Дар Элиона

В эпоху Четвëртого Легендарного Магического Столкновения одним из немногих оплотов спокойствия оставалась деревушка Лиандар, расположенная на границе земель горных эльфов и Светопоглощающих Глубин, населяемыми дроу. 

Эта деревня жила в ритме, заданном не солнцем и луной, а биением сердца древнего леса. Лиассары, её жители, были плотью от плоти этого сакрального места. Их кожа отливала мягким зелёным оттенком молодой листвы, а в глазах мерцали золотистые искры, словно солнечные зайчики на лесной подстилке. Их магия не была эффектной, как у драконов, и не была такой же изящной, как у эльфов, наоборот, была мягкой, обволакивающей и практически незаметной. Она проявлялась в том, что хлеб в этой деревне никогда не черствел, колодцы не иссякали даже в засуху, а болезни обходили жителей стороной. А всё потому, что магия лиассаров была самой жизнью. Старейшина Вэрин, чья борода напоминала седой курчавый мох, учил: «Наша сила — в сохранении, в любви к миру и ко всему, чем он богат. Мы — шов на ткани мироздания, и мы обязаны его хранить».

Десятилетний Элион, сын травницы Илании и дровосека Каэла, также был воплощением этого мира. Его дни проходили в сборах кореньев под присмотром матери, в изучении языка птиц и в беззаботных играх с соседской девочкой Лирой, чей смех звенел, как родниковый ручей. Его мир был соткан из запахов хвои, мёда и влажной земли, из шепота листьев и песен матери у очага.

Ритуалы, проводимые лиассарами, были необходимы для приведения в состояние баланса магической основы этого мира. В местах, где энергии скопилось чересчур много, ритуал помогал развеять, разредить давящий фон. А там, где магия по каким-то причинам слабла, давала сбой, сила, высвобождаемая обрядом, вливалась в местные магические потоки, латала их, укрепляла. Эти обряды были словно подорожник на ранах ткани самого мироздания. Они призваны были хранить баланс.

Но всё изменилось с приходом в Лиандар бесчувственных воинов — винтарго.

Они явились на рассвете, в канун дня равноденствия, не просто не нарушив сонной тишины, но словно подавив её своим присутствием. Эти существа в два с половиной раза выше человека, обладали телами, высеченные будто из тёмного гранита, способными поглощать свет и тепло. А глаза на широких скуластых лицах сверкали ледяными синими щелями и внушали ужас своей колкой холодностью. Их магия могла быть сравнима с грубой физической силой: резкая, тяжелая, смертоносная…

Сначала, явившись, они, не встретив сопротивления, по-хозяйски заняли лучший дом — дом старейшины. А следующим днём начали вырубать Священную Рощу — место силы лиассаров. Каэл, могучий и добрый, хоть и не мог противостоять силе воинственной расы, но всё же попытался их остановить. Он встал на пути гиганта, удерживая увесистое полено, на манер отгораживающего барьера.

— Это наша жизнь! Вы не можете просто так взять и всё уничтожить! — крикнул он.

Педставитель расы винтарго даже не взглянул на храброго лиассара. Ленивым движением ладони он создал вокруг того сферу сдавленного воздуха. Раздался глухой, влажный хруст. Каэл рухнул, не успев издать ни звука, со вдавленными внутрь рёбрами. Это проявление силы давало понять, что любая помеха, какой бы она ни была, будет устранена. Холодно, эффективно, безэмоционально. Во имя одним винтарго известной цели. 

С того дня деревня замерла в параличе ужаса. Воины возводили чёрные базальтовые обелиски по периметру, вбивая их в землю одним ударом кулака. Они конфисковали всю еду, оставив жителям жалкие крохи. Перенаправили ручей для своих нужд, и пленëнным местным ничего не оставалось, кроме как собирать дождевую воду или пить из грязных луж. Лиассары, чья вера не приемлела насилие, могли только с горечью смотреть, как погибает то, что им было дорого. Они пытались делиться силой с лесом, чтобы тот залечивал раны, но магия Винтарго выжигала всё живое вокруг их построек, оставляя после себя мёртвые, каменистые пятна.

Элион забыл, что такое смех. Он видел, как отец, бледный и бесконечно уставший, метался в горячке на своей постели. Видел отчаяние в глазах матери, которая день и ночь готовила снадобья, не приносящие облегчения. Его собственный дар, едва ощутимое чувство единства со всем живым, теперь был источником смутной тревоги. Он чувствовал, как стонет земля под весом обелисков, как хочет очиститься, сбросить этот груз, но не может.

***

В один из дней, который ничем не предвещал ещё большей беды, чем та, что уже обрушилась на деревню, Илания возвращалась с поляны, где тайком собирала календулу для отваров. В её корзине лежали лишь жалкие былинки, которые в спешке и скрытности удалось отыскать поблизости. Проходя мимо амбара, она замерла, едва заслышав скрежещущие голоса. Двое Винтарго, стоя спиной к ней, обсуждали что-то у пустой повозки.

— …после полудня выдвигаемся. Окончательная проверка займёт ещё около часа. Потом можно приступать к наполнению. Калхар доложил, что разведка армии дроу замечена в двух лигах от леса. Как мы и предполагали, они пройдут здесь.

Другой воин, что был поменьше, зловеще рассмеялся:

— Они встретят тут собственную смерть, глупцы. Отменная выйдет ловушка!

Первый же, тот, что был выше, плечистее и с жутким шрамом перечерчивающим левый глаз, резко, настороженно обернулся. Его взгляд скользнул по амбару, но он не заметил Иланию, всем телом вжавшуюся в тень и, которая, кажется, забыла, как дышать.

— Ты бы не орал так. Местные — ключ. Обелиски заряжены выкачанной магией жизни из этой земли. Для рывка, для захвата и мгновенного умерщвления цели нужен катализатор. Их жизненная сила. Вся. Разом. Будешь так кричать и они услышат, разбегутся, как муравьи.

— Далеко не убегут, — хохотнул его собеседник, но уже и правда тише. 

— Готовься. Скоро всё закончится.

Сердце Илании заныло под нависшей угрозой. Она не поняла всех магических тонкостей, но поняла суть: их, её семью, её народ, собирались убить, чтобы зарядить оружие для чужой войны.

Она осторожно, как можно тише, отошла от амбара, а затем побежала так быстро, как только могла.

Элион сидел, прижавшись лбом к грубому дереву стола, когда входная дверь отворилась и на пороге появилась его матушка.

— Сынок, — голос её сорвался. Она схватила его за плечи. — Тебе нужно идти. Сейчас же.

— Мама?..

— Ступай вглубь леса, к Озёрному Камню! — она назвала самую дальнюю точку, которую знала. — Там, на северной стороне, растёт серебряный папоротник. Тот, что цветёт раз в десять лет! Он… он последняя надежда для твоего отца. Я видела знак. Иди. Собери целую сумку. И не возвращайся, пока не соберëшь, ты слышишь? Его нужно много. Как можно больше!

В её глазах горел такой отчаянный огонь, что Элион не решился ей возразить. Он лишь коротко кивнул и сгрёб в охапку свою холщовую сумку. Мать сунула ему краюху чёрствого хлеба и несколько ягодок черники, которые сумела отыскать на краю поляны.

— Иди через задний лаз. И будь тихим, как сова. Тебя не должны заметить. Но если вдруг попадешься на глаза воинам винтарго, то убегай и прячься. Ты понял меня, сынок? Всё запомнил, что я тебе сказала?

Мальчик кивнул и мама обняла его, крепко-крепко, вдохнула запах его волос, а затем оттолкнула. Элион выскользнул в огород и лишь только лёгкий ветерок донёс до его слуха тихие слова едва сдерживающей слëзы женщины: “Я люблю тебя, сыночек. Береги себя!”

— Я тоже люблю тебя, мама. Подожди, я скоро вернусь! - сказал он, и растворился в зелёной тени леса. 

Солёные дорожки покатились по бледным щекам. Илания должна была предупредить людей, рассказать всё соседям… Но что они могут противопоставить мощи винтарго? Ответ был прост и до кристальности ясен — ничего.

***

Чаща деревьев, обычно успокаивающая, сегодня была иной. Птицы беспокойно перепархивали с ветки на ветку, что-то при этом взбудораженно крича, но мальчик не мог разобрать. Слишком быстро, слишком заполошно щебетали птахи, а маленький Элион ещё не так хорошо научился их понимать. Воздух был тяжёлым, неподвижным, как перед ударом грома, который никак не грянет. Элион шёл, и его дар, который проявлялся тихим фоном, улавливая то радость пробивающегося ростка, то усталость старого дерева, теперь сжался где-то в глубине, вызывая смутную, вроде бы беспричинную тревогу. Он не чувствовал боль, но отчётливо ощущал странную, нарастающую пустоту. Как будто кто-то гигантской губкой медленно впитывал звуки, краски и саму жизнь из мира позади него.

Он на секунду застыл, вспоминая направление. И в этот момент, по спине пробежал леденящий холод, а в ушах прозвучал едва уловимый, протяжный вздох — не ветра, а будто самого леса. Элион выпрямился, огляделся. Никого. Но сердце билось тревожно.

Конечно, он не мог знать, что в эту самую секунду сердце старейшины его деревни перестало биться, пронзенное ритуальным кинжалом, а магия мальчика уловила ту последнюю боль, испытанную старцем, попытавшимся вывести людей из западни.

Чтобы успокоиться, мальчик прислонился к стволу раскидистого дуба, глядя вверх на кружево листвы. Там, в ветвях, прыгала белка. Она суетливо и смешно перебирала лапками, то останавливаясь и грызя желудь, то снова срываясь с места, дёргая при этом пушистым хвостом. Элион даже слегка отвлёкся от своих ощущений. Но в следующий миг белка вдруг замерла, как каменная, выпустив лакомство из лапок. Не издав ни звука, маленький зверёк метнулся прочь и исчез в чаще, словно спасаясь от невидимого хищника. 

А мальчик ощутил, как из его души пропало что-то очень-очень важное, что-то невинное и светлое.

Он не знал, но его магия уловила. Ведь в этот самый миг, его подруга детства - Лира, испугавшись творящегося вокруг кровавого безумия, вырвалась из холодеющих рук матери и побежала. Она не осознавала, куда ей нужно бежать, чтобы спастись. Её гнал вперёд животный страх. Крики и стоны оседали в ушах, пока маленькая девочка, не чувствуя ног, бежала прочь от устроенной захватчиками бойни. Вытирая ладошками слëзы, что затуманивали взгляд, размазывая грязь по молочным щекам, она успела увидеть, что почти добралась до главных ворот. Только вот… Ей не суждено было сбежать. Как не суждено никому было выбраться из деревни, в которую пришла чужая война.

Лёгкое движение руки одного из винтарго, и вокруг хрупкой фигурки возникла давящая сфера. Ещё одно движение кисти и эта сфера… схлопнулась. А на ставшей багровой земле в вязкой луже остался лежать пошитый из льняной ткани игрушечный дракончик с глазами-бусинками. 

На поляне воцарилась гнетущая, мёртвая тишина. Элиона охватил внезапный, иррациональный страх. Ему вдруг ужасно захотелось назад, к маме, но он вспомнил её приказ и сжал сумку так, что пальцы побелели.

Он шёл дальше, глубже в лес, как лунатик, двигаясь будто в бреду. Его внутренний мир, обычно ясный и наполненный мягкими отголосками жизни вокруг, теперь напоминал комнату, в которой одну за другой гасят свечи. И с каждым шагом у него всё больше темнело внутри. Он чувствовал: что-то ужасное, окончательное и необратимое происходит там, за его спиной.

Под стенания беснующейся от чужих страданий магии, не в силах сделать ещё хотя бы шаг, мальчик опустился на колени и заплакал.

***

Кайран, разведчик клана Тёмных Паутин, замер за стволом ясеня. Его алые глаза сузились, анализируя картину. На поляне мальчик-лиассар сидел, обхватив себя руками, и тихо плакал. Но это были не слезы обиды или страха перед зверем. Это были слёзы абсолютной, безысходной потери, которые ещё не нашли своего названия. Тело ребёнка было сжато в комок, будто от физической боли, но Кайран, чуткий к магическим вибрациям, не видел следов ран. Он видел искажённую ауру — её будто рвало изнутри невидимыми когтями.

Дроу колебался. Как разведчик, он понимал, что этот ребёнок может оказаться приманкой. Но та агония, охватившая детский разум, была слишком настоящей, слишком глубокой, чтобы быть поддельной. Дав себе минуту на раздумья, по истечении оной, он осторожно вышел из тени, нарочно ступив на ветку.

Элион вздрогнул и поднял голову. В его золотистых, затуманенных слезами глазах не было страха перед странным темнокожим эльфом. Был лишь всепоглощающий вопрос, на который не было ответа.

— Они… все замолчали, — прошептал мальчик, не обращаясь конкретно к Кайрану, скорее, к миру в целом, или просто говорил вслух.

— Кто замолчал? — мягко спросил Кайран, медленно опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребёнком.

— Все. Деревня. Лес. Всё внутри… пусто. Я не чувствую бабушку Иллу, маму... И ручей… он больше не смеётся. Он тонет в крови и боли.

Кайран нахмурился. «Не чувствую». Интуиция хранителей. Он знал, что лиассары связаны с природой, но такие формулировки…

— В твоей деревне что-то произошло? Кто-то пришёл?

Элион кивнул, с трудом выговаривая слова:

— Большие. Из камня. Они сломали папу. Заставили всех молчать. Мама… мама велела уйти. И вот теперь… тишина.

Ледяная догадка кольнула Кайрана. Винтарго. В глуши. И «тишина», наступившая внезапно. В его воинском опыте эти факты складывались в ужасающую картину. Винтарго не берут заложников. Если они пришли и наступила «тишина»…

— Ты можешь провести меня к деревне? — спросил Кайран, и его голос стал твёрдым, приобретя оттенок стали.

Ему нужно было проверить наличие угрозы для своего отряда. И, быть может, помочь жителям деревни. Хотя, на последнее он не рассчитывал. Но, возможно, ничтожно маленький шанс ещё оставался, а значит, он должен был пойти и увидеть всё своими глазами.

Элион посмотрел на дроу. В этом тёмном эльфе не было доброты и тепла, но была какая-то напряжённая, сосредоточенная правдивость. Он не обещал помочь. Он просил лишь показать путь. И мальчик, который на уровне подсознания догадывался, что цветы серебряного папоротника, уже никому, скорее всего, не понадобятся, кивнул.

***

Они вышли к опушке, когда солнце, багряно-красное, уже медленно клонилось к закату. Но, дойдя до ворот, Элион остановился как вкопанный. То, что он увидел, не укладывалось в рамки его понимания. Деревня была цела. Дома стояли. Но над ней висел тот самый, отголосками ощущаемый им ранее, абсолютный вакуум жизни.

Здесь было так пусто и тихо, что мальчик на секунду подумал, что оглох, но затем раздался приказ Кайрана:

— Жди здесь.

Но Элион не послушал, или не услышал. Он, сбиваясь с шага, шёл вперёд, ведомый слепым, животным желанием найти маму, папу, услышать хоть какой-то звук. Было ли ещё опасно в деревне? Ему было всё равно. Мальчик надеялся, что всё это лишь кошмар и, найдя родных, он сможет от него очнуться. 

Он вышел на главную деревенскую улицу, и там юное сознание, наконец, столкнулось с реальностью. Тела. Повсюду. Они лежали растерзанные, смятые. А на иногда встречавшихся уцелевших лицах была пустота, всеобъемлющая и полная.

Это была не борьба, и даже не просто жестокое убийство. Это было тотальное уничтожение. Элион не слышал ни единого отголоска магии, ни прощальной трели души, ни-че-го. Перед ним были лишь пустые оболочки.

Шок был настолько полным, что Элион перестал думать. Он просто шёл, спотыкаясь, мимо бездвижных тел, которые ещё утром были его соседями, друзьями. На пороге своего дома он замер на миг, а затем всем телом толкнул дверь и ввалился внутрь.

И замер.

Отец его лежал почти на пороге, окоченевшими пальцами одной руки цепляясь за кочергу, а второй рукой укрывая свою жену. Глаза той были открыты, но в них уже не было ни страха, ни боли. Лишь пустота.

Кайран, который, осматриваясь, осторожно всё это время шёл за мальчиком, тяжело вздохнул. Он ожидал, что в живых вряд ли кто-то останется, но чтобы всё было… так? Подобные зверства не свойственны даже бессердечным винтарго. В чём тогда был смысл? А в том, что тот был, у дроу даже сомнений не возникало.

Ответ нашелся почти сразу.

Кайран отправил магического вестника с предупреждением своему отряду, и в следующий миг его тонкий слух уловил тихое гудение, а затем под его ногами ослепительно вспыхнула до того невидимая и не ощутимая магическая сеть. Ловушка, настроенная на тёмную магию дроу, среагировала.

— Нет! — крикнул Кайран.

Он резко развернулся к Элиону, застывшему в неподвижности у тел родителей, и выбросил вперёд руку. Всплеск тёмной, мягкой энергии подхватил мальчишку и отшвырнул того прочь, за пределы начинающего схлопываться магического поля. Сам Кайран оказался в эпицентре. Пространство сжалось, а потом разорвалось с оглушительным хлопком.

Когда Элион, оглушённый, поднял голову, он увидел лишь кровавый туман и обрывки чёрной ткани, медленно оседающие на землю, покрытую магическими рунами. Мальчик не понял, как и почему это всё произошло. Он видел лишь итог — смерть. Повсюду.

Боль. Страх. Одиночество. Мир Элиона сузился до жгучего кома в горле и леденящей пустоты внутри. Он дополз до родителей и упал перед ними на колени. Взял в руки их остывшие ладони и прижал те к своему лицу. Слёзы текли по его грязным щекам беззвучно, горячими солёными ручьями.

— За что? — вырвался шёпот. — Почему? Мы никому не делали зла… Мы только лечили, растили… мы хранили…

Вопросы, на которые не было ответа, разрывали детскую неокрепшую душу. Боль была такой всепоглощающей, что ей в маленьком теле мальчика стало тесно.

Элион ломано выгнулся в спине. Его лёгкие горели, а сердце колотилось, готовое разорваться. И тогда внутри него что-то надломилось. Не сам дар, но его сдерживающая оболочка.

Сквозь рыдания, из самого нутра, из каждой клеточки его юного, измученного тела, вырвалась вспышка. Не света и не тьмы. Это была чистая, нефильтрованная жизнь. Энергия невысказанной любви, непрожитых лет, неотданной доброты, всей красоты уничтоженного леса и деревни Лиандар. Она была такой силы, что проникла, прошла сквозь землю и камень, сквозь пространство и время, достигнув вмиг каждого уголка мира, каждого мыслящего существа…

***

В разгаре Великой Битвы на равнинах Элгарии, где эльфийская фаланга уже занесла сверкающие копья над дрогнувшим строем гоблинов, пронеслась магическая волна, накрывшая всех. Острые наконечники оружия не достигли цели. Вместо ярости в сердцах воинов расцвела вдруг острая, до тошноты, ясность: они видели в глазах противников не ненависть, а желание жить, ту же тоску по дому. Ряды смешались, воины опускали оружие, не понимая, что происходит.

В летящем на предельной скорости боевом дирижабле гномов, нацеленном на столицу людей, главный инженер, фанатик с горящими глазами, вдруг выпрямился у рычага бомбосбрасывателя. Перед ним всплыл образ его собственной дочери, которой он не видел пять лет. Его пальцы сами разжались, отпустив рычаг. «Что я делаю?» — прошептал он, и по его закопчённой щеке прокатилась слеза.

В самом сердце Четвёртого Столкновения, на поле Унесённых Надежд, где сошлись в смертельной схватке Верховный Жрец орков Громорв и Генерал-капитан эльфийской гвардии Ассарнатель, случилось невозможное. Враждующие клинки — зазубренная секира, исписанная рунами проклятий, и изящный, смертоносный эльфийский клинок — сошлись в последнем ударе. И в этот миг волна Элиона достигла и их.

Оба почувствовали чужую боль. Боль мальчика, потерявшего всё. Боль лиассаров, не понимающих своей вины. Боль даже убитого дроу, пожертвовавшего собой, но успевшего спасти юного мальчишку и весь свой отряд… Их собственная ярость показалась им мелкой, липкой, чудовищно нелепой.

Оружие выпало из ослабевших рук. Секира и меч с глухим стуком увязли в грязи, перемешанной с кровью. Громорв, с его могучими бивнями и шрамом, расчерчивающим щеку, и Ассарнатель, прекрасная и смертоносная, стояли друг против друга, тяжело дыша. Но не от усталости, а от ошеломления.

Громорв хрипло проговорил, глядя не на врага, а куда-то внутрь себя:

— Почему… почему мы сражаемся?

Ассарнатель не ответила. Она смотрела на свои руки, которые только что держали клинок, желавший смерти. А теперь они дрожали. И в её глазах, всегда таких холодных и решительных, стояли слёзы. Впервые за три тысячи лет.

Вспышка жизни не убила. Она очистила. Она выжгла из душ накипь ненависти, злобы, слепого фанатизма. Тем, в ком эта ненависть была основой существа, стало невыносимо больно — их аура сопротивлялась, как раковая опухоль здоровой ткани. Но боль заставляла остановиться. Задуматься.

Война не закончилась в одно мгновение. Но её ось сместилась. Закон Легендарного Столкновения был нарушен. Потому что в самую гущу магической бойни прорвался голос не силы, а боли. Голос невинности, спросившей «за что?». И у могущественных магов, и у закалённых воинов не нашлось на это ответа.

***

На окраине бывшей деревни Лиандар, где магические обелиски, истощив энергию, потухли и раскололись, теперь стоял молодой дуб. Он вырос неестественно быстро. Под его насыщенной яркой сенью часто сидел юноша с глазами цвета лесной тишины.

И звали его Элион.

Он — последний лиассар.

Дар, пробудившийся в трагедии, стараниями уже не маленького мальчика, продолжал служить живым существам. Да, Элион не мог воскресить мёртвых, но он способен был лечить раны земли. Там, где он проходил, утихала боль, на выжженных полях прорастала трава, прекращались мелкие стычки…

Иногда к тому дубу приходят странные гости. Старый орк со шрамом на щеке и эльфийка с печальными глазами. Они молча сидят вместе, слушая шелест листьев. Они объединились после той битвы, чтобы вместе найти ответ на единственный важный вопрос. Вопрос, заданный когда-то мальчиком у тела матери. Вопрос, который спас мир, заставив его замереть и прислушаться к тишине после оглушающего крика.

***

Элион, сидя под дубом и оперевшись спиной на шершавый ствол, смотрел в голубое небо. Ему вдруг показалось, что кто-то невидимый коснулся его щеки — словно первый весенний ветерок, несущий запах далёкого моря, или как когда-то мать, когда поправляла ему волосы, и на взрослом не по годам лице, появилась мягкая улыбка.

Лиассар давно усвоил, что его дар — не меч и не щит. Весь смысл его жизни — напоминание. Он сам — тихое эхо исчезнувшей песни, проступающий сквозь годы шрам на лике мира. Пока он дышит, никто не сможет забыть простую истину: прежде чем великие вожди бросят клич к битве, в беззвучном крике погибнут целые миры. И этот живой урок будет помнить земля под его босыми ногами, трава, пробивающаяся сквозь пепелища, и внезапная тишина в сердцах тех, кто готов занести меч.