Дамп памяти

Звёзды смотрели мне в глаза. Они слепили меня. Я мчал через вселенные с миллионами тысяч планет в них. За мной мчали и они — греноиды. Греноиды представляли андроидов с собственной памятью, со своими чувствами и мышлением. Люди создали их, чтобы они сохранили мудрость человечества и память о них, если когда-нибудь землян не станет в бесконечности пространства и времени. Люди отправили греноидов в космос, чтобы они нашли новые миры для населения их человеческими отпрысками. В теле греноидов из проводов и металла похожих на строение организма человека – царила жизнь; крохотная, беззащитная жизнь. Греноиды могли создать эмбрионы в собственном чреве и сотворить младенцев; выносить, родить, и перенаселить тем самым планету в иной вселенной; позаботиться и защитить от внешних угроз, в конце концов став им родителями, которых у них никогда не будет.

Одним из таких греноидов был и я. Все мы в большей своей степени считали себя людьми. Мы ровно также любили, как и они, и также испытывали боль, и также помнили и могли вспомнить детство или иные отрезки времени в жизни. Только вот – это были не наши собственные воспоминания, а память всех людей живших на земле. Тех, кто когда-то существовал и оставил после себя память о прошлой жизни. Воспоминания которые скопировали в квантово-молекулярный компьютер с умирающих землян, чтобы их знания и опыт не исчезли в песках земного времени. Мы хранили миллиард-триллионов информации в крошечном квантовом мозге под корпусом металлического черепа. Всего одна миллионная часть памяти была занята информацией. Миллион нолей с единицей в конце после запятой.

Нас отправили в космос в прошлом веке. В век краха человеческой цивилизации. Люди изжили себя и свою планету, земля погибала и вымирание всего сущего на ней было лишь вопросом времени.  Мы – греноиды, улетели давно, но мы до сих пор не до конца понимаем, есть ли ещё жизнь на планете в которой нас создали и выкинули, или же все люди истребили друг друга в борьбе за жизнь, а наши скитания по космосу лишь бессмысленная трата времени.

В последний раз, когда я видел землю с высоты космического шаттла набирая скорость и удаляясь от неё – планета полыхала; леса, города, горы и океаны были охвачены пламенем. Над океанами чахлые птицы падали о воду и тонули. Рыбы выпрыгивали и ударялись об скалы. Животные горели поджигая собой деревья. Дети кричали потеряв ноги – матери собирали внутренности. Если бы ад мог существовать где-то в параллельном мире, то он выглядел бы именно так; люди воевали, люди убивали – они боролись за жизнь уничтожая себе подобных; страдания людей были слышны до самой орбиты; и за его пределами – не будь в космосе вакуума. Тысячи машин работали на пределе своих возможностей, сотня тысяч тучевых облаков в атмосфере заслоняли собой землю от бушующих солнечных ветров и радиации из космоса – озонового слоя земли не стало десяток лет назад. Люди в то время только-только научились загружать человеческие воспоминания и знания в квантовые суперкомпьютеры. Пытаясь заполучить мощь самой природы, управлять ею — уметь создавать дожди, ураганы и снега по нажатию одной кнопки в любое время, человечество уничтожило мир в котором существовали и полностью сломали обычный круговорот жизни и смерти. Они создали агрессивный химический элемент, которого никогда не существовало в природе и распылили в небе: из-за распыления которого озоновый слой начал растворяться и в конце концов полностью исчез за несколько лет. Люди желали обуздать силу стихий, силу солнца и вселенной, но получили лишь отпор:

«Нет, вы ещё не готовы к такому…» — сказала бы вселенная, будь у неё голос. И теперь люди прятались в домах и носили противорадиационную одежду, чтобы не погибнуть раньше времени. Конечно, все они были обречены на болезненную смерть, но люди надеялись на то, что помощь придёт оттуда, откуда они их не будут ждать – из другой галактики. Может быть греноиды найдут новый дом, где новое поколение создаст машину времени и вернётся за ними? Всё это казалось фантастикой.

Минуло с тех пор много-много лун, вращение земли замедлилось, растения гибли, кислорода осталось всего ничего, может на несколько десяток лет, не больше, если повезёт. А если удача будет на стороне человечества и геноцид своего вида продолжится, то и на пару сотен лет. Геноцид был неизбежен пусть большая часть человечества и была против истребления большего количества землян: ресурсов слишком мало, чтобы делить их с другими – люди должны выжить. И люди боролись за свою жизнь любыми способами, какими бы аморальными они не были.

Так мы и появились — греноиды. На заре технологий, на заре исчезновения человечества, перенаселения и истощения земных ресурсов, как последний шанс на спасение. Все влиятельные умы мира собрались в одной маленькой комнатке, чтобы создать нас – греноидов – это единственное, что они смогли сотворить без последствий, то, что они могли обуздать и придать в них смысл; значение вселенских масштабов. Это стало целью жизни на протяжении всего их короткого человеческого времени – это стало оправданием геноцида; жертвы неизбежны для достижения поставленных целей. На руинах некогда больших городов, на домах исполосованные взрывами гранат и следами борьбы за жизнь, висели плакаты:

«Пожертвуй собой ради будущего своих детей!» – гласил лозунг, и люди шли умирать ради будущего поколения. Люди становились жертвой по глупости, но никто им этого не объяснял – они шли и бросались под скальп, чтобы стать пропитанием для голодающих. Их отмывали, сушили, пропускали через измельчитель, консервировали и раздавали тем, кто нуждался во спасении. Но не заслужили ли люди жертвующие собой ради выживания человечества во спасении тоже?

В мире, греноидов было сто девяноста три тысячи единиц. Один стал браком, девяноста четвёртый – им был я. Я не был похож на всех остальных хоть внешне и не отличался от них ничем. Я противился, я не мог сотворить эмбрионы и носить их в себе. Что-то во мне было не так; какой-то не идеальный, не нужный и брошенный на произвол судьбы. А была ли у меня судьба? Может быть, таких как я, бракованных, было больше – возможно, люди предпочли скрыть от меня эту информацию.

Греноидам была дарована бесконечная энергия — теллура-128. Полураспад этого вещества, и окончание его тепловыделения составляла шестьсот секстиллионов лет. Но так ли нужна нам была эта бесконечность? Никто не знает. Будто мы способны жить вечно и никогда не ломаться. Люди были уверены в том, что в ближайшие миллионы лет – мы, греноиды, никогда не найдём обитаемой планеты и тем более разумных инопланетян; не выйдем с ними на контакт, не создадим союз – потому в нас и было заложено столько энергии.

Времени в шестьсот секстиллионов лет нам должно было хватить, чтобы населить новые миры в наших и соседних галактиках, и снова улететь в космос в поисках других, чтобы размножиться и колонизировать ещё более далёкие планеты до селя невиданных никому и никогда (словно когда-то в прошлом мы уже летали в другие галактики – это наш первый раз). Вырастил поколение десяток и сотен тысяч зародышей людей на той планете – улетай немедленно, ведь во вселенной ещё столько миров которые ждут землян! Сильное заявление. Никто землян не знал и никогда и не слышал о них. Галактики огромны, что есть человечество в ней и что оно может?

Мы, греноиды, должны были стать отголоском когда-то существующего вида гуманоидов, перенаселить всю вселенную, и дать небольшой шанс на выживание человечества составляющую не сто, а все тысячу и один процент. Сто девяноста три потенциально пригодных планет для формирования новой человеческой цивилизации. И одна обречённая быть пустующей. Пустота – есть одиночество, одиночество – безумие.

Оглядываясь назад я вспоминаю, как я долго общался с людьми, как сопереживал им, как поддерживал и смеялся вместе с ними над их шутками, что почти забывал для чего я был создан. Был ли я в это мгновение греноидом, знали ли дети, что я был андроидом, а не их другом? В мгновении я чувствовал себя одним из них, частью чего-то большего, чем просто железякой созданной, чтобы сотворить репликантов новой человеческой цивилизации далеко от дома.

Как же люди были заинтересованы в разговорах о жизни. Они интересовались историей, впитывали новые знания и хотели познать мир, который не был им подвластен; книги давно были уничтожены: технологии заменили почти все физические носители информации – знания считались раритетом, а книги антиквариатом. Люди желали общаться и познавать новое и с интересом слушали рассказы с удивлёнными глазами – светились от радости. Им не хватало всего этого, простого человеческого общения на глупые порой темы; о том для чего люди создали шапки, почему существует гравитация, от чего умирают стрижи или зачем самолёты считаются самым безопасным транспортом. Люди в погоне за технологиями, сами стали роботами не видящими ничего кроме работы, вычислений и цифр – норма в день привести человека на конвейер и лишить его жизни – это считалось благим делом, оно спасало жизни многих. И греноиды стали для них настоящими психологами, теми людьми, которых они не видели на работе, проходили мимо них встречаясь взглядами, существами с которыми можно было поговорить и излить им душу, найти в их стеклянных глазах какое-никакое сопереживание: ощутить от кого-то ни было любви, пусть даже от машины – понимания и поддержку, хоть и не совсем искреннюю. Люди плакали рассказывая, как они заводят в газовую камеру человека, как они снимают с них одежду, усыпляют и сушат на крюках в большом, нескончаемо бесконечном цеху проходя через печи. Столько боли… Люди были человечны, но отринули свою человечность ради блага – сюда приходили не только мужчины и женщины, но и дети. К счастью не вся человечность был потеряна, и детей отправляли обратно. Но скольких из них ждала несчастная жизнь, голод и морозные, дождливые ночи под радиацией? В конце концов многие из них возвращались на конвейер уже мёртвыми. И от этого становилось ещё хуже.

Греноиды и люди, общаясь, влюблялись в друг друга, бывало создавали семьи, воспитывали детей. Не тех детей, которых они породили и зачали, а тех, чьи родители покинули и бросили их, отдали жизнь ради них — сирот. А сирот в нашем мире было больше, чем андроидов – каждый хотел быть полезным. Больше, чем когда-либо было до нас.

В один миг все рождённые дети привыкали к радиации, росли мутантами способными пережить облучение. Это была новая веха в эволюции человечества — веха, когда человек смог перебороть радиацию и стать радиацией сам. Человек был способен получать дозу и не болеть, сливаться с ней – люди мутировали. Несмотря на то, что они выжили под радиацией, это не означало, что люди могли выжить без кислорода и воды. Человеческая слабость и зависимость.

Греноиды летели больше ста лет по космосу, но до сих пор не нашли ни одну пригодную для жизни человека планету. Во многих планетах вода представляла собой камень – лёд, твёрдость которого означало, что здесь холодно, в других не было кислорода, пусть вода и текла по каналам и кратерам планеты – воздух шипел, ветра сдирали бы кожу с лиц людей, растворяя их. В иных же бушевали бури, ураганы и смерчи из алмазов и сталактита, вечно извергались вулканы и гейзеры из лав. Сколько всего удивительного можно было обнаружить во вселенной благодаря бессмертию, когда единица времени на циферблате часов – это всего лишь цифра. Были миры, куда каждый час врезались астероиды, планеты, где солнечный ветер испепелял поверхность, а земля лопалась и становилась пылью – порой кажется, что нет в мире планет, где человек сможет выжить, однако, такие планеты существовали, их нужно было лишь отыскать во что бы то ни стоило.

В одной из планет, в надежде на скорую возможность сотворить «жизнь», спустившиеся греноиды погибали под тяжестью атмосферы; они плавились на поверхности, расползались по земле и умирали – не помогала даже бесконечная энергия теллура-128. К сожалению люди не были способны создать более прочный материал, чем металл из которого были сконструированы греноиды.

Греноиды так же могли умереть, как люди, но отличались от них лишь тем, что исчезали без какой-либо боли в моменте осознания гибели. Наши безмолвные крики никто не слышал, и, мы и не представляли себе, что значит погибать. Благодаря тому, что мы не боялись отдать жизни за то, для чего были созданы – спасти целую империю погибающих землян. Хотя, нас создали испытывать боль, чувствовать покровом своих металлических тел тепло и холод…прямо как настоящие люди, что было странным в мгновение смерти, умирали мы, однако, без боли – люди запрограммировали в нас что-то, что отключало рецепторы боли – мы не понимали, когда начинали исчезать: видимо людям не хотелось, чтобы их создания страдали. Даже в самом конце, когда греноидов замыкало и они начинали перематывать воспоминания в сознании, они просто засыпали будто бы отправляясь в бесконечный сон. А видят ли андроиды сны? Мечтают ли они об рае? Греноиды просто исчезали. И только земля будет помнить их великий подвиг, и только человечество будет почитать их героизм много сотен лет спустя, а сейчас… Сейчас они лишь часть безумного плана.

Пока одни погибали, другие же приземлившиеся греноиды на другой части галактики делали вычисления благодаря чипам и датчикам находящимся у них по всему телу. Их квантовые чипы в голове под панцирем, так называемые мозги – они высчитывали и сравнивали температуру поверхности планеты на которой находились и, земли, которую покинули; пригодна ли планета для людей и способно ли будущее поколение выжить здесь. Греноиды измеряли силу гравитации и влияние её на организм человека, а также химический состав окружающей атмосферы. Ничего более. Затем отправляли данные на компьютеры в лаборатории на конце галактики – на землю, где их принимали учёные, и слёзно мотали головой, понимая, что – эта планета создана лишь для того, чтобы быть колыбелью человеческой цивилизации.

Но чувства имели не только люди, но и греноиды. Мы умели показывать эмоции и плакать, мы умели грустить и любить так же как и люди. Мы обижались, мы ценили и боялись потерять друг друга, мы думали и размышляли о смысле жизни, а при одиночестве обращались к своему мозгу, вспоминали самые светлые мгновения и радовались – компенсируя пустоту в груди. Так же сильно любили слушать музыку и рисовать, петь и бегать по земле, нам казалось это обыденностью – другого и дано быть не может, мы созданы, чтобы облегчить жизнь людям, дарить им повод для жизни, спасать от одиночества и прогонять мысли о самоубийстве. Мы хотели быть людьми, но знали, что ими нам не стать. Мы любили быть людьми больше, чем сами люди. Мы ценили свою и чужую жизнь, мы оберегали тепло домашнего очага, мы дурачились с детьми и рассказывал им сказки, люди, что были до нас совсем позабыли о такой обычной вещи, как доброта. Кажется, они, создали нас для того, чтобы добро и тепло дарили мы, когда их нет рядом, никак иначе. Они знали, что люди становятся злыми, потому убрали зло из нас.

Мы часто думали об этом, когда сидели у окна в доме на земле греясь у пылающего камина, смотря на луну. Мы мечтали когда-нибудь в будущем, однажды, найти новый дом для детей. Мы хотели стать родителями тем, кого ещё не родили. Но тем не менее со временем дети взрослели и старели, и становились теми взрослыми, которых они сами же ненавидели, а их дети росли с нами, как и поколение до них и после них.

Понимание пришло слишком поздно. Мы уже привязались к ним. Мы узнали, что скоро земли не станет, что греноиды созданы учёными инженерами для того, чтобы спасти род человеческий, а не играться с одинокими детьми в салки и готовить им есть по утрам. И мы в какой-то степени были рады, что люди оставили детей нам, а сами, жертвой своих же, решили спасти всю расу и трудились в поте лица, чтобы отправить партию греноидов в далёкие галактики.

Когда нас выбросили из крейсера в космос, на нас смотрели те же самые дети, которых мы растили, но уже постаревшие, уже умирающие, может завтра, а может через год. Чем дальше мы улетали по необъятной тьме космоса, тем старше становились дети, а вместо них во тьму смотрели уже их дети. Как была скоротечна жизнь людей, как они были беспомощны в борьбе за выживание. Они гордо смотрели на нас. Мужчины опускали шляпы, а женщины махали платочками. Вскоре корабль уже разрезал холодные воды космоса и туман окутал его целиком – облака газа. Люди вытирая слёзы испачканным в машинном масле рукавом исчезали: отворачивались и уходили заниматься своими делами — они всю свою жизнь посветили, чтобы спасти землю, что позабыли спасти своё здоровье. Шрамы перекрывали другие шрамы на их теле, однако, даже не это было самое ужасное, а то что поселилось глубоко в сердце, в их головах и в душе. Дети не видели своих отцов, а повзрослевшие отцы, не видели жизни своих детей. В погоне за спасением они душили жизнь вокруг себя. Тех, кто их любил и тех, кого любили они. Только греноиды оставались такими же, как в детстве, ни на секунду не постаревшими.

Крейсер улетал от нас. Нет, точнее мы улетали от него далеко в космос. Вот уже почти полтора века. Для нас век, всего лишь миг, но как же этот миг долго летел сквозь наши воспоминания. Мы кружились в вальсе вакуума, мы пролетали тысячи миллиардов километров, сотню миллионов планет, и все они как одни, круглые… Кто их придумал круглыми, об этом нам не сообщали. Все говорили, такова природа всего, что космос создан на подобии атомов, как то, что имеет вокруг своего ядра нейтроны — так и в космосе, планеты создают собой вещества, их единое соединение в пространстве создаёт вещество «космос», как атомы создавали бы уран или дерево, банан или чашку. В этом веществе «космос» мы все и живём, в бесконечном пространстве, как разбросанный по столу рис. И всему виной чёртова гравитация.

Мы улетали в самые разные стороны, в самые тёмные уголки вселенных, так же, как и в самые большие скопления звёзд — никак иначе быть не могло, ведь как бы не был далёк мир в который мы летим, то непременно в одном из них должна быть жизнь. Может быть, нам, будущим людям хватит и тёмной планеты? Планеты, где тепло поверхности будет отдавать ядро, а не солнце в центре галактики, а кислород выделять вода, а не растения и водоросли. Свет будет излучать не звезда, а тысяча мелких лун вокруг своим тлеющим жаром.

Люди всё ждут. Они ожидают своей смерти на умирающей земле далеко в десятках и сотнях световых годах, и надеются, что мы, греноиды, найдём вторую землю, спасём их вид, а потом заявим о себе всей безмятежной галактике. Кто мы для них? Космический мусор.

«Мы достигли конечной цели!» – крикнут люди приземлившись на новой планете и вдохнув новый для их организма кислород. Пусть инопланетяне на этой земле будут спокойны, люди не повторят ошибок прошлого. Сейчас то человеческий вид не станет отголоском прошлого, как динозавры. Люди надеются, что не станут окаменелостями глубоко в недрах планеты, которых когда-то выкопают инопланетяне, так же пытающиеся выжить, как мы в своё время. Казалось бы, что им искать здесь, у нас? Однако, мой квантовый мозг говорит мне, что они другие, что человеческая смерть — это кислород, а жизнь отданная почве — вода. Мой мозг коротит, говоря мне, что инопланетяне выживают без того, без чего выжить людям было бы невозможно. Когда-нибудь все выживут благодаря тому, что мы вымерли. Кто-то сомневается в этом? Многие организмы на земле эволюционировали благодаря смерти предыдущих видов.

А мы всё ещё летим. Кто-куда. Кто-то, чтобы умереть, кто-то, чтобы выжить. А впереди меня, на чёрном полотне вселенной блуждает синяя планета, окружённая тремя солнцами, и семью лунами, неужели… мы снова вернулись на землю? Нет, земля черна, океаны загрязнены и излучают лишь тьму, океаны умирают, как и мы. Рыбы тухнут, звери мрут. Но эта… эта планета другая, как та, что была у нас тысячу лет назад, живая и дышащая. Клон? Мы не знаем, я не знаю. Луны, как их много, слишком много, какова же тут гравитация, какие тут приливы и отливы, как сильно три солнца жарят её? Сколько длится день, а сколько дней длится ночь? Кажется… ни одну. Кажется день здесь вечен.

Я упал на ту планету и задышал, как задышал бы человек, который вылез из-под воды. Но в чём была моя проблема, так в том, что я не мог населить эту землю людьми, если бы даже очень этого желал, ведь я был браком. Браком. Негодным. Сломанным. Ненужным. Мусором. С таким же успехом сюда мог бы упасть метеорит и стать пылью. С таким же успехом сюда могла прилететь крышка от трёхлитровой банки выкинутый каким-нибудь астронавтом тысячу лет назад. Даже умершая моль, что упала бы сюда, была бы полезнее, чем я. Была бы вероятность эволюционировать.

Да. Тут непросто. Очень непросто. Взглянешь назад, день, одно солнце, а повернёшься обратно, и тут солнце, и даже два. Чуть выше кружат луны, они делают оборот на разных высотах и на разной дальности, как кольцо Сатурна. Красота. Греноиды не лишены способности восхищаться и удивляться. Такого я не мог и представить, нет, мог, конечно, люди часто восхищались космосом и рисовали разные виды планет, от красной, до фиолетовой, с десятью лунами и без солнца, но увидеть это самому, не ища в закоулках памяти, нечто иное — живое, настоящее.

Гравитация, она есть. Прыгнешь, взлетишь, побежишь, улетишь. Но кто бы мог подумать, здесь, есть кислород. Самый ни на что есть важный для выживания человека. Самый настоящий. Пусть даже небо красно-оранжевое, а сзади изумрудом словно покрашено, жить здесь можно было бы — океаны вод вокруг, синее, бескрайнее. Попробовать ли на вкус, пожалуй, мы, греноиды не обделены возможностью чувствовать вкус, знать вязкость вещества, их цвет и возможности. Я иду к океану, суша, она такая странная, словно плывёшь по ней — черпаю её, а она… вязкая, вода тягучая, но волны играют на ней, как на земле. Понятно — гравитация, всё дело в ней. Никак иначе. Вода — это гель для волос. В остальном же, это земля, здесь жить можно, неудобно, но можно. А люди — это существа, которые привыкают ко всему, они приспосабливаются к окружающему миру, находят решения, но, видите ли, людей здесь не будет.

Иду дальше. Дальше больше, это они, они бегут навстречу, словно я их жертва, словно я их еда, но приблизившись ко мне, они могут лишь прыгать, а опасности не несут — что это за звери, я не знаю.

Кожа его лиловая, голова синяя, лап восемь, хвостов три, глаза сзади, спереди и сверху — что это за монстр? Монстр ли он на самом деле, ведь, если перебрать библиотеку в моей голове, можно обнаружить, что глаза расположены так, чтобы видеть жертву и видеть тех, кто нападает, а значит. Получается, здесь летают сущности пострашнее, бегают звери кошмарнее, чем этот метровый «пёс».

А потом, я увидел его. Он шёл по песку, тихо, словно ничего не боялся, он не оглядывался, шёл гордо и смиренно, словно это его территория. «Пёс» тотчас убежал. Солнце затрещало. Луны переместились ещё на километр. Он подошёл близко, но не задал вопросов, я попятился назад, он посмотрен на меня и я понял, зла он не желает. Ветер поднимал песок вверх, воды бултыхались впереди, он сел, и вздохнул. Кем он был, я не знаю, но он знал меня. Информации о нём у меня в голове не было.

— Ты прибыл, значит, их нет.

Кого нет, и откуда я прибыл, этого мог ли он знать, я не знаю. Но говорил он уверенно, словно знал меня давно, и знал, откуда я прибыл. Он положил на мою ногу свою руку и вздохнул, пожелав мне терпения. Я сел, страшиться мне было некого, ведь я обычная груда железа.

— Я ждал, — сказал он, и вытащил что-то из груди. У него грудь, как карман, большая чёрная дыра. Похож он на меня, но чуть старше, чуть мудрее и повидавший жизнь. Кем же он был на самом деле, я не понимал до последнего.

— Как давно ты здесь? — не унимался он, смотрел на меня, проводил взглядом по телу, оценивал, глядел так, словно искал что-то, — Несколько дней?

— Часов, — сказал я, — Но кто есть ты?

Он улыбнулся. Если бы мог. Я почувствовал, как он это сделал, пусть лицо его и не показывало этого. Он протянул мне коробку, обычную, казалось бы. Я взял и сразу же понял, кем он был. В руке у меня был дамп памяти, кусочек памяти, я хорошо это знаю, ведь именно такой есть и у меня — в голове.

Я заплакал, если бы мог, когда сунул память в ячейку, и мне стало всё ясно, как день. Он был здесь… семьдесят тысяч лет, три месяца и восемь дней, по меркам людей, он был… мной. Мной из нынешнего времени, мной из прошлого, а может моё будущее. Но как, как такое было возможно, я не понимал. Он посмотрен на меня, и ему стало тепло, казалось, он расцвёл, и начал что-то рассказывать, интересоваться, но всё он обо мне уже знал, и этот разговор давно был, и этот день, когда-то был. Он знал всё, что я скажу, что сделаю и куда пойду. Сохранив дамп в памяти, я вернул его ему, он вставил его, и получил знания обратно.

Был ли я, когда прибыл он, был ли он, когда прибыл он, этого в памяти не было. Их было двое, я и он.

Мы встали и направились к горе. Будто гора не была горой вовсе, а живой, а потом я вспомнил, я вспомнил, что горой точно он не был, это был зверь с горой на спине, зверь стал горой. Он, который я, что из прошлого и будущего, что я из настоящего, давно об этом узнал, сегодня, а может семьдесят тысяч лет назад. Все эти дампы памяти запутали время во мне, и времени не стало для меня существовать.

Он, который из прошлого и настоящего, тот, что идёт со мной, был одет, как человек, вполне себе, как человек. Он создал себе одежду из всего, что мог найти, узнал я это сразу же, и сделал себе такой же. У него был старый, у меня новый. Он никогда не менял его.

Поднявшись на гору, он открыл дверь, я знал, что там есть и что мне ожидать, он тоже самое ожидал и от меня. Внутри было всё, что бы могло нам помочь. Он чертил какие-то наброски на стенах, создал из скалы целый мир, он создал из материалов, что росли на поверхности планеты — стулья и столы, кровать и даже свет. У него было много времени. Он совсем стал, как человек. Предстояло ли мне сделать то же самое сейчас, или то, что было создано, уже было создано мной в прошлом? Значит не стоило. А может быть это был не я? Может это был кто-то другой попавший сюда через чёрную дыру? В памяти об том прошествии ничего не значится. Но в памяти был тот момент, как я оказался здесь. Всё остальное было стёрто им. Чего же он опасался, чего боялся так сильно, что удалил целый год жизни из памяти?

Он усадил меня за стол, налил воды, вязкой совсем, и сказал, чтобы я попробовал, что я и сделал. Вкус был не самый ужасный, мне приходилось пробовать и более отвратительные вещи, но этот… этот вкус был мне знаком, я такие пробовал ещё на земле, когда растил детей. Это был мятный сок. Представьте только себе, вода — это мята, жижа, которую я черпал у песка, океан мятной воды. Я любил мятную воду, это грело мне душу, в этот миг мне становилось уютно, я вспоминал землю и людей, которых любил и тех, кто меня создал для великой цели. Может потому я и нашёл эту планету, потому что мне было уготовано найти её и вспомнить для чего я был создан, для чего создан был и он?

Может быть мятный океан создан был им? Об этом тоже нет памяти.

Он показал мне звёзды, там, где их не должно было быть, на крыше, прямо на скале. Это была… фантастика, никак иначе. На спине горы кружились маленькие планеты, похожие на нашу систему, похожие на галактики, такие маленькие и светящиеся, как живые. Был ли это искусственно созданный им веками назад мир, или он был здесь всегда, не знаю, но красоты было им не занимать. Они так же светились, как звёзды, так же кружили и так же солнце уходило за луну, и так же дни сменяли собой ночь.

Об этом у меня были воспоминания, но не здешние, а глубоко в памяти, созданные когда-то мной, мысли, которые придумал когда-то ещё будущи на земле. Тогда я думал, что такое создать невозможно, но смотря сейчас на всё это, приходит мысль, что нужно было сменить законы природы нашей галактики, и создать их в чужой. Пока что, как, мыслей в нынешнее время у меня не было. За столь долгое время прибывания здесь должно было измениться не только это, а гораздо больше вещей, которые я ещё не мог найти в воспоминаниях минувших дней. Их было слишком много, как звёзд на небе. Поверьте мне звёзд я видел больше, чем кто-либо из живых и живших, когда-либо и где-либо.

Зверь повернул голову в нашу сторону. Глаза, эти глаза, они несравнимы ни с чем, что я видел, о чём воображал, о чём мечтал. О глазах я мало о чём мечтал. Глаза ведь они созданы, чтобы видеть, никак иначе, запоминать посредством них, но это…

Я испугался. А меня мало что может напугать, но глаза напугали. Он смотрел на меня и мне казалось, что это мой конец, но концом это вовсе не было, а было только началом нашей дружбы. Люди, что жили на земле, всегда внушали нам, что нужно боятся тех, кто больше тебя, потому что они сильнее и страшнее, чем ты и могут навредить больше, чем какая-нибудь муха, севшая погреться на твою руку.

Гор. Так его звал он, прошлый я и будущий, и настоящий я. Логично. Зверь не мог даже разговаривать, он лишь водил глазами по нам и понимал, что мы хотим. А мы хотели увидеть мир. Он входил в воду, и на воде образовалась суша, плавучая. Был ли он один на всей огромной планете, конечно же, нет. Их было тысячи, и наша, лишь дитё. Самые большие из них смотрели через облака на луны, их головы поднимались выше всяких птиц, выше всяких самолётов, что летали на земле. И это было восхитительно завораживающе.

Разные цвета, переливающиеся в танце, кислоты, вот чем были глаза зверя. Ядом. Глаза менялись каждый раз, принимали разные формы и свойства. Если бы мы были не теми, кем были, мы растворились бы прямо здесь, задохнулись и упали на воду из мяты.

— Мы уже совсем рядом.

Он говорил так же тихо, как вчера. Наши дни были короткими. Так считал их он. Пока три солнца светили на небе, ни о какой-либо ночи и речи быть не могло. Он делал это по-иному. Смотрел на самую большую луну, и, когда та делала полный оборот вокруг планеты, он считал это наступлением следующего дня. По меньшей мере на это нужно было тринадцать часов. Следовательно, ночь наступала после восьми часов, остальное время было уделено дню. Пять часов на ночь, и восемь на день.

Мы зашли обратно в скалу. Он присоединил к себе что-то похожее на проволоку, чем он не был, и загорелся свет. Я понял, что наша энергия могла обеспечить нам уютную жизнь, мы могли даже придумать магнитофоны, добывать руду, создавать материалы, слушать музыку, но нам этого не нужно было по одной простой причине — мы могли слушать любую музыку в любое время, прямо у себя в головах, или через встроенные колонки на груди.

Меня не унимал вопрос. Как время сделало так, что я из прошлого оказался в настоящем, где был я. Меня ломало изнутри в поисках ответа, но логичного ответа, которая утраивало бы меня, не было. Если верить закону, что все галактики имеют свои физические законы не подчиняющиеся одному и тому же, что и в других, можно прийти к выводу, что здесь существует волшебство, никак иначе.

Но никакого волшебства не было, и логика могла помощь в любом деле. И моя, как бы так сказать, могла дать фору любому, ведь во мне и в моём дампе памяти были воспоминания миллионов докторов наук, учёных, врачей, философов, обычных людей, мысли включающие в себя домыслы на грани фантастики, а значит то, что мне могло помочь решить этот вопрос, было во мне. Нужно было лишь найти недостающий фрагмент мозаики, позабытый уголок мысли, где спрятано это объяснение.

— Как ты оказался здесь?

Я знал, что он ответит, но решил, что он ответит по-другому. А он ответил как и раньше, или впервые? Впервые, полагаю. Он ответил, что не помнит. Ячейка памяти, что отвечала именно за ту часть, за часть, которая отвечала бы на вопрос «откуда?» и «когда?» были утеряны, и это должен был найти я. И найдя ответ на этот вопрос, я мог бы привезти сюда людей, хоть на миг, всего на миг, привезти тех греноидов, которые не были сломаны и бракованы, как я — создать новую жизнь, новую утопию для людей. Новую землю. Родить детей, клонировать человечество, спасти, показать миру, что и люди могут чего-то в этой вселенной достичь, кроме войн и уничтожения друг друга и своей планеты. Неужели это займёт целых семьдесят тысяч лет, и цель достигнута не будет никогда? Сколько веков уйдёт на то, чтобы привезти греноидов сюда, а сколько, чтобы их найти. Они могут быть в любой части вселенной, на любой планете, на любой галактике, куда мне не добраться, где угодно, где меня нет.

Он не был многословен. Я глупо полагал, что те века, что он скитался здесь в одиночестве разговорят его, но я ошибался, это же я — мне приносило удовольствие витать в облаках, прямо у себя в голове, отвечать на вопросы, на которые не было ответа, придумывать новые миры, новые решения и задачи. А всё, что он спросит у меня, он уже давно знает, ничего нового не получит, он знает себя, как облупленного, также, как самая большая луна делает оборот вокруг планеты за тринадцать часов, пять из которых ночь.

Я вышел один. Он остался внутри. Ему даже не нужно выходить, чтобы знать, что я планирую, о чём думаю и что хочу сделать.

Но о таком он вряд ли вспомнит, ведь в дампе памяти о том, что я делал сейчас ни слова. Мне, как греноиду, как и полагается любой вещи, что не может дышать, не страшна вода, не страшна, что она замкнёт мои узлы и провода, мы защищены так же сильно, как солнце защищено от нападения комара. По крайне мере так написано в нашей инструкции по эксплуатации.

Что же мне терять, кроме себя, ничего. Мне было интересно, что же хранит вода из мяты под собой, что она скрывает глубоко в себе, в недрах себя, на дне. И я поплыл вниз, словно лягушка, что застряла в трясине, отталкиваясь от желеобразной воды.

Я увидел тьму. Тьма звала меня к себе. Я слышал голос, словно через него вылетал и влетал ветер, он гудел, мигал, пульсировал, как прожекторы на дискотеке. И я поплыл вниз. Оно начало меня тянуть. Передумал. Но было уже слишком поздно. Рыб здесь не было. Ничего не было. Одна тёмная дыра в самом внизу, на дне океана. И меня туда засасывает.

— Я не хочу умирать.

Вода меня не услышала. Тьма была жестока к отношению ко мне. Как и все мыслящие и разумные виды организмов, коим я являлся, мыслящим, разумеется, меня пугала смерть. Но то, кем я был, металлом, грудой железа, и гравитация, что играла роль не в мою сторону, тянули меня вниз. Словно огромный кашалот разинувший пасть, хочет меня проглотить, прожевать и убить.

— Не хочу.

Но тьме было всё равно, что я желал и когда этого хотел, и она меня проглотила.

Меня закоротило. Такого не было раньше никогда. Я услышал голоса. В голове снова затрещало. Я чувствовал на лбу тепло, что-то сгорело. Да. Это был дамп памяти. Какая-то часть меня сгорела. Я открыл глаза. Передо мной сидел старик. Он держал в руках отвёртку и прикручивал пластину к моей голове. Я вздрогнул.

Этот миг. Я помню этот миг. В этот миг я родился.

Этот миг был самым волнующим мигом в моей жизни, день, когда я увидел того, кто меня создал, и впервые полюбил, впервые увидел мир, почувствовал, и начал осязать запахи и вкусы. Лоб всё ещё теплился под пластиной. Люди наверняка не знали об этом, наверняка, иначе создали бы меня заново. Они не знали, что я не мог родить дитё, ничего они этого не знали, ведь репродуктивная часть моего тела тоже была повреждена переходом через «рот кашалота». Но они знали лишь сегодня и сейчас, они не знали, что было до того, как я проснулся. Для них я только родился на свет.

Ещё несколько минут я помнил, где и кем я был, потом память сгорела и в меня загрузили базовые знания о мире людей и человечества.

Если бы я знал, что дыра вернула меня в этот миг, я бы не скитался семьдесят тысяч лет по пустынной планете. Память была утеряна и мне, как и полагалось временному сдвигу, нужно было повторить всё с самого начала — вернуться на планету и снова и снова рождаться заново.

В мире людей этот день называли «день сурка», когда одни и те же дни повторялись снова и снова.

Люди создали нас, чтобы помощь выжить человеческому виду, чтобы их вид выжил на далёких планетах, в других измерениях времени, галактиках. Нас назвали греноиды. Мы были андроидами. Мы чувствовали и умели думать, смеяться и любить, испытывать боль и сожаление. Постойте, где-то я это уже слышал… я помню, нет, моё сознание помнит об этом. Интуиция? Нет.

Нас отправили в космос, люди наблюдали из крейсера откуда нас выкинули, они развернулись и пошли спать, дети, которых мы растили годами. Они постарели и наконец, погубив своё здоровье, проживают последние годы существования.

Стойте. Я точно помню этот миг.

Мы прожили сотню лет, проплывали мимо сотен тысяч планет и преодолели миллионы километров, казалось надежды нет, а потом…

Я говорю вам, этот миг уже был. И вдруг… как вдруг стало тепло. Моя голова стала теплее на пару градусов, космос стал теплее на несколько градусов? Нет. Это я стал тёплым, значит, что-то происходит.

Моё тело кувыркалось по вакууму, меня било со стороны в сторону, меня тянуло и разделяло и снова собирало обратно. Я был пластилином, которую разделили и слепили обратно. Стало горячо, и вдруг, меня потянуло назад. Белая, совершенно ни на что не похожая субстанция, как… молоко, точно, никак иначе, как молоко в космосе, оно тянуло меня. Молоко развернуло меня и швырнула обратно в космос, с такой силой, что планеты исчезали в полосе, превращаясь в одну белую ленту.

Я ударился. Проснулся. Меня откинуло куда-то вниз, потом вверх, и снова вниз, и с грохотом я упал на песок. Небеса затянуло облаками. Надо мной горели три солнца и вращались семь лун. Этот мир, какой он необычный. Земля задрожала, и я увидел гору направляющуюся в воду. И вспомнил, я тут был. Был. Я побежал вниз, чтобы найти себя, я ведь помню, помню, что был здесь когда-то.

Добежав до места, я никого не встретил, и упал на землю. Семьдесят тысяч лет, три месяца и восемь дней. Столько мне нужно было ждать. Первые три тысячи лет прошли на том, что я лежал на песке, и возле меня летали птицы и бегали звери, по воде проплывали горы, меня закапывали и выкапывали, меня пытались съесть, тащили в пещеры, топили в воде, я лежал неподвижно. Другого выбора не было. Потом мне стало скучно, в голове столько вселенных кружили, и в одном всего, был я, на самом бесполезном, на самом глупом какой может быть, которую никто и никогда не найдёт.

«Пёс» грыз мою руку, и мне надоело лежать без дел, я схватил его и выдернул ему конечности и съел. С одной стороны, мне, как андроиду, у которого пусть и был желудок, незачем было есть, но эту возможность я имел. Люди создали этот отсек, чтобы я мог добывать еду и кормить им детей, которых бы родил. Не оставаться же тому, что было создано без дела. Еда бултыхалась внутри меня, когда я карабкался на гору, когда сражался с птицами, когда топил их в желатиновой воде. Когда из меня начали лезть мухи, а казалось бы, откуда им там быть, я понял, что и тут, могут быть те же самые насекомые, что и на земле, и это не просто так, нет. В моём желудке, как и в желудке обычного среднестатистического человека имелись микробы, бактерии, что отвечали за переработку еды в отход, они заставляли еду гнить и разлагаться, именно с этим мне и пришлось столкнуться у себя в животе.

Казалось бы, всего лишь гнилая еда бултыхающаяся в желудке, но эти… микробы, да, они были способом создать нечто новое на этой планете. Стать родителями сотням мух и тараканов, червякам и прочей живности, грибов, к примеру. Я, будущи не репродуктивным, мог создать, пусть и не человека, но жизнь. Вторую часть, двадцать тысяч лет, я занимался выращиванием бактерий и созданием мух. Конечно, сперва они все вымирали, потому что не могли привыкнуть в атмосфере, а потом пришёл успех. Родились мутанты, что могли не только летать и выживать, но и порождать себе подобных отдельно от моего желудка. Сколько тысяч животных этой планеты было уничтожено прежде чем мне удалось создать экосистему планеты, животный мир суши.

Когда тело начало ржаветь и покрываться царапинами, мне пришлось создать себе одежду из кожи тех немногих существ что здесь жили. Их мех, кроме всего прочего, выделял жир, который был необходим мне, как вода, чтобы смазывать суставы ног и рук. С этим я справлялся лучше всего. Пусть чувство омерзения и присутствовали во мне, отврат вызывал какое-то щекотание в области горла, я привык к виду зелёной и синей крови, и кишкам, что выползали из тела зверей.

Потом я вскарабкался на гору, в последствии ставший моим домом. Как полагается всем добро и благочестивым людям, пусть, которым, к сожалению, я и не был, нужен был дом, чтобы справлять нужду — нужду во сне и наскальной живописи. Гора не была против. Из покон веков, полагаю, на нём жили звери и птицы и он не был против, как не был против и меня, куда более послушного и разумного вида существ, который не вырывал плоть из его спины.

В том доме я провёл ещё несколько тысяч лет, выходить наружу, чтобы видеть рассветы и закаты, которых здесь не было, надобности не имели. Я исколесил весь мир, точнее, исколапил весь «земной» мир. Лап горы я не видел, но полагаю, гора была что-то на подобии улитки. Она ползла себе и ползла, а что ела, не знаю, но облака появляться стали реже, не чаще раза в десять годов.

И настал тот день. Тот самый, когда сюда должен был прибыть я, тот, что был из настоящего, но из будущего, прошлого меня. Всё слишком сложно. Я вышел из горы, солнце меня слепило, ветер подымал мою одежду, и я потопал по песку на то место. Ведь я знал, что гора будет в положенном месте в положенное время. Он стоял посередине песка и черпал воду из океана. Он смотрел на небо. Потом попрыгал, и медленно словно лист упавший с дерева, упал на землю, несколько раз сделал вдох. Со стороны это выглядело ещё смешнее, чем было на самом деле. Первый раз. К нему подбежал «пёс» и начал прыгать, но увидев меня сразу же убежал прочь. Может быть мой запах отличался от запаха того, кто стоял у океана, потому «пёс» и испугался, ведь не мало его сородичей мне пришлось убить за время прибывания здесь.

— Ты прибыл, значит, их нет.

Так я сказал. Я помню эту фразу, словно вчера. Я имел ввиду дампы памяти, значит они были утеряны и сломаны. Но он ещё не знал этого.

— Я ждал, — очень долго ждал, что почти потерял счёт времени и начал сходить с ума от одиночества, но мы одиноки были вместе, — Сколько ты здесь? Несколько дней? — подарил ему дамп памяти, который он скопировал и вернул обратно.

— Часов, — ответил он, но это я тоже уже знал.

Мы направились к горе, как и запланировано было временем.

Я сидел здесь, прямо у стола, когда он вышел и я его больше не увидел. Никогда больше.

Сегодня… двести сорок девять тысяч лет с тех дней, когда он исчез. За это время мух стало так много, что они сжирали зверей на суше, всё ещё живых. А потом стало так, что им нечего уже было есть. Что вскоре, вскоре они все вымерли, а из их тел выросли грибы и разные виды деревьев, которых я никогда и не видел на земле. Они росли вбок, как-то необычно.

В тот день, в конце своего последнего восьмичасового дня, мой лоб грелся больше обычного. Я ударился лбом об стену, чтоб унять звук в голове и меня снова закоротило, закоротило так сильно, что я упал и потерял сознание. Раньше я никогда не терял сознание, ни разу за триста тысяч лет.

Моё сознание улетело глубоко внутрь моего квантового мозга. Я вспоминал. И я вспомнил. Я увидел стену. Она была большая, как тысяча стен друг на друге. За ним что-то скрывалось, что-то очень важное. Стена начала крошиться и рухнула. И я увидел… на меня смотрел старик.

— Так нужно, — сказал он, закрывая пластинку у меня на лбу. Я был за той пластиной и смотрел на него, как через намыленный объектив, — Ты спасёшь всех нас, когда-нибудь.

— Всё готово, он готов к миссии, — сказал старик, и меня включили. Я помню этот миг. Этот миг был тысячи сотен лет назад, и этот миг был сегодня тоже.

Меня откинуло назад, и я вспомнил и чёрную дыру, что была под океаном, и про старика, что создал меня, и свою миссию по спасению, которую старик вложил в меня и закрыл от меня самого, и все те дни, которые я проводил с детьми. Я проснулся новым греноидом. Таких больше нигде не было. И я узнал, что создан был браком неспроста, и неспроста я не слушался команд, и неспроста всё это вокруг меня крутится.

Встав, я увидел отражение на стене. Это был старик, он улыбался и кивал. Потом он развернулся и стал облаком дыма.

Выйдя из своего дома, которые люди именовали те места где они жили и справляли нужду, я пошёл в сторону океана. Раньше, скажете вы, не мог ли я пойти вниз, к дыре, но я ходил, дыры там не было. Никогда. За исключением тех дней, когда я туда не ходил.

Когда я заплывал в воду, мне стало спокойно. Я вспомнил всё, что забыл, на резервной части воспоминаний, всё это время, всё это время я думал, что создан быть мёртвым и никого не спасти. Но сейчас я думаю, что кроме меня никто и не был способен спасти человечество.

За те годы, что греноиды преодолевали барьеры времени и пространства, сумели найти планеты для жизни, эмбрионы погибли бы, об этом знали и люди, что отправили их. Они отправили их, чтобы дать надежду тем ещё живым людям, которые верили, что умрут, но учёные давали им повод думать об обратном, что люди выживут, что их вид будет жить ещё миллионы лет, как жили динозавры до них, и будут жить ещё какие-то цивилизации после них.

Когда я доплывал до чёрной дыры, во мне проснулись воспоминания давно минувших дней, когда старик говорил со мной, как с равным. Он, и все другие учёные, придумали греноидов, чтобы люди жили с надеждой, они даже внедрили в греноидов мысль о том, что они совершают благое дело во имя спасения человечества. Греноиды верили. Но прилетев на свою планету они найдут лишь способ умереть, и пустую ячейку репродукции. Они открыли чёрную дыру давно, ещё до того, как создали их, и чёрная дыра была их спасением, их шансом выжить. Они годами высчитывали расположение той дыры, чтобы именно я попал туда. Они отправили меня в космос, зная, что самой тяжёлой ношей будет выжить мне, мне и никому больше. Они, когда выпускали нас в вакуум, смотрели не на всех нас, а только на меня, и улыбались они только мне. Знали бы все эти греноиды об этом, они умерли бы от горя.

Они жили и существовали зря, понапрасну пожертвовали собой, чтобы дать надежду, напрасно высадились на планеты, заранее считавшимися никогда недосягаемыми людьми, а потом, старик сказал, ели бы не одно но.

Я возвращался к старику три раза, и он всё вздыхал в то время, но тогда я ещё не знал, что старик загородил дамп памяти сам, что загородил информацию во мне сам. В ней была и другая информация, информация о том, чтобы я назвал код, который активизирует послание из будущего, послание, что поможет старику найти выход в открытое море. И, выходя через «рот кашалота» я назвал его ему.

— Вход открыт.

И старик уронил отвёртку. Он уронил его и сам упал на колени, и заплакал.

— Все эти попытки, раз за разом, раз за разом…

И я понял, что и он был в петле времени, в петле, которую они сами и создали. Все эти сотни тысяч лет, старик верил и делал, всё это время, триста тысяч лет он ремонтировал меня, чтобы однажды я смог сказать одно лишь единственное слово, которое надежду превратит в реальность.

В тот день, крейсер был полон людей. Люди плакали и радовались, заводы остановились, океаны больше не принимали отходов. Когда-нибудь люди ещё вернуться сюда, может сотню тысяч лет спустя, может миллионы, и земля станет новым домом, чистым, как когда-то, а заводы и всё то, что губило планету — исчезнет.

Всех греноидов выпустили в космос. Я тоже улетел. Они извлекли из меня всю информацию о той планете, всю информацию из тех греноидов, которые до сих пор не были в курсе событий, и мы устремились обратно по намеченным местам, в намеченные планеты и созвездия.

Я стоял уже у океана и ждал их прибытия. Крейсер показался триста тысяч лет спустя, как я прибыл. Он поднимал воду высоко вверх. В тот день я должен был, как и обычно спрыгнуть в воду и нырнуть в чёрную дыру. Так должно было бы быть, если бы стены разума не рухнули. Они прибыли сюда, всего миг спустя, как отправили меня сюда, но для меня прошло несколько тысяч веков.

Они поднялись на сушу. Здесь был кислород. Они сократили путь до конечного пункта и оказались здесь, в самой близкой от обитаемой планеты, кроме моей. В тот день, луна уже обернулась вокруг планеты, гор уплыл по воде вниз, облаков стало гораздо больше, они забрали меня и мы снова улетели. Всего три месяца лёту до планеты клона земли. Вода, кислород, барьер от радиации, деревья, звери и всё то, что было у нас, только они были чуть отличными о нашего, могли иметь шесть лап или семь глаз, могли иметь рост десять или сантиметр.

И люди в тот день выжили. Триста тысяч лет спустя. Но в этот единственный миг. В миг, когда дамп памяти сгорел.