Дампир: Право на жизнь

Выдержка из Мирного Договора между Людьми и Вампирами, пункта 17 - Жатва.

Жатва - результат соглашения Людей и Вампиров.
Жатва - один из основополагающих пунктов Мирного Договора, в результате которого Вампиры не трогают людей, а люди добровольно выделяют индивидуумов для пожизненного донорства крови вампирам. (Трэллы).
Жатва проводится раз в год.
Количество арен для Жатвы строится сообразно городу и количеству вампиров в нем.
Жатва проводится в каждой школе (начиная с 16 лет ученика). В каждом послешкольном учебном заведении.
В каждом административном районе города присутствует своя арена для взрослой жатвы, в которой участвуют те, кто окончил обучение где-либо.
От Жатвы освобождаются лица младше 16-ти лет, женщины любого возраста, родившие и воспитывающие (воспитавшие) хотя бы одного ребенка, мужчины, имеющие ребенка младше 16-ти лет. Лица, старше 50-ти лет.
Жатва заключается в процессе испытаний между участниками.
Суть испытаний может меняться по желанию наблюдателей (вампиров) на каждой арене отдельно.
В конце испытания один мужчина и одна женщина, показавшие худшие результаты, становятся Жертвами Жатвы и отправляются в нижний город к вампирам, где из них сделают "Трэллов" - добровольно-принудительных доноров крови для вампиров без права освобождения.
Протяженность жизни Жертвы Жатвы в роли трэлла составляет в среднем 8-14 месяцев.
Вампиры не сообщают, что делают с телами жертв жатвы после смерти.

Я рожден был ночью,

В час молитвы волчьей,

В темном логове зверей…*

 Стемнело. Несколько серо-синих квадратов светились над головой – последние куски неба посреди бетонных платформ вторых и третьих жилых ярусов. Город давно не здесь – город там, наверху. Живой город, настоящий: Солнечная Москва, полная живых людей, уверенных в своём будущем. Будущем, защищённом серебряными решётками, ультрафиолетовыми панелями, солнечными батареями, ионизаторами воздуха. Сигнализацией, Ночным Дозором, охраняемым периметром.

Внизу уже не город – Дно. Грязь и тьма. И вонь. Как бы не боролись с этими тремя составляющими Дна местные жители – грязь и вонь, и тьма всё равно уверенно захватывали территории – улицу за улицей, квартал за кварталом. Грязь и вонь спускалась от Верхних. Грязь и вонь поднималась из коллекторов вместе с дикими «красными». Не спасали тщетные усилия жителей Дна, не спасал рвущийся вперёд прогресс с его технологиями – толку от призывно мигающих неоновыми огнями торговых автоматов – стоящих тут и там, и даже иногда разъезжающих по тем улочкам, что остались проезжими – бестолковый робот не спасёт тебя от вампира.

Вот, кстати, интересная мысль – почему? Почему бы не вооружить такого робота-автомата хотя бы парой брызгалок с бутылями просеребрёной воды? Какой-нибудь сеткой серебряной, чтобы под нее забраться было можно?

Даниил Митрофанович Смирнов, сварщик 4-го разряда, осторожно шагнул в темень окраинной улочки в технической зоне, продолжая обдумывать эту важную мысль.

Что тут думать? Чьи это автоматы? Чья техника сплавляется на Дно, снова и снова – ещё исправная, но уже потасканная, без лоска, так сказать? Кланы, чтоб их, прости Господи. Вампирские кланы нелюдей, элитные кланы других нелюдей, которые, вроде, люди, но давно продали души кровососам за деньги и мнимую безопасность. Якобы – для всех, но по факту – для себя и своих детишек. Им лишние меры безопасности глаз режут. Бередят эстетические чувства. Нужны навороты – ставьте сами, крутитесь. Ваши детишки – не наши детишки, детишки со Дна – это так. Часть системы выживания. Выжил – молодец, продолжишь людской род, кормящий кровососов. Не выжил, пошел на корм «Дикому» вампиру? Ну, извини – естественный отбор. Слабые род не продолжают. Слабые дадут меньше крови на Жатвах. Сильные отобьются, сильные найдут способ – осиновые колья, святая вода, серебро – во что уже только не поверишь, лишь бы беду от себя и родных отвести. Только серебро, опять же – где его теперь достанешь, настоящее? Чтобы любого упыря – с пары тычков – да на тот свет? Прииски давно захвачены, засекречены. Запасы распределены между элитами. А на Дне и дешёвые сплавы сойдут, так? И святая молитва, ею одной и живы пока что.

Кол у Даниила был – но что толку? Когда новый был, им ещё можно было хорошенько покалечить какого-нибудь молоденького вампирёнка. А пока напыление не облезло, им и припугнуть можно было – пару раз эта железка спасала Даниилу жизнь. Но давно пора обновить, не кол, а чёрте что. Смех один.

Вот только не смешно совсем. Сквозь пыльные окна родного цеха виднелись синеватые вспышки сварки – кому-то из бригады повезло ещё меньше. Семёныч, скотина, прости Господи, нагрузил работой под завязку, а сам слинял ещё до вечера. А Даниилу теперь ковылять окольными путями да задворками. Где на цыпочках, где пригнувшись. И постоянно озираясь – больше для успокоения. Фонари в промзоне почти не светят, но бережёного Бог бережёт.

Сначала постоял у старых складов ГСМ и напряжённо послушал гулкую тишину: не проскрипит ли битое стекло под чьими-нибудь ногами. Его тут словно нарочно рассыпали – каждый шаг отдаётся характерным хрустом.

Тишина. Звучно проревел мотор машины вдалеке и снова – ничего. Теперь главное – обойти это самое стекло с наименьшим шумом. Шаг, другой, гравий шелестит, стекляшки перекатываются. Рука сжимает кол, глаза рыскают в темноте, губы беззвучно слова молитвы перебирают.

Если ты видишь вампира – то он уж точно тебя видит. Жаль, в обратную сторону это не работает.

Дальше – по старой узкоколейке от заколоченных ворот склада – до дороги. В меже между рельсами с весны стоит вода – тоже хороший индикатор. Даниил присел возле путей и вгляделся в спокойную чёрную гладь. Рыжее пятно одинокого фонаря за забором отражалось совершенно неподвижно. Ни ряби, ни волн, ни подозрительно плеска. Путь свободен, но надолго ли?

Даниил прошёл по рельсе, стараясь неслышно переставлять ноги. В конце пути виднелся спасительный свет, но в то же время он мог и погубить. В темноте хоть был шанс спрятаться, а освещённую улицу, пусть и неширокую – пойди, перебеги.

Резкий порыв ветра ударил в спину. Даниил качнулся, нога чуть не соскользнула в лужу. Отпрыгнул в сухие заросли прошлогодней травы у забора, пригнулся, задержал дыхание.

Ветер. Обыкновенный ветер. Холодный, гнилостный. Всколыхнул застоявшуюся вонь, прошелестел сухостоем и умчался дальше. Даниил вылез из зарослей, и, соблюдая всё те же предосторожности, добрался-таки до ворот. Цеха остались позади, это хорошо. Впереди спальный район. Плотная застройка, к тому же сверху проходит одна из магистралей Верхних, по району натыкано полно бетонных опор. Есть где прятаться запоздалому путнику. Есть где устроить засаду на одинокого гуляку. Даниил внимательно оглядел улицу. Запруженные мусором тротуары. Разбитый асфальт, заросший грязью. Старенький «москвич» без дверей и колёс, как всегда – у обочины, врастает в землю вместе с соотечественниками.

«Старенький москвич» – это, в общем, про всех, кто застал первые Жатвы и нашествия Диких. Про тех, кто переплавлял столовое серебро в колья и пули. Про тех, кто втирает в кожу шеи и рук ляпис, перед тем как выйти на работу. Про тех, кто гниёт в этом мусоре и беспросветном отчаянии. В городе, который почти не помнит солнечного света.

Вокруг ни души, можно рискнуть и добежать до угла дома напротив. Протиснуться в подворотню, перегороженную необъятной опорой. Она вся мокрая, сверху что-то протекает. Дождь у них, там, что ли?

Задрал голову, вгляделся – нет, не видно. Только слышен далёкий гул магистрали – верхним хорошо, верхние могут до утра променады устраивать, верхняя Москва не спит – может себе позволить. А Донные улицы вымирают по ночам – то фигурально, то буквально…

Несколько осторожных шагов до подворотни – оставалось мужчине, как навстречу ему донёсся глухой стон.

Даниил замер. Обмер практически, резко побледнев и похолодев, на лбу только капельки пота выступили, да вспотела ладонь, сжимающая кол, практически бесполезный…

И тут же с правой стороны улицы докатился рёв моторов, угрожающе нарастающий, да показался свет мигающих проблесковых маячков да прожекторов.

Даниил отшатнулся к забору и вжался в шаткую оградку – только б пронесло, только б пронесло…

Рёв и свет приблизились, не оставляя сомнений – сюда едут.

А мужчина всё вглядывался, напрягая немолодые уже глаза, в подворотню – откуда стон был слышен. И дождался. Резко выросла скособоченная фигура у стены дома, подсвечиваемая мигающими лампами. На мгновение окатило Даниила Митрофановича холодом и ощущением жуткой жути противоестественной, опасной… Накатило и ушло – тварь метнулась в противоположную спешащему Дозору сторону и через секунду исчезла. А спустя ещё четверть минуты промчался мотоциклетный отряд охотников за вампирами – оглушая моторами и ослепляя лампами. Даниил лишь надеялся, что раз уж его – подслеповатого человека, так «повело» от всей этой кутерьмы, то тварь сатанинская, которая зрение и слух более острый имеет, совсем себя худо почувствовала да и попалась Ночному Дозору-то. Ууу, вражина, кол ей в темя.

Вдыхая и выдыхая, Даниил Митрофанович понемногу приходил в себя, и уже, было, двинулся к подворотне, как снова донёсся оттуда стон. Вздохнув, пошёл потихонечку на звук. А толку торопиться? Коли Дикий напал – мало чем там помочь можно. Не священник Даниил – грехи отпускать, да и тяжело ему смотреть в глаза умирающим от когтей вампирьих – что он им сказать может? Что просрали они город свой, да и мир тоже, и жизнь несправедлива, и ничего тут не попишешь? Глупость какая…

Глаза к темноте попривыкли, и различил он на мощёном пятачке подворотни силуэт – хрупкий, полураздетый, скорчившийся в комочек – девушка.

У Даниила дрогнуло сердце – самого дочка дома ждала.

- Ох, грехи наши тяжкие, бедная… - пробормотал мужчина, опускаясь рядом с жертвой. И знал, что ни чем не помочь, но прихватил осторожно за плечи да попробовал приподнять девушку. Та застонала громче, но глаза были закрыты – без сознания. Шея погрызенная вся, как и руки, и бока. Сдерживая панику, Даниил осматривал девушку и понимал – не помочь, не помочь… А та вздрогнула, тело сжало спазмом, потом расслабило, руки, которые она к груди и животу прижимала, опустились, и разглядел мужчина, что так усиленно пыталась закрыть жертва и руками и коленями.

Девушка была беременна.

- Ох ты ж… - не сдержался Даниил и снова растерянно замер. – Вот оказия-то… Господи, помилуй, да как же… - Он огляделся, но на помощь звать побоялся. – И телефона-то нет у меня… Господи, Боже, испытываешь меня, грешного…

Осторожно принялся ощупывать он живот, ни на что и не надеясь, в общем-то, но нажав сверху посильнее, почувствовал отклик – и не мог не узнать этот тычок – пихнулся ножкой младенец, живой ещё, пока мать дышала – и он дышал, видимо, крепенький…

Закрыл глаза, помолился. Решительно достал из кармана ножик небольшой, сапожный и, не давая себе времени на раздумья и испуг, принялся осторожно разрезать живот. Девушка уже не стонала, да и крови из раны почти не выступало – видать, знатно её кровосос обескровил. Этак и младенец не дождётся рождения, помрёт, без подпитки-то. Отбросив последние сомнения, Даниил Митрофанович постарался разрезать побыстрее, одного лишь боялся – как бы младенца внутри не порезать. Закончив, погрузил руки вовнутрь, нащупал маленькое тельце и осторожно потянул. А что дальше – то ему было мало ведомо. Вроде бы доктора за ножку поднимают да по попке шлёпают – чтобы лёгкие, значит, продрались у новорождённого, чтобы сам задышал. Но сам поднимать хрупкое тельце побоялся – махом обрезав пуповину подальше от пупка – близко боялся, прижал к себе малыша одной рукой, второй дёрнул подол остатка платья матери, завернул, повернул на бочок ребёнка и осторожно похлопал по спинке.

Не заорёт – страшно. Заорёт – тоже страшно. А делать нечего.

Но младенец лишь чихнул и закряхтел тихонечко.

Прижимая к себе ребёнка, он снова присел рядом с матерью и пощупал пульс – мертва. Осторожно убрал с лица волосы, пытаясь рассмотреть черты.

Красивая. Хотя, все они в темноте красивые, но эта вроде и правда, красивая. Молодая. Накрашенная уж больно вульгарно, да и платье явно не для прогулок по Дну. Такое и при свете дня не оденешь, не говоря о ночи. Ясно всё с девицей. И профессией её. Нагрешилась, вот бог и наказал.

Но дитя невинно. Дитя не виновато, что мамаша непутёвая. Посмотрев на малыша, Даниил Митрофанович увидел, что тот открыл глазки и внимательно смотрит на него. И показалось ему, что глазки младенца немного светятся. Но сколько не вглядывался – не было до конца понятно – то ли светятся, то ли сами такие светлые, то ли блик какой откуда-то падает… И красив был малыш так, как не должен быть красив новорожденный – те обычно сморщенный, красненькие. Или желтенькие. Или синюшные, если здоровьем плохи. Что говорить – он у жены на родах присуствовал, дочку народившуюся сам первый на ручки брал – видал. Другое дело – что для родителя свой ребенок завсегда других краше, но и объективность никто не отменял – сморщенная она была, худенькая, орала – личико кривила.

Младенец неизвестной девушки пол имел мужской и был пухленький, розовенький, весь такой, как с картинки. Или как с икон про богоматерь…

Впечатлившись, Даниил Митрофанович прижал малыша к себе, обернул сверху полами куртки да поспешил домой.

«Ох, неспроста ты мне послан, мальчик мой. Камаэль ты, дитя мое. Гнев Божий…»

*Слова песни «Антихрист», группа «Ария»