся довольно быстро обменялись впечатлениями от произошедшего и попытались решить, что делать в будущем. Хотя бы в ближайшем.

Начать решили с исследования странной завесы. Лорд Палмсбери, один из подъехавших гвардейцев и доктор обвязались верёвками, противоположные концы которых закрепили вокруг ствола ближайшей сосны, и только после этого осторожно зашагали по уже проторённому пути.

После того как мужчины пришли в себя от резкой смены окружающей реальности, они с энтузиазмом принялись за дело. Доктор Хилер неожиданно оказался чрезвычайно информирован и полезен. Именно он, похмыкав и позапускав руки по локоть в мутноватую завесу, сообщил, что сие есть иллюзия классическая сложности удивительной.

Более простые варианты таких иллюзий частенько использовались в лучших театрах мира в качестве декораций, но не каждый день и не на всех спектаклях. Качественные стойкие иллюзии были чрезвычайно дороги. Не то чтобы для их создания требовалось запредельное количество энергии – на большую часть медицинских чар её уходило в разы больше, не нужно было и особого таланта или воображения. Но мистер Хилер до сего дня с содроганием вспоминал то количество расчётов, что требовалось сделать для сдачи зачёта по мороковедению и иллюзионизму. И это ещё с учётом того, что для медицинского факультета предмет был не профильный. Особо или альтернативно одарённые студенты на каникулах таскали домой методичку с типовыми расчётами на создание около десятка иллюзорных существ и пугали ими сестёр и престарелых тётушек. Но на создание чего-то нового у таких деятелей обычно не хватало ни знаний, ни усидчивости. Так что если иллюзия – это нечто интересное и занимательное, то её расчёт и создание – наикропотливейшее и наискучнейшее занятие. Зачастую с магом-иллюзионистом целое бюро помощников работает, в задачи которых, собственно, и входит составлять параметрические формулы и осуществлять расчеты.

Лорда Палмсбери вновь охватило подзабытое за последние дни ощущение, что он играет роль в театре абсурда. "На актёрах сэкономили, но декорации по высшему разряду!" – подумалось ему.

Гвардеец хмуро огляделся, выслушал объяснения доктора. Мысленно согласился с недоумевающим лордом, который не мог понять, зачем вообще было прикрывать ущелье иллюзией, если предполагалось, что все они будут без сознания, чтобы лошадям в последний момент не было страшно, что ли? А затем сообщил, что теперь, когда никакие магические занавески не загораживают ему вид, он понял, где находится, – неподалеку от Блутберга. В этом практически старейшем вабрийском замке можно было найти временный приют и помощь. При этих словах гвардеец морщился и отводил глаза. В ответ на вопросительно поднятую бровь посла – уточнил, что среди местных о замке нехорошее поговаривают. Что живет, дескать, в том замке чудище, кровью питающееся и света белого боящееся, а барон, молодой хозяин замка, то чудище оберегает.

– Врут безбожно! – беспечно махнул рукой страж, но глаза при этом старательно спрятал.

Уставших и в большинстве своём испуганных путников немного ободрила надежда на скорый приют. Место до сих пор спящего кучера занял пришедший в себя гвардеец, самого кучера устроили на пол кареты. Лорд Палмсбери взгромоздил себя на освободившуюся лошадь. Животина тяжело вздохнула, укоризненно посмотрела на нового седока и обречённо поплелась за тронувшейся каретой.

Александр, так звали гвардейца, ходившего с лордом за иллюзорную декорацию, несколько вырвался вперёд, чтобы предупредить хозяев замка о приближении попавшей в беду принцессы.

Барон Людвиг Сарториус Блутбергхальтер поспешил навстречу гостям. Молодой человек обладал приятной внешностью. Грустные коровьи глаза были главной достопримечательностью на его длинном породистом лице. Отменная посадка выдавала умелого наездника. Он учтиво поприветствовал нежданных гостей и сопроводил их в замок, проявив при этом не только любезность и радушие, но и умеренность в проявлении последнего, не задержав измученных путников пустыми разговорами на подступах к замку и вожделенному отдыху.

Блутберг, окружённый двойным кольцом стен, и при дневном свете обладал воистину мистической атмосферой, а уж в сгущающемся сумраке сложно было представить себе что-либо более мрачное и таинственное.

Преодолев наружные ворота, первый замковый двор и внутренние ворота, карета остановилась и выпустила из своего нутра совершенно измотанных пассажиров. Массивный донжон, сложенный из камня почти семь веков назад, нависал над ютящимися с двух сторон от него фахверками, возведёнными, по всей видимости, значительно позже. Здание с хозяйскими покоями явно не раз реставрировалось и перестраивалось. Разные эпохи и, видимо, разный уровень благосостояния хозяев, различные причины, вызвавшие необходимость перестройки – всё это сказалось на внешнем виде зданий, расположенных во внутреннем дворе. В целом вся архитектурная группа напоминала эдакого монстра, сшитого из кусочков тел различных животных.

Едва ли кто-то из нежданных гостей смог оценить внутреннее убранство отведённых им покоев. Всех настолько утомила долгая дорога и переживания последних суток, что они буквально валились с ног.

Лорд Палмсбери с грустной усмешкой посмотрел на голову дракона, покатившуюся по плитам пола. Снимая изрядно запылившуюся одежду, он был настолько неловок в движениях, что сбросил с прикроватного столика подсвечник, выполненный в виде атакующего замковую башню дракона. От удара о каменный пол дракон потерял голову, все остальные элементы хрустальной вещицы оказались целы. "Хоть кого-то спас, " - усмехнулся виконт, посмотрев на маленькую фигурку лучника, защищающего башенку, и уронил себя на кровать. Первое время до него ещё доносились голоса – мужской и то ли девичий, то ли детский. Было не разобрать. Голоса были громкими. Мужской – сердился. Не то детский, не то девичий – обижался. Постепенно затихли и они, и лорд окончательно провалился в сон.

Утром отдохнувшие и позавтракавшие в своих покоях путники собрались в гостиной объясниться с хозяином и обсудить дальнейшие планы.

– Ваше высочество, я взял на себя смелость отправить в Либенбург почтового голубя с посланием о прискорбном происшествии, с вами случившемся. Я подготовил и более развёрнутое послание, которое планирую отправить с гонцом, возможно, вы пожелаете его дополнить, – бархатный баритон барона был настолько чарующ, что мог бы смутить своим звучанием не один женский ум. Но поскольку умы присутствующих при беседе дам были и до того смущены выпавшими на их долю испытаниями, они могли без значительного для себя усилия вслушиваться в смысл сказанного, не особенно отвлекаясь на приятный тембр. – А вас и ваших спутников я ещё раз убедительно прошу воспользоваться моим гостеприимством и дождаться помощи, которая наверняка будет отправлена из Либенбурга в ближайшее время.

В этот момент тяжёлая двустворчатая дверь гостиной приотворилась, и в образовавшуюся щель скользнула девушка. По всей видимости, она была очень юна, не старше шестнадцати – семнадцати лет. Точнее определить было сложно. Светло-голубое платье с длинными рукавами и высоким воротником укутывало её, словно кокон. Тонкая, полупрозрачная кожа поражала какой-то нездоровой бледностью. Такую не получишь даже во время изнурительной болезни, месяцами скрываясь от солнечного света. На лбу, щеках и тыльных сторонах кистей рук щедро рассыпались шрамы, волдыри и язвочки. Брови и ресницы отсутствовали, на голове виднелись клочки пуха, кое-как приглаженные и перехваченные широкой синей лентой. Уши отличались какой-то странной, неправильной формой. Но самым пугающим и отталкивающим в облике этого несчастного создания были глаза. Тусклая, серая, почти бесцветная радужка сочеталась с ярко-красными белками.

– Хельга! – голос барона дрожал от сдерживаемых эмоций. – Мы, кажется, договорились?!

Девушка, старательно притворяясь, что не видит его и не слышит обращённых к ней слов, сделала несколько робких шажков по направлению к гостям замка.

Солнечный свет, проходя через арочные окна, рисовал их слегка удлинённые копии на полу гостиной. Хельга дошла до первого светового пятнышка и остановилась. Неловко присела в реверансе.

– Какая прелесть! – в наступившей тишине голос мистера Хилера произвёл эффект выстрела. – Эритропоэтическая порфирия!

Доктор буквально сорвался со своего места, наплевав на ранги и протоколы. Вприпрыжку добежав до девушки, он остановился и оглядел её с головы до ног.

Барон Блутбергхальтер в мгновение ока оказался рядом и постарался оттеснить доктора на пару шагов:

– Ваше высочество, позвольте представить мою младшую сестру Хельгу! – голосом, в котором слышались раскаты грома, произнёс он.

– Это просто удивительно! Хроническая непереносимость света! Характерные поражения кожи, – продолжал доктор, возбуждённо потирая ладони. – Такая редкость!

Хельга плотно сжала губы, от чего нижняя губа её тут же треснула до крови.

– Эта болезнь поражает одного на миллион! – продолжал вещать доктор.

Барон темнел лицом, кроткие глаза его наливались гневом.

– Ваша сестра необыкновенно везучий человек!

Лорд Палмсбери слушал бесстрашного глупца и пытался решить дилемму, как достойнее поступить. Скрутить барона и не дать ему обагрить руки кровью этого идиота? Или тихонько тюкнуть последнего по голове, не будет же их радушный хозяин марать руки о бесчувственное тело? Ну, может быть, пнёт пару раз…

Но тут мистер Хилер заявил:

– Вы знаете, что большинство больных порфирией умирают в раннем детстве? Но даже если им удаётся продержаться дольше, всегда найдётся умник, считающий, что перед ним оборотень или вампир, и пытающийся очистить мир от скверны! На сегодняшний день максимальная официально подтверждённая продолжительность жизни среди заболевших – двадцать два года!

Услышав это, лорд Палмсбери решил, что в сложившейся ситуации он просто поможет Блутбергхальтеру спрятать труп. Но стремительно приблизившаяся Гердта, по всей видимости, имела на этот счёт своё мнение. Она буквально ввинтилась между звереющим бароном и ничего не замечающим доктором и осторожно взяла тонкие детские пальчики в свои крепкие не слишком аристократические руки.

– Приятно познакомиться, Хельга! – мягко произнесла она. – Мы так благодарны твоему брату и тебе за то, что вы нас приютили.

Пока принцесса пыталась успокоить готовую расплакаться девушку, к мистеру Хилеру величественно подплыла маркиза, цепко ухватила его за локоток и, не обращая внимания на попытки сопротивления, утащила к дальней стене гостиной. Где вольготно расположилась на кушетке, зажав доктора в углу и отрезав ему любую возможность к бегству.

Гердта ещё какое-то время продолжала что-то ласково говорить, в конце концов добившись того, что барона перестала бить крупная дрожь, а Хельга немного повеселела, обнажая в робкой улыбке не очень ровные красновато-коричневые зубы.

– Хельга, тебе не составит труда занять леди Стилнес разговором? Мне, лорду Палмсбери и твоему брату необходимо поговорить о делах и, мне кажется, будет несправедливо, если мы заставим скучать двух юных леди.

Девушка с энтузиазмом согласилась. Спустя несколько минут в гостиной барона Блутбергхальтера установилась идиллия. Диана и Хельга затеяли игру за столиком в уголке комнаты, куда были принесены картон, акварель и прочие художественные принадлежности. Диана что-то быстро рисовала, в то время как Хельга прыгала вокруг неё, взвизгивая от нетерпения. Затем картон разрезался на несколько неравных частей, которые и предлагалось собрать горящей энтузиазмом девушке. Получив вожделенные кусочки, Хельга старательно собирала из них картинку, сопя и высовывая кончик языка в момент наивысшей сосредоточенности. Когда головоломка собиралась, по гостиной разносился счастливый смех девушек, причём обе радовались одинаково искренне.

С противоположной стороны раздавался громкий, хорошо поставленный голос маркизы, которая с отменной дикцией и великолепной артикуляцией вещала мистеру Хилеру о проблемах с пищеварением, преследующих её последние несколько лет. Сама маркиза была убеждена, что рассказывает о столь интимной проблеме негромким шёпотом. Окружающие не спешили сообщить, что это убеждение не соответствует действительности. Доктор молчал по причине того, что не успевал вставить и звука в этот экспрессивный монолог, остальные – из чувства благодарности по отношению к этой пожилой леди, самоотверженно взявшей контроль за мистером Хилером на себя.

Принцесса настаивала, что желает отправиться в путь уже на следующее утро. Барон убеждал дождаться помощи. Время от времени он отвлекался от обсуждения, переводил взгляд на сестру, но, убедившись, что она безмятежна и счастлива, продолжал мягко настаивать на своём. Лорд Палмсбери поддерживал его всем сердцем, но даже вдвоём переубедить принцессу они не смогли. Отъезд был назначен на следующее утро, барон пообещал выделить небольшой отряд сопровождения.

Пару дней двери особняка на Беркли-сквер были закрыты. Всем знакомым разослали записки с сообщением о том, что графиня Динтон приболела и вынуждена провести несколько дней затворницей.

Если бы к Лизи и Кити в это время решили прийти подруги, то, увидев их слегка припухшие носики и покрасневшие веки, только уверились бы, что Динтонов и впрямь подстерегла коварная простуда. Дело вполне обычное и легко объяснимое. Весна в Ритании всегда отличалась переменчивым нравом, пасмурная и сырая с утра, к полудню она уже радовала ясным небом и ярким солнцем, а через час – проливалась холодным очищающим дождём. Здесь случались ветра, способные угодить самому причудливому вкусу: южные и северные, пронизывающие и освежающие, ласкающие и хлещущие наотмашь. Единственное, чего никогда здесь не случалось – это вовсе безветренного дня.

По этой причине простуды во время сезона, особенно среди дам высшего света, было делом обыденным. Вечерние платья, открывающие плечи и спины, многолюдные приёмы и тесные залы, распахнутые окна и сквозняки плохо способствовали сохранению хорошего самочувствия. Время от времени то или иное семейство на несколько дней выпадало из светской жизни. Окружающие относились к этому с полным пониманием, не делая из случившегося ни трагедии, ни сенсации.

Чарльз сидел в библиотеке, читал газету и перебирал в уме события последних дней.

Библиотека в этом доме уже давно закрепилась за ним. В поместье у виконта был кабинет, библиотека находилась в ведении матушки. Возможно, именно по этой причине в столице ему лучше всего работалось именно здесь. Он скучал по матери, достигнув того замечательного возраста, когда уже мог признаться себе, что ему не хватает её внимательного всё понимающего взгляда, ласковой улыбки и удивительной способности не давать советы, но задавать очень точные вопросы.

Кабинет в особняке был, но это был кабинет отца. Никто не запрещал, да и не вправе был запретить Чарльзу переоборудовать любую свободную комнату под собственный кабинет, но в библиотеке ему было уютнее, а затем и привычнее.

Статьи и заметки в "Королевском вестнике" сменяли друг друга, пестря броскими заголовками и пустыми текстами. "Тайна пропавшего кольца", "Загадочная пропажа на приёме у маркизы N", "Исчезнувшее колье" – было похоже, что в этом сезоне каждая вторая дама хоть что-нибудь, да потеряла из драгоценностей.

Чарльз хрустел страницами, надеясь, что запах типографской краски, ровные строчки бесстрастных слов вернут ему душевное равновесие. Разговор с отцом, не слишком многословный, но очень напряжённый и сложный, как будто вытянул из него все силы и всю решительность. Это стало очевидно, когда он поднялся к Селии и встретился лицом к лицу с бледной, дрожащей от негодования девушкой.

"Перечень представленных ко двору лиц от хххх года", – выхватил он взглядом заголовок на развороте. Чарльз улыбнулся, вспоминая, как охали мать и мачеха, когда пришла пора подавать прошение о представлении ко двору сестёр. Сколько было вздохов, воспоминаний и слёз умиления! В годы их юности представление ко двору обставлялось с особой торжественностью и требовало изучения и неукоснительного выполнения безумного множества правил и следования вековым традициям. Чего стоило одно только платье! Цвет, длина шлейфа, количество и наклон перьев в причёске – регламентировалось буквально всё! В общем и целом Матиас I не слишком проникся этой идеей и ровно через год после смерти супруги ввёл новые правила представления ко двору. Теперь необходимо было собрать определённый комплект документов и передать его по инстанциям, дождаться положительного решения, уплатить умеренный взнос и через какое-то время наблюдать свои имя, фамилию и, при наличии, титул в перечне. Перечень готовил королевский секретариат, перепечатывать его на своих страницах имели право три издания, в том числе тщательно изучаемый в настоящий момент "Королевский вестник".

Чарльз шуршал газетой и морщился, вспоминая, как стоял столбом перед Селией и понимал, что не может подобрать ни одного слова из тех, что могли бы убедить её остаться. Было мучительно стыдно, за отца, каким он предстал перед девушкой и её компаньонкой какой-то час назад, за себя, за свою беспомощность. Слова просто отказывались приходить на ум. Произнесённая вслух фраза: "Мне очень жаль, останьтесь!" – не слишком походила на убедительную, пламенную речь. Встреча взглядов и понимание – не останется.

Вмешалась мисс Грин.

Раздавшись в размерах настолько, что сравнялась ростом с Чарльзом, загадочная компаньонка Селии несколько потеснила девушку, сощурилась и заглянула виконту в глаза. Виконту показалось, что в голову. Мисс Грин кивнула, видимо удовлетворившись увиденным, погладила Чарльза по руке, повернулась к Селии и, приобняв её за плечи, отвела в сторону. Через несколько мгновений девушка объявила, что остаётся.

Виконт переворачивал страницы – мелькали объявления о рождениях, помолвках, свадьбах и смертях. Вся жизнь в четырёх заметках. Родился, был помолвлен, заключил брак, умер… Ну, если посмотреть с этого ракурса, усмехнулся Чарльз, то у него ещё пара важных дел намечается… Осталось изучить последнюю страницу.

Дверь библиотеки распахнулась, на пороге появилась Селия, держа увесистую стопку книг. Чарльз поспешил на помощь и аккуратно перехватил ношу.

– Чарльз! Я не знала, что ты дома! – воскликнула Селия, слегка встряхивая уставшими руками. – Спасибо за помощь! Немного не рассчитала своих сил…

– Здравствуй, Селия, – Чарльз сгрузил книги на стол, рядом с "Королевским вестником". – Судя по всему, ты времени даром не теряла. Уже всё прочла?

– Большую часть – пролистала. А что пролистывал ты? – девушка, заглянула в газетные листы. – Афиша? Театр! Замечательная идея! Тётушке и девочкам просто необходимо развеяться! Да и я была бы рада.

– Разумеется, – согласился Чарльз. – Рад, что ты оценила идею! Пытаюсь решить, что предпочтительнее: опера или балет?

– Балет!

– Отлично! Тогда нужно сообщить леди Анне и девочкам, что мы планируем посмотреть представление… – Чарльз украдкой заглянул в афишу. – Планируем посмотреть представление послезавтра!

– Великолепно! Пойду обрадую девочек и тётю!

Селия взмахнула рукой и убежала. "Ну что же, пусть будет балет", – подумал Чарльз.

Через день подходящие представления давались в двух театрах. В Большом Королевском театре у Динтонов на весь сезон была зарезервирована ложа. И ею частенько пользовался отец. По этой причине следовало отклонить столь заманчивый по всем иным пунктам вариант. Виконт вообразил семейную встречу на публике и содрогнулся. Не хотелось бы составлять конкуренцию профессиональным актёрам, устраивая рядом со сценой любительское представление.

Оставался Лидонский театр оперы и балета. Здание театра, проект которого разрабатывал Нэш Бридлес в течение пяти лет, было отстроено на месте рыночного павильона и открывалось для посещения высокой общественности восьмой сезон подряд. Театр пользовался особой популярностью у молодежи, а его патроном выступал сам принц Огэст.

"Выбор сделан. Интересно, сколько человек мне потребуется убить или подкупить, чтобы разжиться билетами на достойные места?" – озабоченно подумал виконт. Потёр переносицу, расправил и без того, казалось бы, прямую спину и вышел из библиотеки.

Переживания Чарльза не были вовсе уж беспочвенными. Для того чтобы раздобыть билеты, действительно пришлось побегать, выручил приятель по клубу, уступив на вечер семейную ложу.

Пару раз виконт пересекался в городе с отцом, тот холодно кивал и проходил мимо. Чарльз отвечал тем же. Поскольку их встречи на людях и ранее не отличались теплотой и сердечностью, а граф не спешил информировать общественность о смене места жительства, то общественность продолжала находиться в неведении о разразившемся в графском доме скандале. Слуги также приятно удивили своей неболтливостью.

Оставалось убедить леди Анну, что мир не перевернулся, можно выходить из дома, общаться с людьми, наслаждаться жизнью. Но это непростое дело взяли на себя сёстры и Селия. Селии стоило большого труда убедить тётушку, что её никто не винит, никто на неё не обижается и все домочадцы любят и ценят её по-прежнему.

Как бы то ни было, в день спектакля всё было готово: билеты, наряды, причёски и драгоценности. Семейство уселось в экипаж. Чарльз оглядел своих спутниц: в глазах леди Анны плескалась растерянность, слегка разбавленная благодарностью, мордашки сестёр озаряло предвкушение, от Селии веяло спокойствием и уверенностью. "Шанс провести приятный вечер определённо есть!" – подумалось виконту.

Здание Лидонского театра оперы и балета поражало своим экстерьером. С левого торца возвышался портал для въезда карет с дамами и их кавалерами. По центру фасада красовался шестиколонный портик, увенчанный треугольным фронтоном. В прорубленных по обеим сторонам нишах располагались аллегорические скульптуры Танца и Музыки. Над портиком, сияя позолотой, готовился взлететь бронзовый крылатый конь.

Не первый год рассматривая фасад этого величественного здания, Чарльз так и не мог определиться, нравится ему увиденное или кажется излишне помпезным. А вот по поводу внутреннего убранства и устройства подобных сомнений не возникало. Зрительный зал, выдержанный в белых, серебряных и золотых тонах, был чудесным! Светлые драпировки, штукатурные арабески на стенах и главное украшение – сверкающая хрустальными подвесками центральная люстра. Многоярусная система лож, связанных на каждом ярусе между собой коридорами, безукоризненная акустика, сцена, состоящая из нескольких колец, вращающихся независимо друг от друга, – всё было выполнено по последнему слову театральной архитектуры.

Поговаривали, что в Большом Королевском театре планируют переоборудовать сцену по такому же принципу, но для этого требовалось закрыть сам театр не менее чем на пару сезонов, руководство театра никак не могло решиться на такой шаг, и по этой причине Лидонский театр оперы и балета по-прежнему оставался единственным обладателем сцены карусельного типа в стране.

Динтоны, как и большинство зрителей, прибыли на представление загодя, и теперь дамы пользовались возможностью узнать о последних светских событиях и мероприятиях. Помня о том, что графиня ввиду болезни несколько выпала из жизни общества, знакомые спешили восполнить пробелы в её знаниях. Подруги Лизи и Кити также торопились как можно полнее поведать им о последних происшествиях. В двух стихийно образовавшихся кружках поднимались одни и те же темы, но вот уровень информированности и детали, на которые ставились акценты, заметно отличались.

– Вы слышали об очередной пропаже? У баронессы N похитили браслет с изумрудами! Тот самый, что подарил супруг незадолго до своей кончины, – ахали над ухом леди Анны.

– Бабушка стала такая рассеянная, – всплескивали руками неподалеку от Кити. – Мы всем семейством который день разыскиваем её браслет!

– Есть шанс, что королевская ложа сегодня пустовать не будет, – многозначительно приподнимались бровки и понижались голоса в кружке графини.

– Леола сегодня решила страдать в одиночестве! – хихикали рядом с одной из сестёр.

– В этом есть свой резон! – продолжали мысль рядом с другой. – За нашими спинами её страдания не были бы столь заметны! А так вполне возможно, что причина её душевного волнения обратит на неё внимание. Ведь Он обязательно посетит представление! Ложу уже готовят!

– Говорят, что сегодня на сцену выйдет сама Женевьева Голен! – раздавалось со всех сторон.

Постепенно голоса смолкли, стихли звуки шагов и шелест юбок. Почтенная публика заняла места согласно купленным билетам, рангам и достатку. Погасли магические светильники, оставив сиять лишь центральную люстру, в лампах которой бился живой огонь, поддерживаемый обычным керосином. Зал погрузился в томный полумрак, а сцена, напротив, озарилась ярким светом. Зазвучала музыка. Занавес легко и плавно уплыл вверх.

На сцене оживало действие одной старинной легенды. Виконт не любил и не понимал эту легенду ни в детстве, ни сейчас. Но знал.

Правитель небольшого городка познакомился на прогулке с прелестной девушкой и полюбил её всем сердцем. И всё бы ничего, только суженая у правителя уже была, и они даже день свадьбы назначили. А юная незнакомка оказалась не простой девушкой, а жертвенной. Полагалось её в жертву местному божку принести, аккурат перед свадебным обрядом. Далее в легенде долго и подробно повествовалось о том, как все мучаются от или без любви. В конце концов на жертвенном камне оказывается нелюбимая невеста, а правитель и юная прелестница идут под венец, живут долго и счастливо, правят рука об руку, а божество, оценив принесённый ему дар, в дальнейшем человеческих жертвоприношений не требует, а довольствуется цветами и фруктами.

Легенда была старинная, восстановленная по отрывкам и более поздним пересказам. Трактовали, переводили и дополняли её по-разному. Наибольшую популярность снискали три варианта.

В первом – наречённая правителя была настоящим воплощением зла на земле. Много горя причинила она людям, а могла бы и ещё больше, если бы супругой правителя стала. Увидел это бог, ужаснулся и прибрал её к себе, видимо, дабы паству не прореживала.

Второй вариант практически ничем не отличался от первого, за тем исключением, что юная прелестница, сосредоточившая в себе все мыслимые достоинства, справилась с соперницей без божественного вмешательства. Хитростью опоила невесту любимого и под жертвенный нож вместо себя отправила. Во имя добра, любви и всеобщего счастья.

В третьем варианте невесту для разнообразия не демонизировали. Была она обычная, невзрачная, ничем, кроме происхождения и приданого, не примечательная. Но будущего супруга любила. Увидела его с другой, пострадала пару десятков страниц, да и взошла на жертвенник. За любовь, но не всеобщую, а вполне конкретную.

Именно по последнему сценарию и разворачивалось сегодняшнее действо.

В момент, когда герой на сцене увидел юную очаровательницу, в королевской ложе шелохнулись драпировки, дрогнули тени, по залу поплыл тяжёлый запах роз и окружающим стало ясно, что ложа несвободна. Даже тем, чьё месторасположение не позволяло увидеть происходящее в ней.

Динтонам повезло, их места находились чрезвычайно удобно, не требовалось демонстрировать чудеса изобретательности и эквилибристики, чтобы разглядеть происходящее на сцене, в партере и в большинстве лож. Девушки, безусловно, избегали явной демонстрации интереса к происходящему в зале, но пару осторожных взглядов по сторонам бросили.

Посмотреть было на что. Его высочество Огэст, принц Ританский, определённо производил впечатление. Высокий, мощный, широкоплечий, с правильными, несколько крупноватыми чертами лица. За последние годы фигура его чуть раздалась, а овал лица слегка оплыл, но изменения эти были не столь обширны и значительны, чтобы не удалось замаскировать их при помощи умело подобранного костюма. Уж что-что, а подбирать костюм Огэст умел! Простые линии, дорогие ткани и кажущаяся небрежность создавали образ мужественный и элегантный. Дамы, как правило, были в восторге! Даже сейчас, без лишнего шума появившись в зрительном зале, он перетянул на себя львиную долю всеобщего внимания. Впрочем, большинство зрителей вскоре вновь сосредоточились на происходящем на сцене.

Леола к большинству не относилась. Расположившись по центру своей ложи, подавшись всем корпусом вперёд, она безотрывно, практически не мигая, смотрела на Огэста. Двоюродная или троюродная тётушка, составившая ей компанию на сегодняшний вечер, первое время пыталась призвать подопечную к порядку, но осознав, что все её стенания, трагическое заламывание рук и угрозы нажаловаться отцу привлекают внимание всех, но только не той, кому они предназначены, умолкла, собрала губы в подобие куриной гузки и изобразила полную увлеченность представлением.

А на сцене события разворачивались своим чередом. Фанни Бэст блистала в роли нечаянной любви правителя. Юная, задорная, крепкая, она скакала по сцене молодой козочкой, очаровывая окружающих блеском глаз и румянцем на круглых щёчках. Ни тени грусти, ни проблеска мысли… Немного удивляла такая трактовка и беспечность героини в преддверии жертвоприношения, но, возможно, во времена, описываемые легендой, люди относились к скорой встрече с богом немного иначе…

Огэст пристально следил за игрой актёров. Принц крайне редко появлялся в театре в сопровождении кого-либо из свиты, предпочитая наслаждаться искусством в одиночестве. Сегодня в ложе был он и розы. Сотни тёмно-бордовых, почти чёрных роз. За спиной будущего монарха возвышалась пирамида из туго закрученных бутонов и из слегка раскрывшихся цветков, нижний же ярус, практически скрытый перилами, драпировками, мебелью и самим принцем, – из роскошных роз на пике своего цветения.

Фанни Бэст и её партнёр закончили пляску жизни, и на сцену выпорхнула Женевьева Голен, исполняющая роль брошенной невесты. Лидонская публика давно не имела возможности любоваться примой, которая лишь пару недель назад завершила длительное турне по континенту. Во время её отсутствия главные роли в театре исполнялись тремя восходящими звёздами балета. Столичные газеты не уставали возносить им почести. Каждую из них прочили в преемницы мисс Голен, возраст которой уже давно перевалил за третий десяток, что для артистки балета было не так уж и мало. Тот же "Королевский вестник" дней пять назад тиснул статейку, посвящённую истории развития балета вообще и лидонской школе танца в частности. В статье этой, помимо всего прочего, в нескольких строках рассказывалась биография Женевьевы. И называли её там не иначе как "талантливейшая балерина уходящей эпохи"…

Статья вышла несколько дней назад, а сегодня зрители, пришедшие в Лидонский театр оперы и балета, могли своими глазами на эту эпоху посмотреть. И они смотрели! Кто-то широко распахнув глаза и слегка приоткрыв рот, кто-то сощурившись, до боли стиснув подлокотники кресел, кто-то внешне бесстрастно, но все – затаив дыхание и безотрывно.

В этот момент никто из зрителей не видел балерины, разменявшей четвёртый десяток лет, не замечали и тяжёлой поступи уходящей эпохи, на сцене бескрылой птицей билась израненная душа и заходилось от боли безответно любящее сердце.

Финал представления был предсказуем, закономерен, справедлив и соответствовал легенде. Легконогая козочка в исполнении Фанни Бэст осталась в крепких объятиях любимого, который что по сюжету, что по манере исполнения тоже напоминал какое-то парнокопытное. Женевьева Голен в роли отвергнутой невесты предстала перед богом.

Когда опустился занавес и тишина в зрительном зале взорвалась овациями, актёры вышли на поклон. Два дюжих молодца внесли на сцену розы, до этого момента составлявшие компанию принцу в королевской ложе. Ни у единого человека в театре не возникло сомнений по поводу того, кому они предназначены. Сам Огэст встал и очень медленно и красиво, глядя только на Женевьеву, поклонился.

Леди Анна рыдала едва не в голос, Лизи и Кити шмыгали носами и украдкой смахивали с потемневших ресниц слезинки. Побледневшая Селия сияла бездонными от непролитых слёз глазами.

Лишь дочь министра иностранных дел, погружённая в собственные страдания, не прониклась чужими. Леола так и просидела всё представление, не отрывая взгляда от наследника престола.

Когда шум аплодисментов и крики восторга стихли, принц Огэст уже покинул театр.

Потеряв объект страсти из вида, Леола скрылась в глубине своей ложи.

Дождавшись, когда утихнет шум и большинство зрителей разойдутся по домам, Динтоны покинули свои места. Проходя по коридору неподалеку от Леолы, они столкнулись с невзрачной дамой неопределённого возраста, показавшейся Селии смутно знакомой. По используемым в наряде цветам дама напоминала воробья, припорошённого пылью, да и в повадках её ощущалось что-то птичье. Женщина, не поднимая глаз, проскользнула мимо, и Селия тут же забыла о ней. Сегодняшний вечер и без того был богат на впечатления, чтобы занимать голову попытками идентифицировать малознакомых людей.

По дороге к дому Чарльз ещё раз оглядел своих спутниц, отметил заплаканные глаза, припухшие носы и подумал: "Да, вечер действительно удался…"

"Да, утро действительно удалось!" – подумал лорд Палмсбери, рассматривая покрасневшие носы и припухшие веки спутниц. Начало этого безоблачного дня не омрачалось ни смертью животных, ни попытками убить его самого или его спутников. Накануне люди барона обнаружили одного из пропавших гвардейцев, упав сонным с лошади, он повредил ногу и получил несколько ушибов, но ничего серьёзного, отдых и немного исцеляющей магии быстро приведут его в порядок. А вот кучер уже вполне оправился от магического воздействия и был готов исполнять свои обязанности.

Однако покинуть гостеприимный Блутберг удалось часа на два позже намеченного срока, да и то не без труда. Причина задержки не крылась в погоде, день обещал быть солнечным, тёплым и безветренным. Грех было жаловаться на нерасторопность слуг и долгие сборы. Даже мистер Хилер ничем особым не отличился, благопристойно позавтракал и в назначенное время стоял с саквояжем у кареты.

Хельга, презрев все правила и нормы, заступила двери дома и ни за что не желала расстаться со своею новой подругой. Она столь трогательно умоляла Диану не покидать её, что у большинства наблюдающих за этой сценой глаза заволокло слезами жалости.

Насколько лорд Палмсбери мог судить, Хельга не была скорбна умом, во всяком случае, не больше, чем любая юная леди, которую не слишком утруждают обучением и круг общения которой не отличается широтой и разнообразием. Но некоторый инфантилизм в её поведении, безусловно, присутствовал.

Накануне отъезда Диана очень много времени провела с Хельгой. Все те, кто имел возможность наблюдать за леди Стилнес до этого времени, не могли не отметить разительные перемены в её поведении. Если ранее она более всего напоминала ледяную статую, прекрасную, безупречную, холодную, то в этом старинном замке все увидели юную, искреннюю, жизнерадостную девушку, способную на сочувствие и сопереживание. Общаясь с Хельгой, она не скатывалась к демонстративной жалости или сюсюканью. Диана очень тактично расспросила новую знакомую об особенностях её недуга и ограничениях, которые он накладывает. А затем продолжила общение, предлагая игры и забавы, способные увлечь и развлечь юную затворницу, но неспособные навредить ей. При этом фрейлина не поддавалась капризам и не закрывала глаза на ошибки своей новой знакомой, но искренне радовалась её успехам и победам.

Из досье, с которым он был ознакомлен ещё в Лидоне, лорд Палмсбери знал, что у Дианы есть брат на пару лет её младше. А у брата имеется какое-то заболевание, название которого посол не воспроизвёл бы и под страхом смертной казни, но то, что по причине того заболевания мальчик даже титул за отцом наследовать не может – знал. А теперь, видя, как девушка держит себя с Хельгой, мог предположить, что чего бы ни был лишен её брат в жизни, но только не сестринской любви и заботы.

Барон Блутбергхальтер тоже любил сестру, но в силу характера, а может, из-за отсутствия должного опыта не мог держать себя с нею ровно. В итоге Хельга росла, с одной стороны, в условиях жёсткой дисциплины и строгого распорядка в отношении всего, что относилось к её здоровью, с другой – попустительства и практически полной свободы, от знаний в том числе. В итоге Хельга, не избалованная вниманием сверстниц, ни за что не хотела отпускать от себя внезапно обретённую подругу. Людвиг, присутствующий при этой душераздирающей сцене, периодически порывался схватить, утащить и запереть, но останавливался, поскольку в глубине души сомневался, кого именно из двух девушек ему следует схватить, утащить и запереть.

Потребовалось море терпения, такта, твёрдости и даже вмешательство Гердты, чтобы разрешить дело к всеобщему удовольствию. В итоге Хельга осталась с карандашным наброском двух девичьих фигурок, с памятной надписью от подруги и адресом для будущей переписки. Диана уезжала с официальным приглашением, адресованным отцу, от барона Блутбергхальтера всем семейством наведаться в его замок в любое время и на любой срок.

И всё равно прощание вышло чрезвычайно трогательным. Хельга со слезами на глазах уверяла, что будет часто писать и радоваться ответным письмам, что непременно дождётся новой встречи, ей же всего шестнадцать, впереди ещё много времени и доктор ведь сказал, что с её недугом и до двадцати доживали! Рыдали все! Даже доктору Хилеру, видимо вспомнившему свои вчерашние слова, было не по себе.

Наконец путники расселись по местам и карета тронулась. Барон выделил небольшой отряд сопровождения, и лорд Палмсбери не считал эту предосторожность излишней. Он разглядывал своих спутниц, размышляя о том, что встреча с бароном – это вообще большая удача для них всех, и хотя он сам себе кажется старым циником, но пусть лучше его спутницы оплакивают трагическую судьбу бедной девочки, чем родные и близкие будут оплакивать их изломанные тела, а отношения между двумя дружественными странами подёрнутся ледком недоверия.

Клара и маркиза до сих пор всхлипывали и теребили свои платочки, крохотный, воздушный и кружевной у камеристки и крупный, добротный, клетчатый у статс-дамы. Леди Стилнес вновь демонстрировала отрешённость и бесстрастность.

Посол размышлял о том, сколь многие вокруг носят маски и личины. Даже эта девушка, сидящая напротив, прячет свои истинные чувства за маской безразличия. Другое дело, что в этом конкретном случае это скорее способ защиты.

Взгляд мужчины перебегал с одного спутника на другого и ненадолго задержался на дремлющем мистере Хилере.

Послу вспомнились далёкие годы учёбы и пламенная речь ректора перед началом учебного года. Чрезвычайно умелый оратор и харизматичный человек, он даже прописные истины и расхожие фразы умел произнести так, как будто делился с окружающими сокровенными знаниями. И окружающие эти знания ценили и иногда даже применяли. Так, в выступлении перед первым курсом прозвучала фраза: "Дипломатия – это способность приподнять брови вместо того, чтобы повысить голос". И молодой Палмсбери проникся. Вспыльчивый от природы, он стал воспитывать в себе выдержку, и не без основания гордился достигнутым результатом. Правда, пришлось потом несколько лет изживать привычку в случае душевных волнений играть бровями. И вот теперь, достигнув столь зрелого возраста и неплохих результатов на службе, лорд ехал в карете, смотрел на посапывающего доктора и чувствовал, что его собственная, столь долго и тяжело вылепливаемая маска самообладания покрывается трещинами. Его безумно раздражал этот суетливый и не слишком умный человек. Посол поспешил отвести от него взгляд, остановив его на Гердте.

Принцесса смотрела в окно, но вряд ли наслаждалась открывающимся видом, вернее всего, вовсе его не замечала. Вертикальная складочка меж широких бровей красноречиво говорила о том, что их обладательница погружена в свои думы.

Лорд смотрел на эту морщинку и чувствовал шаги озарения, подкрадывающегося к нему. Как будто он сию секунду осознает что-то важное, вполне очевидное, но тем не менее им до сей поры не замеченное.

Раздавшиеся снаружи грубые мужские голоса, шум и резкая остановка кареты спугнули так и не оформившуюся мысль.

Пассажиры пережили несколько мгновений неприятного неведения. Однако вскоре выяснилось, что они встретились с командой конных егерей из Либенбурга. Барон не зря отправлял письма и сообщения.

Ротмистр егерей был молод, коренаст и превосходно держался и смотрелся в седле. На лице его особо выделялись тонкие чёрные усики и жёлто-карие глаза, форму которых он предпочитал считать тигриной, а окружающие называли не иначе как кошачьей. Даже после долгой скачки он умудрялся выглядеть свежо и бодро, сыпал остротами и бросал заинтересованные взгляды на Диану. Девушка сидела с отрешённым видом и, казалось, вовсе не замечала ничего вокруг. Да и, положа руку на сердце, желтоглазый ротмистр был, безусловно, хорош, но очевидно уступал волоокому барону.

Форма егерей проигрывала гвардейской по количеству и качеству отделки, но выглядела значительно удобнее и продуманнее для длительных переходов, как конных, так и пеших. Используемые в ней цвета – зелёный и коричневый – создавали образ неброский, но внушительный и вызывающий доверие. Гвардейцы на их фоне в своих красно-белых с золотом одеяниях выглядели скорее ярко, чем опасно. На этом цветном, чтобы не сказать пёстром, фоне отряд барона, облачённый во все оттенки серого, был вовсе незаметен.

Вновь присоединившиеся первым делом намекнули людям Блутбергхальтера, что в их помощи более не нуждаются.

Командир баронского отряда усмехнулся в пегие вислые усы, переглянулся с Александром, тем самым гвардейцем, что указал принцессе путь к замку, и невозмутимо довёл до сведения окружающих, что барон поручил сопроводить его гостью до дверей дома, в котором принцесса найдёт пристанище. Либенбуржцы слегка высокомерно пожали плечами, но возражать не стали.

Путь продолжили значительно увеличившейся компанией. Количество остановок было настолько малым, насколько можно было себе позволить, учитывая потребности людей и животных. До города добрались глубоко за полночь.

Несмотря на поздний час, на въезде в Либенбург их ждали. Желтоглазый обер-офицер, за время пути несколько подрастерявший лоск, передал кортеж встречающей их делегации, а сам, учтиво простившись с Гердтой и её спутниками, увёл отряд на отдых.

Лорд Палмсбери чрезвычайно удивился, увидев в числе встречающих мистера Хагера. Секретаря, во время совместной поездки поразившего посла своими объёмами, мягкостью и смешливостью, было сложно узнать. Объемы и складки никуда не делись. Однако если раньше он напоминал добродушную комнатную собачку, перекормленную сердобольной хозяйкой, то сейчас, со своим носом-пуговкой, скрывающимся в складках лица, скорее походил на бульдога, с тяжёлым цепким взглядом, мощной челюстью и тугими мышцами, укрытыми до поры валиками, казалось бы, жира.

Лорд Палмсбери встретился с бывшим попутчиком взглядом и почувствовал лёгкий озноб. На членов встречающей делегации этот, как теперь стало очевидно, псевдосекретарь производил ещё большее впечатление. Бургомистр, стоящий рядом с мистером Хагером, время от времени косился на него, менял расцветку с мертвенно-бледной на свекольно-бордовую, шумно сглатывал и обильно потел. Приветственная речь главы Либенбурга была до крайности эмоциональной и почти неприлично краткой. Принцесса с благодарностью последовала его примеру. В итоге церемония встречи уложилась в четверть часа, ещё минут сорок карета петляла по узким улочкам, освещённым гирляндами праздничных фонариков. Минут пять путники слушали ещё одну приветственную речь, на этот раз хозяина особняка, который предлагал им приют на следующие несколько дней. Прощались с людьми барона Блутбергхальтера. Но всё когда-нибудь заканчивается. Закончился и этот бесконечный день.

Лорд Палмсбери оказался в отведённых ему покоях, когда за окном уже светало. Комнаты, в этот раз доставшиеся послу, были просторнее, чем в Блутберге. Но мебель в старом замке была добротнее, и в целом там было гораздо уютнее.

Первое, что бросалось в глаза на новом месте – это обилие лепнины, позолоты и завитков. Гроздья винограда, розы, львы, гепарды и даже драконы повсеместно повторялись на стенах и потолке, в резьбе и на обивке мебели в самых немыслимых позах и безумных сочетаниях. Но стоило проморгаться от той ряби в глазах, что порождалась этой феерией цвета и форм, и можно было отметить, что позолота кое-где слезла, царапины и потёртости на мебели никто не реставрирует, а самое главное – пыль. Пыль таилась в глубине завитков, на многочисленных статуэтках и вазах, в углах комнат и под мебелью. Запустение пока ещё осторожно выглядывало из-за выцветших портьер и застенчиво улыбалось щербинками барельефа.

"Забавное совпадение…" – подумал лорд Палмсбери, глядя на голову дракона, лежащую у его ног. На этот раз голова была бронзовая, позолоченная, громоздкая и, падая, вполне могла отомстить за свою бесславную погибель, раздробив победителю ногу. До падения голова украшала изножье кровати. Посол вдохнул еле уловимый запах сырости, исходящий от простыней, и провалился в сон без сновидений.

Последующие за приездом в Либенбург дни нельзя было назвать простыми.

Худой и тучный секретари, входящие в состав штаба принцессы, оказались служащими комитетов внутренней и внешней безопасности соответственно, с массой званий, регалий и допусков. При этом выяснилось, что мистер Хагер обладает настолько могучей хваткой и железным характером, что за три дня отсутствия принцессы успел взять в оборот бургомистра, построить городской совет и городскую стражу и запугать до состояния полнейшей кротости фрейлин Гердты.

Выбор особняка, в котором остановилась принцесса, также был на его совести. После того как в Либенбург пришла весть от барона, что с пропавшей принцессой всё благополучно, мистер Хагер развернул бурную деятельность, отменив все прежние договорённости и бронь в гостинице. Выбрал несколько зданий из тех, что удачно расположены, достаточно вместительны и принадлежат представителю высшего общества. Организовал охрану каждого! Окончательный выбор был сделан методом жеребьёвки в момент, когда карета с принцессой подъехала к воротам города.

Теперь особняк, в котором в итоге остановилась Гердта со всей свой свитой, настолько тщательно охранялся, что для того, чтобы попасть на его территорию, даже мухи были вынуждены оформлять пропуск.

Хозяин дома порхал жизнерадостной пчёлкой, посылая лучи любви всем окружающим. Постой принцессы со свитой оплачивала ританская корона. Оплачивала не скупясь, так что после отбытия гостей он собирался подновить приходящий в упадок дом и поправить пошатнувшиеся дела.

На следующий после прибытия в Либенбург день лорд Палмсбери имел возможность оценить силу хватки мистера Хагера на собственной персоне.

Долгая ночь сменилась хмурым утром, а затем серым днём. С трудом разлепив тяжёлые веки, лорд Палмсбери не сразу сообразил, где находится. Затем буквально соскоблил себя с кровати, преодолевая сопротивление организма, привёл внешний вид в порядок, подкрепился то ли поздним завтраком, то ли ранним обедом и был поставлен перед необходимостью принять визитёров.

На пороге его покоев возникли мистер Старк и мистер Хагер.

Вошедшие почтительно поприветствовали лорда Палмсбери и с искренним участием поинтересовались его самочувствием. Выслушали ответные приветствия и чуть менее искренние заверения, что самочувствие на должном уровне. После чего мистер Хагер заявил:

– Думаю, пришло время нам познакомиться заново.

Мистер Старк при этих словах приблизился к послу и протянул тонкую папку с несколькими листами бумаги:

– Изучите.

Лорд хмыкнул, чуть приподнял левую бровь и взялся за документы. По мере прочтения бровь взмывала всё выше и выше и замерла, лишь достигнув апогея. Когда посол взялся за последний лист, правая бровь стремительно присоединилась к левой. Согласно предоставленным документам, люди, стоящие перед ним, обладали такими полномочиями и имели допуски к секретным сведениям такого уровня, что лорд почувствовал себя новобранцем перед генералами. Полномочий мистера Хагера хватало на то, чтобы в случае необходимости кратковременно заменить Матиаса I на троне и даже посадить Огэста под домашний арест и лишить на неделю сладкого. Да, безусловно, после этого ему пришлось бы долго объясняться и отписываться, но сама возможность была. Факт.

– И как мне следует обращаться к вам теперь? – уточнил озадаченный посол.

– Нас вполне устраивают те имена, к которым все привыкли за время путешествия, – махнул пухлой ладошкой мистер Хагер. – Нам бы хотелось узнать подробнее, что произошло после того, как карета принцессы отделилась от основного кортежа. Расскажите, что случилось, а затем ответите на несколько уточняющих вопросов. Не возражаете?

Лорд Палмсбери с удовольствием бы возразил, да вот беда, только что прочитанные документы не оставляли ему такой возможности.

Следующие несколько часов посол отвечал на вопросы, рассказывал, а иногда и показывал события последних дней. В какой-то момент он осознал, что стоит в нелепой позе на стуле, изображая, каким образом пытался разбудить кучера. Мистер Хагер внимательно слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. Мистер Старк внимательно слушал и тщательно всё записывал. Когда рассказ был завершён, а лорд Палмсбери окончательно охрип, псевдосекретари переглянулись и мистер Старк стал аккуратно складывать исписанные бисерным почерком листы в ту же папку, что протягивал для ознакомления лорду в самом начале беседы.

– Я, в свою очередь, могу поинтересоваться, что здесь, чёрт возьми, происходит? – прохрипел посол.

Посетители переглянулись в очередной раз, после чего мистер Старк аккуратно захлопнул изрядно поправившуюся папку, задумчиво поводил пальцем по обложке и заговорил:

– Несколько месяцев назад в наше ведомство поступил сигнал о том, что в стране уже некоторое время резвятся некие аферисты.

Лорд скептически фыркнул. Хороша новость! Да в любой стране в любой момент времени кто-нибудь да резвится: аферисты, мздоимцы, коррупционеры и мошенники различных масштабов. Мистер Старк предпочёл не обратить внимания на реакцию собеседника и продолжил как ни в чём не бывало:

– Суть мошенничества я сейчас раскрыть не в праве, но речь идёт об очень серьёзных суммах и не менее серьёзных должностях. Некоторые ниточки ведут непосредственно в королевскую резиденцию.

Мистер Старк выдержал паузу, то ли для того, чтобы собеседник проникся серьёзностью сложившейся ситуации, то ли просто собираясь с мыслями.

– Другие ниточки протянулись к свадебному посольству. Ряд подозрительных замен в составе штаба принцессы…

– Почему не предупредили меня? – попытался как можно спокойнее поинтересоваться лорд Палмсбери.

– Вы тоже не первый, кто был назначен на роль посла…

Лорд Палмсбери вспомнил своего предшественника. Герцог Кортсмут девяноста шести лет от роду был первым кандидатом в женихи по доверенности. Мир его праху.

– Иными словами, я тоже под подозрением? – спокойный тон давался послу всё труднее.

– В настоящий момент скорее нет, чем да, – пожал острыми плечами мистер Старк.

– Но о полном доверии речь не идёт, – усмехнулся посол.

– О полном доверии речь никогда не идёт, – мистер Старк вновь дёрнул плечом, а мистер Хагер полоснул лезвием взгляда. – Мы решили, что кто-то, прикрывшись миссией, попытается покинуть страну, возможно, будет попытка что-то вывезти или ввезти. Было принято решение проследить и выйти на самый верх. Никто не предполагал, что будет покушение на супругу наследника престола. Наш просчёт… Если честно, мы до сих пор не видим смысла в этом событии.

В этом лорд Палмсбери был полностью согласен с собеседниками, смысла во всём происходящем по-прежнему было мало. Узнав и сообщив всё, что собирались, уполномоченные и сверхсекретные служащие внутренних и внешних органов удалились.

Посидеть в одиночестве и как следует обдумать сложившуюся ситуацию в свете вновь открывшихся обстоятельств лорду Палмсбери не удалось. Не прошло и четверти часа после ухода первых посетителей, как прибежал паж и передал приглашение Гердты на вечернюю партию в шахматы. Оставшегося до встречи времени послу хватило, чтобы поужинать и привести себя в достойный встречи с её высочеством вид.

Точно в назначенное время лорд Палмсбери сидел за шахматным столиком в гостиной её высочества. По всей видимости, принцессе выделили лучшие покои из имеющихся в доме. Самые раззолоченные и драконистые. От буйствующего вокруг потёртого великолепия в глазах начинало рябить. Посол постарался выбрать в комнате элемент понейтральнее и сосредоточить свой взгляд на нём.

Самым нейтральным элементом в комнате была стайка бледненьких, необычайно молчаливых фрейлин. Они расположились вдоль стены на стульчиках с витыми ножками. Диана тихонько что-то читала маркизе, та умильно кивала головой и делала вид, что слышит каждое слово. Леди Корке, непривычно тихая и даже слегка осунувшаяся, сидела, потупив взор и чинно сложив руки на коленях. Остальные изображали недюжинную увлечённость процессом вышивания.

Сама принцесса тоже была тиха и задумчива. Взгляд посла вернулся к доске с фигурами. Её высочество демонстрировала чудеса обучаемости. После самого первого урока игры и до отъезда они ещё несколько раз встречались за шахматным столом. Гердта схватывала всё на лету, для того чтобы победить в предыдущей партии, лорду Палмсбери пришлось приложить определённые усилия. Сосредоточиться на сегодняшней игре никак не удавалось, мысли всё время возвращались к недавнему разговору.

Он помнил, насколько подозрительными ему казались замены в придворном штабе принцессы, но только сейчас задумался о том, что и его назначение могло кого-то насторожить, пусть и произошло оно не за пару недель, а за несколько месяцев до начала миссии. Смерть герцог Кортсмута до сей поры казалась ему делом закономерным и вполне ожидаемым. Единственно, у него возникал вопрос, чем руководствовались в министерстве, выдвигая кандидата столь преклонных лет, но в суете дней забылся и он. "И то правда, с чего бы это герцог, удивлявший окружающих здоровьем на протяжении более девяти десятков лет, вдруг взял да умер! – с усмешкой подумал посол. – Он даже детей своих внезапной кончиной поразить не смог, только внуков. Дети не дождались…"

Усилием воли лорд вновь заставил себя сконцентрироваться на текущей партии. Оценил шансы на победу. Полюбовался скупыми, уверенными движениями принцессы. Мыслями она также явно была где-то далеко. Переставляя ладью, Гердта нечаянно задела рукавом пешку.

– Поправляю, – произнесла принцесса за мгновение до того, как коснуться несколько сдвинувшейся фигурки.

Лорд Палмсбери с улыбкой вспомнил, сколько времени ушло на то, чтобы научить Селию не дотрагиваться до фигур попусту. Ей всё время что-то хотелось подправить, погладить, потеребить. Золотое правило «взялся – ходи» давалось ей гораздо сложнее, нежели тактика и стратегия самой игры. Ещё дольше дочка привыкала не водить руками над фигурами, просчитывая возможные ходы.

Посол наконец-то сформулировал те подозрения и мысли, что крутились у него в голове последние пару недель, и грустно улыбнулся.

– С какого возраста вы играете в шахматы, ваше высочество? – хрипловатым голосом спросил он.

– С шести лет, – вспыхнула румянцем она.

– Лошади, заплутавшая карета, ущелье за иллюзорной завесой… Это ведь было не первое покушение?

Гердта устало откинулась на спинку стула и, спрятав глаза за ресницами, уронила:

– Четвёртое…