Даринкина любовь

Воронеж встретил  отдохнувшую Горянову дождём. Проезжая по городу, Даринка, мерно покачиваясь в тёплом такси, везущем её из аэропорта на съёмную квартиру,   вдруг увидела на тротуаре мирно сидевшую грациозную бронзовую девушку, которой были совсем нипочём бившие её по лицу крупные капли.

 - Привет, подружка! – подмигнула ей девушка и, помахав рукой, добавила: – Мой человек! 

   В общем, ей уже нравился Воронеж! 

Новая жизнь… Какая невероятная  банальность! Обычно  её каждый понедельник с удивительной решимостью начинают дамы, мечтающие похудеть, чтобы  потом с чистой совестью объедаться   по ночам диетическими пончиками в глазури.   Её начинают студенты после очередной горячей попойки перед важным экзаменом,  чтобы потом больше ни-ни, а то родители отлучат от кошелька. Её выстраивают  в своих мечтах экзальтированные  субъекты разного пола, сидя на кухне с давно не мытой посудой, пуская сквозь желтоватые зубы  вязаные струйки    дешевого табачного дыма… 

Горянова терпеть не могла  людей, которые начинают новую жизнь с понедельника… но сегодня по иронии судьбы  вынуждена была признаться самой себе, что стала  участницей самой большой банальности в мире! Банальным было всё.  И   этот понедельник в Воронеже. И новая съёмная квартира от  Самвела, больше напоминающая  размерами спортивную площадку.  И  пименовская измена. И мамина странная легкомысленная  забывчивость, заставившая Елену Артёмовну  часов так в одиннадцать ночи 31 декабря 2017 года совершенно серьёзно поинтересоваться, почему Даринки нет с ними за новогодним столом и возмущавшейся потом долго   по телефону, узнав, что дочь отдыхает в Турции с какой-то там Завирко! 

Не была банальной только боль… Правда, и она  подкачала,  согласившись с пословицей - время лечит. Хотя, и Даринка полностью отдавала себе в этом отчет, лечило не время, а  люди… Смешные картинки в ватсапе, сдобренные комментариями пьяненьких коллег, едкие, но такие позитивные  замечания Савёлова, не забывавшего звонить каждый день,   сумасшедшее видео с новогоднего корпоратива, где Шапутко целовалась с кем-то из водяных, и громогласные пожелания  счастливого нового года от  бригады Петрова с уверениями в плодотворной и слаженной работе в будущем и вкуснющие огромные креветки на мозаичном турецком столе.

 Но самым главным лекарством была Олька… Настоящий друг - Олька! Как камертон, чувствующая настроение Даринки и становившая  мгновенно то очень тактичной, то шебутной, то даже навязчивой, а иногда беспринципно наглой... Горянова  смотрела на её выкрутасы,  и чувство такой щемящей теплоты разливалось внутри, врачуя душевные раны, что трудно было передать.

 - Ты чего? – спрашивала тогда Завирко, с подозрением всматриваясь в  полные слёз горяновские глаза.

Та лишь пожимала плечами и отворачивалась.  А  Ольга подходила, обнимала нежно и твёрдо, по-матерински, и шептала, каждый раз придумывая что-нибудь   новенькое:

- Горянова,  ты дебилка!

И Даринка,  уже привычно попадаясь на её   любовную интонацию, хмыкала и забывала плакать.

 - Пошли! Пустимся во все тяжкие! -  уверенно руководила спустя мгновение Завирко, нетривиально намекая на  то, что внизу уже разгоряченные посетители курорта зажигают под  ритмичные напевы турецкой   и всемировой  попсы.

И они пускались во все тяжкие, танцуя, сводя с ума местное население  отеля ладными фигурками и призывными телодвижениями! И новогодние праздники,  размытые приятной  шестнадцатиградусной  анталийской погодой, сдобренные  великолепным сервисом, прошли, что называется, на ура!

А когда на Горянову пыталась наплыть  тяжёлыми волнами  хандра, то Олька была на страже! И хандра  энергично шла турецким лесом…

И сейчас в Воронеже Горяновой даже не верилось, что они расстались с Завирко каких-нибудь три часа назад в Московском аэропорту под завывание непотопляемых слов «забирай меня скорей, уноси за сто морей».

 - Я по тебе скучать буду… – попыталась взгрустнуть Горянова.

 - Не будешь! – тут же фыркнула Завирко. – У тебя проект Мамелова по субботам,  забыла?  Ещё замучаюсь в гости  тебя принимать, – и чмокнула Горянову в нос, подхватила сумку и  бодро направилась к терминалу для регистрации на рейс.

- Пока, Горяныч!

И теперь Даринка  в этот мокрый  январский  воронежский понедельник  стояла в полном одиночестве  в немом удивлении на пороге  абсолютно белой, пустой, почти трехсотметровой квартиры, оформленной каким-то уж  совсем безумным  воронежским дизайнером  в стиле «операционный  хайтек». 

- Забавно, –  оторопело протянула девушка. 

- О-о- о! – отозвалось реальное эхо, и Даринка нервно хмыкнула.

-  Боже! Пусть это будет просто ошибка!

 - А- а-а! – предательски поиздевалось квартирное  эхо.

Потешаясь, упал, создавая  дополнительную вереницу оглушительных звуков, чемодан.

 -  Я здесь чокнусь! – Горянова  сказала это на полном серьезе. 

И эхо уже хотело привычно  ехидно откликнуться: усь-усь-усь –  как его прервал оглушительным рингтоном Даринкин телефон. Пока она его искала в своей сумочке,  дом издевательски дополнял мелодию двойными канонами. Когда, наконец, телефон был пойман, скручен и включён на прием, с Даринки   уже катил пот, а  значит, на том конце явно находился смертник. И этот смертник  с неизвестным номером был обречен.

 - Слушаю! – елейно начала Горянова, собирая весь свой нерастраченный пыл перед рывком.

 - Даринела Александровна! 

Вот облом! Этот вежливый голос с мягким армянским акцентом приводил в чувство всех, даже особо буйных.

 - Оу!  – Горянова расплылась в вежливой улыбке.

  «Хорошо хоть не присела в реверансе», – подумала она ехидно про себя, поражаясь собственному  лицемерию. 

- Самвел Тимурович? Добрый день! Рада Вас слышать.

 -  И я рад! Даринелочка! Как добрались? 

 - Спасибо,  хорошо, меня встретили.

 - Замечательно! Как вам квартира?

Горяновская  профессиональная привычка быть милой с власть предержащими уже включалась вовсю, и Даринка машинально  была готова расплыться в комплиментах, как  абсолютно здравая мысль, что ей вообще-то жить в этой бело-хромовой операционной для лошадей или слонов целый год, изрядно подпортила настроение. Девушка  судорожно вздохнула,  пытаясь найти  верную интонацию.  Пауза оказалась заметной.

 -  Что-то не так? – Самвел Тимурович был очень умным. – А мы  так старались. И  ваш начальник, господин Савёлов, сказал… в общем, рекомендовал остановиться именно на этой жилплощади.

- Роман Владимирович? Неужели? – удивилась Горянова. – А можно поинтересоваться, что именно он сказал?

Айвазян на том конце вежливо вздохнул:

- Ну… он сказал, что… вы ведь простите мне мою  прямоту, Даринелочка?

Горянова   нетерпеливо угукнула в трубку.

 - Он сказал, – в голосе Самвела Тимуровича зазвучали осторожные  нотки, – он сказал,  что Даринеле Александровне для вечернего  пасодобля нужен простор. 

- Оу! Для пасодобля, значит? Так и сказал?

 - Конечно! И мы решили, что вы любите танцевать, Даринела Александровна,  и сняли вам  квартиру с бальным классом.

 - Так вот что это! – девушка  изо всех сил попыталась вернуть в голос счастье и восторг. –  Спасибо огромное!    А я сразу не оценила вашей заботы. Простите меня! Это в корне меняет дело…  Вот только… – она  намеренно помялась… –  я совсем недавно  перестала танцевать, Самвел Тимурович, и ещё не поставила в известность об этом Романа Владимировича. («Савёлов, ты  труп!» – подумала про себя Горянова,  продолжая врать   на ходу.) Да! Пережила, так сказать, сильнейшее воспаление  икроножной   мышцы, и мне врачи вот уже как месяц просто категорически  запретили  танцевальные нагрузки. 

 - Вот как? – расстроился Айвазян. –  Что же делать?

Горянова была сама вежливость с махровой женственностью пополам:

- Вы ведь не обидитесь, Самвел Тимурович, если я сама найду себе жилье. Мне совсем это будет не в тягость.

 - Хорошо! Поступайте так, как считаете нужным, а я вам Рустика пришлю. Очень толковый мальчик!

 - Не стоит! Я сама…

 - Э! – протянул Самвел Тимурович. – Зачем такой девушке самой решать эти  мелкие вопросы? У  вас, Даринелочка, столько большого впереди! А  Рустамчик сейчас приедет. Рустамчик решит. А пока отдыхайте!  До завтра! – и он положил трубку.

 - Савёлов – гад! Я тебе устрою пасодоль, дай время, – и  с этими словами Горянова наконец расстегнула пальто, стянула сапоги, бросая всё в  абсолютно пустой прихожей на пол, и  уже продвигалась в конец квартиры, где, как ей подсказывала логика, должен был находиться туалет. 

Ха-ха! Напрасно! Туалета там не было, зато  сиял всеми оттенками белого танцевальный  класс с зеркалами, с балетными станками и нескользким гладким полом.

 - Пиздец! Я стану Волочковой! – выдала Горянова,  зло наблюдая свое  растрёпанное и усталое отражение в трёх стенах. – Если не описаюсь! Да где же здесь туалет?!

Нужная комната поблизости не находилась.  Никак не находилась!  Потому что вообще не было никаких дверей, только столбы и стены. Рассерженная данным обстоятельством, Даринка решила обойти квартиру по кругу, чтобы уж точно отыскать необходимое. 

Нашла. Но не туалет,а что-то напоминающее спальню, где в убогой нише на подиуме  стояла абсолютно круглая кровать  без ручек и бортиков, диаметром метра в два.

- Етить колотить! Да какой же идиот это придумал?!

Вдалеке в прихожей зазвонил телефон, сгоряча оставленный Горяновой на полу вместе с сапогами  и прочим. Злобное эхо марша из звездных войн  накрыло пространство.

- Савёлов! Сучок! – и Горянова побежала обратно.

 Да. Это звонил он. Роман Владимирович  всегда чувствовал, когда Горянова о нем говорила, и даже успел мурлыкнуть в трубку:

 - С возвращением на родину, родная! 

Но Даринка  дальше не дала ему и слова сказать, крикнув сразу:

 - Издеваетесь, Роман Владимирович?

 - Скучаю, милая, –  засмеялся тот, – а  что это ты так сегодня экспрессивна! Обросла турецкой страстностью?

Горянова рявкнула:

 -  Это вы сейчас обрастете, шеф! И что  вообще значат ваши слова про  вечерний пасодобль?

 - А-а!!!! – Савёлов  понимающе хохотнул. – Самвел Тимурович не понимает метафоры?

 - Какие метафоры, нахрен! – заорала Горянова! – Тут даже туалета нет!  Тут реально танцевальная студия! Тут эхо!!! – и уже почти расстроенно добавила: –  Что мне делать, шеф?

 - Как что? – Роман Владимирович больше не смеялся, а был предельно серьезен. –  Танцевать! Ты же любишь проблемы, Горянова! Вот и  разбирайся! Танцуй! Так жить веселее! Меньше будешь в своих болячках копаться.

 - Я вас убью, когда вернусь!

 - Убьёшь! Убьёшь! А пока располагайся, и потом, – он снова засмеялся, – если твою  квартиру делал Самвелов племянник, он у него диз ещё тот, то   туалет точно спрятал в стенах. Была у этого  малолетнего идиота    такая идея фикс. Ты  присмотрись повнимательней, ГОрянова.  А если не найдешь, позвони в 112.

 И Савёлов бросил трубку, хохоча. Горянова тоже бросила трубку. Но на пол!  И побежала  страстно оглаживать стены. Когда по квартире разнесся её победный клич: йу-хуу! Нашла!!!! – в дверь яростно позвонили.

Первой реакцией воспитанного человека, конечно же,  было побежать и открыть дверь, тем более, что звонили так  призывно. Но вдохновленная счастливейшей находкой, сказав мысленно – ага,  сейчас, прям вот всё брошу и побегу открывать! –  Даринка вошла, наконец, в счастливую комнатку.  Надо сказать, что дизайнер и здесь отличился. Горянова   невесело рассмеялась, когда увидела перед собой оригинально скроенное пространство с унитазом весьма странной формы  и нечеловеческого размера.

 - Боже, этот воронежский фрукт неподражаем! – сказала она мрачно. – Я уже  страстно хочу с ним познакомиться. У мальчика, судя по всему,    было невероятное  детство. Эээ! –   возмущённо протянула девушка, продолжая оглядываться и не находя раковины, – а руки я мыть буду где?  В бачке? Вот дебил! Ладно, – попыталась  успокоиться Даринка, принимаясь за   неотложное дело, – сейчас  посидим и снова будем решать квест! –  и хмыкнула ехидно:  - надеюсь, что  ванная у этого придурка не в полу…

В дверь продолжали настойчиво звонить, правда, уже как- то ритмично и обреченно.

 - Ах, что вы, что вы, ах, не нужно так волноваться, молодой человек, я уже иду, – спустя минуту тихо говорила  Горянова,  решительно продвигаясь ко входу и  неприятно морщась от ощущения грязных, липких рук. Нестерпимо потянуло  принять  горячий душ, а ещё… а ещё очень, вот просто очень-очень  захотелось разделить  свои непередаваемые впечатления от  воронежского креатива с кем-то. И этот кто-то уже стоял за дверью. Горянова, потянувшись к замку,  приняла вид этакой степфордской жены и с самой очаровательной улыбкой открыла дверь.

 - Простите, что задержалась, – сказала она как можно нежнее и вежливее, излучая  всеми фибрами немытой души радушие, – но, сами понимаете, расстояния данной квартиры располагают к дальним прогулкам и длительным размышлениям.

Молодой человек  весьма армянской внешности без  сюрпризов, судя по всему тот самый «толковый Рустик», сарказм понял  и в целом настрой девушки  уловил. Поэтому сделал виноватые глаза и вежливо поздоровался.

- Здравствуйте, Даринела Александровна. Мне Самвел Тимурович звонил, – начал он осторожно.

Даринку вот прямо выбесили его виноватые глаза. Ведь, сволочь, сразу видно, что знал, куда девушку селит. Поэтому она решила отбросить всякие намеки  и полагающийся по случаю этикет.

 -  Мммм! – тяжело протянула она. –  Так вы, надо полагать, с пространством  этого  ангара знакомы не понаслышке? 

Рустик снова виновато кивнул и попытался оправдаться:

 -  Зато там станки балетные и зеркала…

 - Зеркала – это важно! – зло согласилась Горянова и, больше не желая продолжать бессмысленный разговор на пороге, кивнула, пропуская гостя внутрь: – Заходите, надо поговорить,  а заодно покажете мне,  – она понизила голос и дальше произнесла почти по слогам: –  где  в этом горном ущелье  кухня и ванная комната. 

 Армянский гость  снова смутился…  Он осторожно прошел в  пустую прихожую, покаянно посмотрел на брошенные даринкины вещи и спросил:

 - А кухню сразу показывать?

 - Нет!  С кухней можно подождать!  – голос девушки не предвещал ничего хорошего. – Начните, уж будьте любезны, вашу  экскурсию с ванной комнаты.  А то уж я тут на досуге,  на всякий случай готовясь к непоправимому, предположила, что ваш гениальный  проектировщик в порыве страстного креатива спрятал её где-нибудь в полу, но, может, не всё так плохо? Успокойте меня!

Рустам подозрительно закашлялся и замялся, не решаясь сделать  еще один шаг.

 - Что? – взревела Горянова. – Она реально в полу?

Рустик  снова не ответил,  он сосредоточенно  искал в пустой прихожей место, чтобы провесить куртку. Не нашёл. Между тем Горянова уговаривала себя не орать, всё-таки, справедливо  рассудила она про себя,   с этим  молодым человеком они  едва знакомы, зачем же обрушивать на него всю мощь своего недюжинного характера. 

В общем, Даринка постаралась  принять  воронежскую реальность философски. Вскоре отыскалась пропавшая кухня без окон, а сразу за танцклассом нашлась   и бездверная  комната со стандартной чугунной ванной, встроенной в линолеумный пол. Красота! Перфект!  Икона стиля, что называется! Раковина, надо сказать, тоже находилась рядом…  на полу.

Грустно оглядывая это безобразие, Даринка уныло спросила:

 - Здесь вообще кто-нибудь жил… до меня?

Рустам покачал головой.

- Ну да! – уже даже не раздражённо, а обречённо.–  Я так и подумала! Све-жа-чок! Было бы странно, если бы кто-нибудь в своём уме задержался здесь  больше чем на несколько минут. Признавайтесь, Рустам, чей родственничек здесь ваял? А самое главное, как вы получили разрешение на такую планировку? Это ведь жилой дом!

Рустам снова вздохнул и, медленно растягивая слова,  признался:

 - Зачем разрешение? Дом папин. 

Горянова уже мысленно искала  тяжёлый предмет для запуска в одну конкретную мужскую голову.

 -  Весь? – елейно уточнила она. – Все  четыре этажа?

 -  Угу!

 - Ясно… А остальным квартирам так же  повезло или…

Армянский гость попытался  аккуратно объяснить:

 - Левону трудно было  бы весь дом… только здесь.

 - А!!! – злорадостно выдохнула Дарина. – Наконец-то прозвучало благословенное имя! Значит, его зовут Левон! А Левон, опасаюсь спросить,  у нас кто?

Рустам  снова помялся:

 - Брат, - наконец  признался он.

 -  Ну конечно! Младший, надо полагать? –  догадалась Горянова.

 - Да!

 - А что, у мальчика песочницы в детстве не было? – из последних сил она  сдерживала гнев и  с великим  трудом старалась не орать. – Поэтому мальчик  сейчас реализует, так сказать,  скрытые желания?   Только вот я здесь при чем? А?

Рустам обиделся и пробурчал:

 - Вы ни при чём!  Но мужчина должен   воплощать свои мечты. Иначе он не повзрослеет…И вам простор был нужен…

-   Простор мне нужен!  Но не конюшня!  И пусть ваш мальчик  взрослеет, но только не за мой счет! Так! – оборвала его Горянова.  – Мне  уже всё понятно!  Вопросы сложного  детства и самоопределения армянских мужчин оставьте при себе.   Меня больше интересует вопрос моего собственного комфортного проживания!  И раз этот дом вашей          семьи, то я, надо полагать, легко  могу сменить место обитания, так?

- Ээээ! –  удивленно протянул  Рустам, не  совсем понимая,  куда клонит гостья.  – Здесь всё занято. Рядом тетя Ануш живет. Напротив  Левончик, у него небольшая квартирка, выше…

Он не успел договорить, как Горянова плотоядно усмехнулась, потому что  уже приняла решение:

- Левончик напротив живет, говорите?   Тот самый? И один?

Рустам кивнул.

 - И планировочку у него  квартире он  делал не сам?

- Нет… Ему папа запретил…

 - Молодец папа!  Правда, лучше бы вообще малышу  руки отбил… Кстати,  как вас по батюшке? 

-  Гогенович! – Рустам не успевал за Даринкиной логикой.

 - Тогда пойдемте, уважаемый Рустам Гогенович, – Горянова уже  размашисто и быстро шагала к двери, подхватывала с пола пальто, решительно другой рукой выкатывая в коридор многострадальный чемодан.

 - Куда? – растерялся тот.

 - Как куда? Пойдемте знакомить меня с вашим необыкновенно разносторонним и талантливым  братом, проживающим в отдельной квартирке.

 - А вещи зачем?

 Горянова подняла на него абсолютно невинный взгляд:

 - Да так… на всякий случай…

 Спустя полчаса Горянова обустраивалась в небольшой холостяцкой        квартирке метров в сто, причем Левон Гогенович, спросонья натягивая на себя одежду,  так и не успел осознать, что делает эта привлекательная  молодая женщина в его квартире, почему ему срочно нужно покинуть помещение и зачем, собственно, она вешает своё пальто в шкаф и снимает сапоги. И как это понять, что она будет здесь жить?!  То, что это самая настоящая реальность, он осознал, когда Горянова, выхватывая у него из рук ключи,  уже молниеносно меняла на замке кодовую комбинацию, предварительно узнав у оторопевшего Левона старый пароль. И всё это минуты за четыре. 

Когда русская женщина в гневе, то ей сам черт не брат! И даже толковый  армянский мужчина Рустам не успел вставить свое веское слово.

 -   А если мальчику что-нибудь понадобится, – Горянова была сама любезность,  уже чуть высовываясь из – за двери, – то пусть звонит…  знаете, – и она ослепительно улыбнулась двум оторопелым мужчинам, –  вечером я совершенно свободна. Баревек Самвел Тимурович! Чекорез*! – добавила она и с удовольствием  захлопнула  дверь перед самым носом двух неподвижно стоящих в коридоре  колоритных армянских мужчин.

Горянова  уже поняла, что   жизнь в этом городе будет весёлой.

*Передавайте привет Самвелу Тимуровичу! Не пропадайте!

***

 Если честно, Горянова самой себе поражалась, ведь  она никогда не была настолько напористой  и старалась  не переходить на личности, искренне уважая чужое пространство. Нет, она вполне могла переключиться с русского языка на мат, наорать громко и многое другое, но делала это исключительно с людьми, не понимающими иначе, ну, что греха таить, есть в России такая категория людей, но даже тогда  делала это    с неизменным женским обаянием. Мол, просто пытаюсь говорить с вами понятным языком, а так – ничего личного, господа хорошие! 

В той, «доворонежской» жизни  она никогда не позволила бы себе даже в приступе самой безумной ярости перейти границы так, как она сделала сейчас. Выгнала   без всяких угрызений совести самым скандальным образом незнакомого человека из его же собственного дома!

 - Оёёёё! – это медленно приходило осознание сотворённого.

 Да что с ней?  Подумаешь – дурацкое пространство, триста метров  бездверной жизни и ванная в полу!  Это проблема? Уж кто-то, а Даринка вполне смогла бы исправить довольно многое, заставив того же Рустама  привезти потолочные  карнизы и повесить на них какую-нибудь  дешевую плотную ткань, зонируя квартиру, и  спокойно, ну в течение двух-трех дней, привести это глупое пространство в  приемлемый вид. 

А в крайнем случае,  могла  заставить Рустама найти ей новое жилье  или попросить Самвела Тимуровича оплатить гостиницу. В общем,  цивилизованных вариантов была тьма! Но нет!   Она выбрала самый худший из всех возможных, словно все границы её воспитанности был стёрты, и Даринка с остервенелым  унынием поняла, что, наверное, после сегодняшнего  стала почти  хабалкой, так, кажется, называют в простонародье женщин, потерявших всякое самоуважение.  Хабалка! Для честной, честолюбивой, но не желавшей отказываться от собственной  женственности Горяновой это был  почти приговор.

Ведь напористость, сила, уверенность  в себе всегда должны  идти рука об руку с воспитанностью, ибо без неё все эти качества  лишь показатель  абсолютной распущенности и глупости. Горянова посмотрела на себя в зеркало в прихожей и поморщилась, потому что показалось ей, что в отражении на неё смотрит, словно с Дориановского портрета,  тётка средних лет с властными выражением лица и уголками губ, сумрачно опущенными вниз.  Она смотрела в зеркальное отражение, и ей вдруг стало так  нестерпимо жалко себя, словно она только что потеряла не только лет десять своей молодости, но и   что-то очень важное –  опору. Даринка, вся такая независимая, вдруг отчаянно захотела, чтобы все это, ну, проблемы с квартирой и людьми, решала не она, а кто-нибудь, кто-то, кто  не позволит  ей стать  грубой    тёткой,     умеющей сносить все стены  вокруг.  Тёткой, чьи мечты, чаяния,  надежды, чья  хрупкая  женственность навсегда  были разрушены жизнью, бытом  или мужчиной, кто знает?   Тёткой, которая, как тот зеленый Халк, сильна, но никогда уже  не сможет быть женственно прекрасной.

Рука Горяновой  непроизвольно потянулась, чтобы смахнуть со своего пальто грязь, вероятно, попавшую туда, когда она, впервые не щадя, бросила  дорогую одежду  на  мокрый чемодан.  Она не узнавала себя!  Сейчас, в этой чужой квартире, после триумфальной победы над растерянным армянским противником, она чуть не плакала, потому что понимала: внутри  неё, такой раньше цельной, неразделимой, вдруг началась  борьба. Борьба с самой собой. Борьба не на жизнь. А на смерть. Всё, что держало её стальной характер,  теперь было сметено болью, той самой болью, которую Горянова не готова была признавать, но которая теперь зеленым буйным цветом расползалась где-то глубоко в груди. И больно было не только потому, что Пименов  предпочел ей Эльку, и не столько потому, что мелкая, следуя давней привычке, забрала самое дорогое, а потому, что всё,  что Горянова выстроила в своей голове, вдруг дало резкий, сумасшедший сбой. Разрушилась её мечта о тихой жизни рядом с простым хорошим  парнем. Исчезла  даже сама мысль о том, что эта тихая жизнь ей по плечу...

Горянова  прошла на кухню и села за вычурный стеклянный стол, столь же неуместный здесь, сколь и пафосный, ведь всё остальное пространство дышало светом, натуральным деревом и английским  текстилем с цветочным принтом. А этот стеклянный ужас портил теплую атмосферу чудесной кухни.

Опять   стало жалко себя и снова захотелось плакать, но  к счастью, пиликнул телефон, пришло сообщение, и Горянова потянулась к экрану. Дурацкое,  запоздалое приветствие от ТЕЛЕ 2 немного отвлекло девушку от грустных мыслей.  Потом  Даринка машинально полезла в интернет,  чтобы прочитать на страничке «ГродинКи» в контакте новые сообщения, как вдруг увидела в новостной ленте слова популярного когда-то политика Ирины Хакамады, которая, рекламируя свою новую книгу, писала: «…вообще я уверена, что мне по силам моя собственная жизнь. Она мне по силам! А когда вы всё время надеетесь на других, это значит, вы сами себе не по силам, ваша жизнь вам не по силам. Вы не можете сделать себя счастливой. Ну тогда напишите это большими буквами: «Моя жизнь мне не принадлежит. Заберите меня кто-нибудь и сделайте меня счастливой». И с этой запиской вы проживете самую грустную жизнь в мире. Потому что ни один человек не способен сделать другого счастливым. Ни один».

 - Верно, как верно сказано!  – изумилась Горянова и продолжила вслух: –  Да, я тоже никогда не надеялась  на других.   

И пошла в комнату раскладывать вещи –  отказываться от привилегий, полученных в результате  внутренних метаний,  рациональная Даринка не собиралась.

Уж прости, Левон Гогенович!

В сутках было двадцать четыре часа, но Горяновой их катастрофически не хватало.   Как только  было озвучено имя компании-генподрядчика, Даринела Александровна вступила в свои права. 

С одной стороны, работа была ей знакома –  соблюдение  всех прав заказчика, проверка  качества работ, проверка расходных смет,   выстраивание анализа  последовательной сертификации материалов, коррекция сроков строительства и многое другое, а с другой – тёмный лес. Новые люди, огромный объём документов, незнакомые цифры и пугающие неизвестностью, неосвоенные  направления. Чего стоила, например, проверка точности инженерно-геодезических изысканий, исследование соответствия  земельного участка результатам оценки качества через квалиметрический подход,  нормативное выравнивание и, конечно же,   серьёзная проверка изначального расчёта стоимости строительства.

Горянова  только за голову хваталась.  Боясь прослыть курицей, Даринка  с первых дней на встречах с   представителями дирекции генподряда изо всех сил старалась поменьше говорить, но сразу потребовала кипу полученных разрешений, сертификацию,  планы. Одно радовало: фирма была  вроде бы серьёзная, начальники  участков произвели  хорошее впечатление, особенно суровый, представительный Александр Николаевич Спицын, спокойный и деловитый мужчина-сибиряк, перебравшийся в  тёплый Воронеж лет десять назад, но не утерявший северо-восточной деловитости. Ни  слова впустую, ни  секунды на лишнее. Таких людей Горянова любила и уважала априори.  Чтобы с таким работать, надо во всем разбираться  досконально, не хватая по верхам, поэтому  в  первые три воронежские недели  Даринка почти не спала.  И в родной город не поехала, переслав рекомендации Волкову и Петрову через Савёлова. 

Она теперь  не только вгрызалась в документы, стараясь всё понимать, буквально  всё, что читает, а это было сложным делом,  но и   по ночам перелопачивала интернет в поисках серьёзной литературы. Пришлось даже получить доступ к электронной библиотеке строительной академии, а также к юридичекой литературе. Да! Какие уж тут  душевные переживания?!  Какой там Пименов! Какая там Элька! Какой там страдающий по вечерам Левон Гогенович! 

В рабочей горячке Горянова  забывала даже воды выпить, не то что поесть. Она вспоминала о своих потребностях лишь тогда, когда её уже начинало подташнивать от голода и обезвоживания. 

Так и жила. Еще бы немножко, и  Горянова точно бы умерла от истощения, но как-то совсем поздно вечером, когда приходить в гости совсем уж неприлично, на её пороге появилась необыкновенно приятная немолодая армянская женщина, оказавшаяся соседкой и по совместительству родной тёткой двум колоритным армянским мужчинам, с которыми Даринка уже имела честь познакомиться. Увидев бледную, осунувшуюся  Горянову, тётя Ануш только руками всплеснула и, покачав головой, с необыкновенной армянской мягкой интонацией протянула:

 - И! Деточка! – и потянула за собой оторопевшую Горянову. 

В тёплой,  уютной квартике хозяйка сразу усадила девушку за  большой стол в гостиной и побежала хлопотать. Очень скоро на столе появилась необыкновенной красоты тарелка, полная ароматного супа с крупными мясными шариками. Горянова сглотнула, впуская в себя непередаваемый запах вкусного бульона и сочных трав.

- Кушай, деточка! Это кюфта, это вкусно! – женщина печально и ласково заглядывала девушке  в глаза. 

А Даринка, от усталости лишь кивнув головой, с удовольствием втянула в себя первые ложки горячего.  Она ела молча. Смакуя каждую каплю, впадая в тяжёлое оцепенение и лишь продолжая методично подносить ко рту ложку с  пряной прелестью.

 - И зачем эти мальчишки поселили тебя одну? – сказала тётя Ануш, когда Даринка, доев всё до последней капли, хрипло и тяжело поблагодарила хозяйку, чувствуя, как острая усталость и сон разливаются по телу. 

- Вот что! Деточка! – веско продолжила хозяйка. – Оставайся у меня! Я живу сейчас одна! Дети в Англии, муж в Москве, у него там мама, она не любит Воронеж, сестра уехала. Зачем тебе жить у Левончика? Мужчина всё-таки. Нет  так поймут… А я тебя накормлю! Знаешь, как весело вместе будет! А  Левончик  пусть  уже вернётся домой, а то он уже сильно расстраивается и  говорит, что убьёт  того идиота, который всё это придумал, –и женщина  громко рассмеялась, доверительно потянувшись вперед, добавила:  – это он идиотом себя, значит, называет, хотя ему полезно! Мужчина должен уметь отвечать за свои дела! – и она снова рассмеялась. – Знаешь, Марине была очень рада, что он решил  в той квартире пожить.  Они не сказали ей, что это было твоё решение, сказали  ей с Рустамчиком, что  сами предложили  гостье Самвела Тимуровича лучшие условия,  и Марине была так рада, что её мальчик поступил  правильно, как мужчина. Марине – это мама Левончика, – снова пояснила тётя Ануш, –  он у нас самый младший,  пока ещё никто не женился. Ему полезно!  А я всё слышала. Смеялась! 

Голос женщины убаюкивал, и Горянова  вдруг почувствовала, что засыпает. 

- Простите,  мне, наверное, пора, – сказала она, продирая глаза и вставая, чтобы уходить.

 - Хорошо! Конечно, пора! – согласилась женщина. – Я тебе уже и  постелила. Пойдём! А вещи твои Левончик сам на радостях сюда принесёт! Я ему ключи сейчас дам, где они у тебя? Здесь?  А ты спи! А то уходишь рано, приходишь поздно и не спишь! И не ешь! Нельзя так! А теперь за тобой  тётя Ануш присматривать будет! Всё! Идём!

Горянова удивлялась себе, она не находил сил, чтобы сопротивляться невероятному теплому обаянию этой армянской женщины. Да и, если честно, не очень-то и хотелось проявлять строптивость.  За Даринкой  никто и никогда так не присматривал. Никогда, даже в детстве, так не говорил,  и Даринкино  измученное сердце приняло  искреннее тепло чужой женщины, как будто так и надо! Она решила не сопротивляться. Горянова слабо улыбнулась и спросила:

 - Хорошо! Куда идти?

 -  Вот и молодец, доченька! –  радостно всплеснула руками женщина, указывая  кивком путь. –  Сюда, – и добавила  сердечно: – зови меня  тётей Ануш.

Так Горянова,  сама того не предполагая, осталась у неё  жить.  С юных лет Даринка, привыкшая во многом  заботиться  о себе сама, не сразу  приняла уверенную  опеку доброй армянской женщины. 

Но тётя Ануш была очень настойчива. Вежлива, но настойчива, как танк. И спустя  неделю Даринка уже  не сопротивлялась, с улыбкой и искренней благодарностью принимая заботу, чувствуя себя  не квартиранткой,  а самой настоящей, любимой дочерью.

 - Что купить? – спрашивала она, уходя.

Но тётя Ануш только улыбалась и говорила:

 - Левончика уже послала на базар, сегодня хашламу из говядины приготовлю.

 -Деньги на столе! – напоминала Горянова.

Тётя Ануш улыбалась:

 - Да я взяла уже!  Не беспокойся! – и махала рукой, зная, что Даринка проверит – девушка категорически настояла: деньги на продукты будет оставлять, чтобы не стеснять хозяйку финансово.

Тётя Ануш не стала спорить,  зачем? Хочет девочка, пусть так и будет, зато всё остальное случится так, так нужно  тёте Ануш.  И обедала теперь Горянова по расписанию, потому что армянская мама  вообще не понимала, как это невозможно найти времени на обед. И  что самое удивительное –  это время у Даринки теперь было всегда, потому что все начальники участков  знали, что в 13.00  их предзак должна быть, как штык, дома. Благо дом находился в десяти минутах ходьбы от стройки.

 - Строгая у Вас хозяйка, Даринела Александровна! – кривил  сдержанной улыбкой губы  Александр Николаевич. – Вам под стать…

Горянова не отвечала, просто улыбалась в ответ так тепло и трепетно, что это невозможно  было скрыть. И все понимали, что у серьёзного представителя заказчика тоже есть слабое место. А то  рассудительность, чёткость, немногословность и  стальная хватка этой внешне  хрупкой  девушки  пугали даже видавших виды  строителей.

- Она биоробот, машина! – утверждал  старший прораб  Семен Ицкин. –  Точно тебе говорю! Нормальный человек   не может запомнить СНиП наизусть, эта  же шпарит! Вчера посмотрела  только раз,  бегло,  техреш, а сегодня уже побежала  контролировать, правильно  ли  льём баз. И напоминает мне, значит, чтобы  я не забыл, что у нас угол смещен, а значит, расходные пойдут больше. 

-  Так нечего было угол загонять!  – рявкнул Спицын. – Мы тебе об этом ещё в самом начале сказали, а ты, всё отмахивался.  Вот теперь и  думай, как геморрой свой исправлять.   Ведь Даринела Александровна  проверит, у неё не сорвёшься!

- И откуда Айвазян её откопал! Двадцать лет  работаю, а такую «стерьвь» первый  раз вижу! – в сердцах кидал  бедный Ицкин и плёлся, чтобы устранить свой промах и сэкономить таким образом «всего лишь пару десятков тысяч рублей».  Для такого строительства – копейки! 

- Ещё немного, – кипятился прораб, – и мы этому Айвазяну бесплатно всё построим, вот помяните моё слово! Эта «стерьвь» из нас все соки выжмет!

  И ведь, действительно,  «эта стервь» соки выжимала. Мотаясь между родным городом и Воронежем, проводя в дороге по   двадцать часов в неделю (Даринка разлюбила летать, потому что маленькие самолеты хоть и экономили время, но  расшатывали нервы почище Эльки), Горянова благодаря неусыпной заботе тетушки Ануш  всё больше погружалась в работу. 

Большой косяк при теплоотведении, который мог бы существенно удорожить строительство, вскройся он на неделю позже,  после  монтажно-сварочных работ, Горянова даже не усмотрела. А почувствовала.  Смотрела в  чертежи, потом снова  почитала почвенные замеры,  потом перелистала все  узлы соединения коммуникаций и, наконец, излазила  тот  самый участок вдоль и поперек, изгваздавшись в мартовском грязном снеге,  чтобы утором выдать  на летучке:

-  Надо переделывать сейчас!   Труба СД  - 342107 будет в яме после  оттяжки. Веса  своего не выдержит, деформируется.

Зная её обстоятельность не понаслышке, с ней уже никто спорить не собирался, а полетели сразу смотреть. Всё оказалось так, как и сказала Горянова. О том, что в самом  начале строительства   о возможности проседания  трубы на этом участке  инженеры уже предупреждали, никому напоминать не стали. Во избежание… Понадеялись на авось. Не прошло! И о том, что Петрович прорабу тоже что-то такое  недели  три назад осторожно говорил, услужливо замолчали.

 - Глазастая девка! – присвистнул тогда начальник второго участка.   – Куда только Бахметьев смотрел, сука, –  а дальше загнул по-русски, то есть   трехэтажным матом.

 - Она только что своему Айвазяну тыщщщ триста сэкономила… – завистливо подсчитал  Ицкин.

- Она нас от  такого говна уберегла, а ты тыщи считаешь, – вставил тогда веское слово Александр Николаевич.

В общем, так и жила Горянова. Работала. А   всякая забота о хлебе насущном была переложена на добрые плечи армянской женщины.

 - Ты как мужчина живешь! – возмущалась вечерами тётя Ануш. –   Ты уже вся пропиталась стройкой! У тебя даже духи пахнут бетоном и сваркой! Вай! Кто тебя замуж возьмет?! 

- Замуж не напасть,  - пыталась отвертеться Горянова.

 - Напасть, не напасть! – прерывала её женщина. – А замуж   один раз сходить надо!   Детки должны с папкой и мамкой рождаться, в семье счастливой жить, чтобы им не хотелось, повзрослев, глупости всякие делать! Да и женщина без деток – что это?

 - Хорошо! – соглашалась Горянова. – Вот закончу проект – и сразу замуж пойду!

Тётя Ануш поджимала тогда губы, складывала руки на груди и, покачивая головой, протяжно говорила:

- И как ты замуж пойдешь? Ты же всем только приказываешь! Женщина умной должна быть!  Когда женщина приказывает – она уже глупая. Такую замуж зачем брать? А вот когда женщина на мужчину  только посмотрела, а тот  уже  бежит выполнять, вот это ум! У нас Марине утром не успеет стол накрыть, а Гогенчик уже всё сделал.

 - Это как? Она по ночам внушением  занимается? – хмыкнув, интересовалась  Горянова.

 - Занимается – э-э-э! Это он ночью уже  по её храпу догадался, что ей надо! Э-э-э-э!  Ладно, иди руки мой, я уже всё приготовила. 

И Даринка послушно и счастливо шла к столу.

- Ты  завтра снова поедешь? К семье? – этот вопрос тётушка Ануш задавала каждый четверг.

- Нет! Завтра не получится!  Завтра материалы для перекрытий привезут, нужно будет проверить.

- Вай!  Они скучать будут! Хоть позвони!

- Угу! – соглашалась Даринка, уплетая что-нибудь вкусненькое, и потом правда звонила, но не домой, а Ольке, называя  её никак не иначе, как «мать  моя» или, когда та не отзывалась,  папе на сотовый. 

Горянова не сообщала тёте Ануш о сложностях в семье,  та всё равно бы не поняла. Потому что в армянских семьях всех детей любят априори, искренне и на разрыв. И непонятно будет женщине,  которая детям в Англию звонит, как  в химчистку,  и разговаривает с ними, словно сидит за столом, неспешно, обстоятельно, что может быть всё по-другому…

Иногда вечерами заходил Левончик. Стоял робко в дверях, в квартиру не проходил. Зачем приходил, не понятно, но тётушка Ануш всё равно посмеивалась.

- Левончик у себя там дверей понаставлял… Приходил хвалиться…

Но Даринке творческие метания несостоявшегося дизайнера интересовали мало, и  тактичная армянка замолкала, чтобы минут через пять снова поднять нетривиальный вопрос:

 - У тебя, Дариночка,  точно нет армян в родстве? – осторожно спрашивала она. – Ты чёрненькая… И глазки у тебя большие…

- Нет! – Даринка пыталась прервать все инсинуации на корню. –  У меня бабушка с примесью бурятской крови, а остальные  русские.

- Вай!  – огорчённо всплескивала тогда  руками тётушка Ануш. –  А я уже вчера  тебе такого мальчика присмотрела.  Сын тети Шушан. Неужели нет?  Вот чувствую! Есть в тебе наша кровь! Ой, есть!  Армяне – самая древняя нация! Мы еще в Карфагене жили! Может, там наша кровь и твоим перепала… Вот!  Ты же работящая! Серьёзная! Порядочная! Самая настоящая армянка! Громкая, правда, но так ведь это до поры до времени! И так  далее, и так далее. 

Ежедневные размышления тётушки Ануш на тему взаимоотношения полов обычно прерывались звонком.

 - Привет, далекая!

 - Добрый вечер, Роман Владимирович!

 - Опять слушаешь лекцию о   тенденциях гендерного общения?

 - Угу! Тётя Ануш нашла во мне армянскую кровь и сватает меня красивому армянскому сыну тети Шушан.

Савёлов на том конце смеялся:

- Вчера она сватала тебя сыну тёти Карине, если не ошибаюсь…

- Не ошибаешься, но  утром она поняла, что  тот  ещё маленький,  а вот этот в самый раз…

Савёлов на том конце снова весело смеялся.

  - Гляжу, хорошо там у тебя…

- Хорошо! – соглашалась Горянова совершенно искренне.

Был ранний июнь. Страну трясло от преддверия ЧМ, а в Воронеже даже разместилась команда Марокко, и её колоритные  болельщики уже толпились по утрам  на  остановках вместе с остальным воронежским народом, пугая   местных необъятными одеяниями, похожими на древнеримскую тогу, и многочисленными  мужскими украшениями. Горячая пора у Горяновой схлынула:  основной каркас здания был собран и отлит, перекрытия проверены, остов  обшит, проводка  уложена, коммуникации проведены, оставалась последнее – отделочные работы и окончательный брокеридж торгового центра.  Горянова теперь вообще высыпалась,  у неё даже вполне  нашлось время, чтобы  раза два послушать вместе тетушкой Ануш отвратительные новости по госканалам, вечно предпочитавшим  далёкое зарубежье родной стране,  и посмотреть пару-тройку  странных  весенних сериалов, от которых, надо признаться, Даринка за эти полгода  сильно отвыкла. 

Поэтому, когда Самвел Тимурович попросил её  приехать среди недели в родной город, она с радостью  согласилась, просидев до поздней ночи, собирая в  одно- единое  материал о проделанной работе.

- Спать иди, ачхик*!  - возмущалась тетя Ануш. 

- Сейчас, – послушно кивала Горянова, – только циферки все приведу в божеский вид, чтобы читать было понятно.

Тётя Ануш темпераментным жестом  вздевала руки вверх: 

- Самвел Тимурович в любом виде цифры прочитает! Ээээ! Он армянин! 

- Да! Армяне вообще все гении,  талан на таланте! – не отрываясь от работы,  соглашалась Горянова, зная, что тётушку Ануш всё равно не переспоришь, а поэтому старалась быстрее стучать  пальчиками по клаве, чтобы  в скорый срок всё закончить. 

Завершила работу к часу ночи, распечатала, довольная собой и жизнью вообще, и побежала поспать часика два-три: вылет предполагался ранним. 

В пять тридцать  утра Горянова, презрев своё неприятие маленьких  самолётиков, уже была в аэропорту, сияя  простой  незамысловатой красотой, облаченной, правда, в  новенькие джинсы от Томми Хилфигера и  шикарную  летнюю шелковую блузку от Алены Ахмадулиной – единственное её приобретение за эти вполне денежные полгода. 

Деньги у Горяновой скопились немалые, потому как время тратить их не находилось. Да и желания особого не наблюдалось.  А самой большой суммой, снятой в январе с зарплатного счета,  оказался тот самый пресловутый долг Савёлову, срощенный с деньгами, пошедшими на покупку горячего  новогоднего тура. 

Ну не  могла Горянова принимать такие подарки!

*  Девочка (армян)

***

- Да я теперь богачка, –  невесело тогда усмехнулась Даринка,  – разглядывая  в телефоне остаток после всех грандиозных выплат Роману Владимировичу.

Он тогда сразу перезвонил и ехидно, как только мог, заметил:

 - Горянова, то,  что ты дура бескорыстная,  не знал, но подозревал всегда…

- Какие-то претензии, Роман Владимирович? –  Даринку неприятно кольнул  язвительный  тон Савёлова.

- Неееет! –  выдохнул он. – Кто ж в здравом уме от денег-то  откажется?

- Вот и хорошо! Вот и не отказывайтесь! – обиду было ничем не скрыть.

- Ты бы ещё себе  проценты за использование   чужих средств начислила, – процедил начальник, –  так вообще было бы круто! 

Даринка расстроенно засопела в трубку.

- Горянова, радость ты  моя, дурная!  – немного смягчил тон Савёлов. – Ты  нормальной женщиной не хочешь побыть? Так, чисто для разнообразия? Или ты подарки только от  юродивых принимаешь? У остальных не комильфо?

 Но Даринка, непонятно почему обиженная,  ответила как отрезала:

- Мы с вами не в тех отношениях, Роман Владимирович, чтобы такие дорогие подарки принимать, а в остальном –  чем точнее расчёт, тем крепче дружба!

Савёлов на том конце замолчал, а потом  уточнил  резко, зло и холодно:

-  Так вот оно что!  Дружба?! Это ты, Горянова, мне, как  мужчине от ворот поворот сейчас дала?! А? Молчишь?! Ну, так хочу тебе сообщить, милая моя,  что я к  тебе  в лавзону не напрашивался, и в любовники не набивался! Я, Горянова, ещё не сошёл с ума,  предлагая  тебе своё старпёрское  обаяние за копейки!

Даринка уже и сама  была не рада своей реакции, а потому   постаралась быть честной:

 - Вы не старпёр, Роман Владимирович! Вы  красивый и очень даже…

- Да?! Вот спасибо! Вот успокоила!   А то я по утрам в зеркало не смотрюсь! 

- Ну, хватит, Ром! –  Горянова тогда  расстроенно засопела в трубку. –  Не делай меня виноватой!  Просто я  никому не хочу быть  должной…

-  Ой–ё! И кто ж тебя такую уродил-то? – на том конце громко вздохнули. – Горянова,  человеческие отношения вообще-то и строятся на долгах: денежных и моральных. Без этого нет привязки людей друг к другу! И дружбы нет!  И любви нет! Ничего человеческого без долгов и обязанностей нет!  Хотя… что я тебя, дубина стоеросовая,  учу?!  Ведь бесполезно же!  Бывай! – и первым положил трубку, чего  никогда ещё в их  воронежском  общении не случалось.

Даринке почему-то сейчас вспомнился этот разговор. Они с Савёловым быстро тогда помирились, но суть его обиды она поняла гораздо позже, когда научилась  с искренней благодарностью принимать  чужую любовь, заботу и  – дорогие подарки.  Горянова  за эти полгода в Воронеже научилась не только  отдавать, но и брать…

Даринка улыбнулась, сидя в зале ожидания аэропорта, вспоминая, как  получила  на  свой день рождения коробочку  от тётушки Ануш с дорогими  армянскими  серьгами, напоминавшими солнце.  Как металась в немедленном желании компенсировать ей расходы, как армянская мама обиженно поджала губы и впервые обозвала её  на своем родном языке неблагодарной, как  кричала:

 - Ду ват нес!** 

Как потом Даринка неожиданно для себя  плакала, прося прощение за чёрствость и неблагодарность. И тётушка Ануш, царственно снизойдя до её старательного раскаяния, тоже просила прощения, потому как погорячилась… Серьги надолго перекочевали в Даринкины уши, и надо было признать, что они необыкновенно ей шли.

 А все споры теперь решались просто:

- Ари гнанк хац утелу!*** – говорила пожилая армянка, и Горянова понимала, что  ей не светит победить в разумном споре с железными доводами, ибо тетушка Ануш уже всё решила за нее.

­­­­­­­­­­

** Ты плохая (армян)

*** Пошли кушать (армян)

***

Объявили регистрацию, и Горянова, подхватив сумочку, побежала к стойке.  Полёт прошёл нормально, самолётик почти не трясло, и  девушка, проспав большую часть времени,  приземлилась спокойно и счастливо. В сообщении, которое она получила сразу по прилёте, секретарь Самвела Тимуровича написала об изменениях в расписании  их встречи, перенеся её  с десяти утра на два часа.  Это её очень обрадовало, потому что  можно было не спешить. И в это летнее, открыв  окно в машине, она с особой радостью впитывала всей своей душой  неповторимую ауру  любимого уездного городка. 

Как  же здесь было хорошо! Зелено, свежо и  радостно! 

Такси высадило девушку около продуктового  магазина,  и Даринка, наспех купившая чай, сахар и кое-что  к завтраку, неспешно пошла домой. Милый двор, приветственные кивки немногочисленных знакомых, разрисованный чьей-то корявой подростковой рукой лифт и крупно процарапанное на  стене напротив её квартиры слово «сука». 

-Вот теперь я точно дома! – усмехнулась  Горянова.

Затхлый запах пустовавшего пространства ударил в нос, как только дверной замок открылся.  Даринка поморщилась и так, как была, не разуваясь, пробежала, чтобы открыть настежь все окна, впуская летние чистые запахи. Оглядываясь, она не узнавала своей квартиры. Всегда казавшаяся ей стильной, дорогой, теперь она производила неприятное впечатление чего-то стерильного, выхолощенного, одноцветного.  Остро не хватало  армянских колоритов тётушки Ануш:  вышитых салфеток, маленьких ковриков, подушечек, цветов на подоконнике и прочее, и прочее.

- Вернусь из Воронежа, куплю гераньку! – на полном серьёзе решила  Горянова и поспешила  в душ.

***

Время в родном городе тянулось  невероятно медленно. Даринка уже и  всю пыль  в квартире вытерла, и  полы помыла и  телевизор посмотрела, и даже новости  во всех социальных сетях прочитала, написав подружкам пару-тройку сообщений,  а времени ещё было навалом.

- В Гродинку что ли завалиться? – мелькнула мысль, принёсшая сразу какое-то странное удовольствие. 

- Мазохистка! – поняла про себя нехитрую истину Горянова и, с невероятным удовольствием подхватив маленькую сумочку по случаю, громко цокая каблуками по  полу, летела  вниз, чтобы открыть свою бедненькую,  одиноко стоявшую   машинку. 

Выруливая из двора, Горянова вдруг подумала, что вот так заявиться  в офис после столь долгого отсутствия  с пустыми руками будет верхом неприличия и тут же  заехала по дороге в торговый центр.  Даринка уже хотела схватить  стандартный офисный набор – колбасу, конфеты и шампанское, как явственно увидела перед глазами суровое лицо тётушки Ануш,  которая, качая головой, расстроенно говорила:

 - Эээ! Есть надо хорошо-о!

- Да где же я тебе здесь долму найду?! – буркнула Горянова себе под нос, изумляясь внутреннему диалогу, но послушно вернула на полки взятое  непотребство и побежала вниз, где известная фирма крутила роллы.

- Свеженькое, полезное, – решила Даринка, таким способом успокоив  разбушевавшуюся армянскую совесть.

Набрав три разных сета и заменив газировку на домашний  лимонад, Горянова, нагруженная пакетами и невероятно довольная,  уже бежала к лифту, как вдруг в витрине  нового магазина  текстиля увидела их: две маленькие, кружевные  шторочки-кафе, на пол-окна, сделанные в стиле  деревенского  ретро. Сразу вспомнился приветливый деревенский домик, натруженные, узловатые руки и тёплый мягкий взгляд пожилой  женщины.  Даринка вздохнула и пошла за ещё одной покупкой, ведь она уже знала, на что потратит вечер. 

***

ГродинКа  работала в обычном режиме. Даринку встретили бурными криками, которые в большей степени относились не к её драгоценной персоне, а к тем вкусно пахнущим пакетам, что она держала в руках.

- Меркантильные вы люди! – сияла улыбкой  Горянова, наблюдая, с каким азартом народ, сдвигая бумаги в сторону, раскладывает яства на столе и бежит к кулеру за одноразовыми стаканчиками, чтобы потом кружки не мыть. 

Олька Завирко, плотоядно облизываясь, доставала из стола свою заветную вилку (она так и не научилась есть палочками).

- Народ! Давай скорее поедим, – подгонял всех Маркелов,  – а то сейчас начальство набежит, и нам ничего не останется! Начальство-то у нас прожорливое!

 - Горянова,– набивала рот роллами Ирка Шапутко, – нам тебя  здорово не хватало. Без тебя прямо тоска!  Вот тоска! Савёлов с лица спал!  Грустный ходит!

- Ага! – язвительно протянула  Завирко, – прям действительно ходит… Ходок наш! Так грустил, что сам курицу себе привёл!

Шапутко кинула осторожный взгляд на Завирко и покачала головой.

- В смысле?  – уточнила Даринка,  потянувшись за запечённым роллчиком с угрём.

-  В том самом! Зайку себе в курятнике завёл! – заржал Маркелов, обмакивая  сырный ролл  в соус и отправляя тут же в рот.

- Да ладно! – искренне   удивилась Даринка. Шеф   никогда не смешивал работу с удовольствиями. 

- Не смешивал… – многозначительно   повторила Завирко. – Ты только за порог, а он того! Курицу притащил и зайкой сделал!

-  Мичурин, блин! – снова заржал Савва.

- Какой Мичурин?! – возмутилась махровой необразованности Шапутко. – Тот по ягодкам был, а экспериментами над животными у нас профессор Преображенский занимался. Тот  из собаки человека скальпелем сделал…

 -  А Савёлов из курицы зайку сгондобил, только с помощью другого инструмента, – засмеялась Завирко, накалывая вилкой очередную роллину.

- И какая она? –  чуть погодя, поинтересовалась Горянова, сосредоточенно, в третий раз,  пытаясь ухватит палочками  разваливавшуюся на глазах филадельфию.

- Сама сейчас увидишь, с заказа прибежит. Только ты не удивляйся сильно, ладно?

 - А есть чему удивляться?

Народ переглянулся и ехидненько так засмеялся, не ответив.

- А где Лиля?

- Так с курицей на объекте, она ж теперь  начальница,  наша Лилия Павловна, Маринку двинула в декрет.

- Да ладно! Маринку в декрет её муж двинул…

Еда стремительно исчезала, и Маркелов уже завёл привычную историю о том, что такой знатный перекусон неплохо было бы «залакировать» коньяком,  как тяжёлая   офисная дверь отворилась, являя Даринке  двух очаровательных дам, одна из которых была Лиля Павловна, удивлённо и растерянно взиравшая на образовавшийся бедлам, а вторая… вторая… 

Горянова даже задохнулась. Высокая,  тонюсенькая девушка,  с черноволосой волной до попы,  с огромными  оленьими глазами и  третьим размером бюста  взирала на всех с  очаровательной улыбкой. Ей на вскидку было  лет двадцать, а то и меньше… И она кого-то смутно напоминала…

 - Етить!  – протянула Горянова. – Он точно с ней спит?

 - Тише ты… – дёрнула Даринку  за руку Завирко.

 - Мне кажется… –  шепнула Горянова подруге.

 - Да какое там кажется! – ехидно присоединился к женскому шёпоту Маркелов. – Ты в зеркало давно смотрелась, Дариш?

- Ляяяя! Так меня трахают, а я  и не знаю…

Маркелов в голос заржал, а потом, склонившись, тихо добавил:

 - Губы не раскатывай! Горянова!  Это не тебя, родная,  трахают, а твою улучшенную  и более молодую версию. Савёлов всё-таки мужик!

Даринка  вытерла ладонь салфеткой:

- А Рома в курсе, что вы в курсе? –  осторожно поинтересовалась она.

- Не-а! – довольно усмехнулась Завирко. – Он думает, что всё чики-пуки. Не силен наш Ромка в  змеиной офисной психологии. Ох, не силен!

Между тем Лиля Павловна, наконец  рассмотрев среди собравшихся Горянову,  радостно разулыбалась и побежала приветствовать.  А курица-зайка осторожно прошла и села за стол.  За Горяновский стол! 

И Даринка почувствовала  желание убивать.

В ресторан Даринка входила уже почти спокойная,  хотя картина, которую она  беспрестанно прокручивала в голове,  вызывала стойкое желание что-нибудь расколотить.  Вежливый официант проводил Горянову к столику, за которым ещё никого не было и одиноко стояла табличка заказа. Девушка попросила стакан воды и стала осторожно доставать из сумочки распечатанные материалы. На какое-то мгновение её сосредоточенные действия были прерваны видением, тем самым, не дававшим  покоя. 

Горянова искренне пыталась понять, что так разозлило её?  Да, она всегда знала, что нравится Савёлову, он никогда этого не скрывал, но всегда очень чётко проводил черту между ними, никогда не опускаясь до серьёзного и  откровенного заигрывания –  дружеские поцелуйчики, чмоканья и лёгкие прикосновения не в счет!

Кроме того, Горянова никогда не рассматривала его как  возможного любовника, только как друга и наставника, потому что  Роман Владимирович  всегда чётко давал понять, что стар для неё. И не свободен.  

Но тогда почему? Почему в его жизни появилась она, эта малолетка?  Почему всегда осторожный и  закрытый в личном плане Савёлов привел свою любовницу в офис и выставил на всеобщее обозрение? Мол, смотри, Горянова, кого упустила? 

Нет! Нет! Нет! Роман не такой!  Он никогда не играл с ней в игры.   И никогда всерьёз на неё не претендовал. Всегда был предельно честен в том, что думает и говорит. 

А может,  он просто решил, что нет никакого смысла скрываться или, вполне возможно,  впал  в старческий маразм? 

Да какая ей разница! Окстись, Горянова! Пусть  шеф спит с кем хочет! Тебя это  совсем не должно  беспокоить. Совсем… нда.. 

Но это же надо додуматься – отдать курице-зайке горяновский стол!  Горяновский драгоценный  стол! Да Савёлов  охренел просто! И Даринка  с несвойственным ей остервенением поставила на стол бокал с водой. 

Ещё чуть-чуть и бокал, наверное,  треснул бы. К счастью, в дверях показался Самвел  Тимурович, и Горянова натянула на себя самую радушную из своих улыбок.

***

Даринка сидела за столом с Айвазяном уже сорок минут. И за это время к их столику продолжали подходить мужчины, с которыми Самвел Тимурович недолго разговаривал на какие-то странные темы.  После того, как молодой человек удалялся,  Самвел Тимурович спрашивал у Горяновой одну-единственную фразу: 

- Ну, как?

А она растерянно отвечала:

- Вполне. 

А дальше снова была новая встреча.  Даринка судорожно пыталась понять, зачем она здесь. И если бы не некоторые вопросы по брокериджу и мерчендайзингу, которые иногда задавал собеседникам Самвел Тимурович, Горянова бы уже всерьёз посчитала, что это не что иное, как армянские смотрины. К счастью, от такой  пугающей мысли её уберег следующий кандидат, абсолютно русский парнишка со звучной фамилией Сидоров и довольно-таки   прозаическим именем Пётр. 

Когда он попрощался и вышел, Айвазян спросил:

- Ну как? Кого выбрали?

Даринка не сдержала нервный смешок, но потом, отпив из бокала глоток воды, натянуто улыбнулась:

- Самвел Тимурович!  Простите мне мою запоздалую прямоту, но озвучьте, пожалуйста, что именно вы ждете от человека, которого я должна выбрать?  Какими, так сказать, профессиональными компетенциями (она особо выделила это слово) он должен обладать? Тогда мне проще будет сделать выбор.

Айвазян удивился:

- А разве Роза  не сообщила Вам, Даринела Александровна, причину нашей встречи?

- Нет! Роза Ашотовна многозначительно опустила сей нюанс.

Самвел Тимурович  облегченно выдохнул:

- Теперь мне понятна ваша молчаливость и растерянность, –  и он  по-отечески улыбнулся. –   Я, собственно, ищу вам, Даринела Александровна,  помощника  для работы с арендаторами.  Уж очень скользким показался мне директор воронежских девелоперов, с которыми  Рустик подписал договор.   К тому же мне кажется,  что эта сфера деятельности далека от того, чем вы обычно занимаетесь, и я  хотел найти вам  вполне достойную кандидатуру из знакомых мне специалистов.  Знаете, Даринела Александровна, я  в корне хочу поменять идею ТЦ. Понимаю, что этого делать не следует на последних этапах строительства, но чувствую, что прав, что так  будет лучше, а  я привык доверять своему чутью. К тому же вы мне столько сэкономили денег, – он снова приятно улыбнулся, – что я вполне могу себе это позволить.

 У Горяновой с души прямо камень упал:

- Не перестаю поражаться вашему уму и дальновидности,  Самвел Тимурович! – совершенно искренне польстила она.

Айвазян сделал вид, что его не тронуло это теплое заявление, Даринка же  сделала вид, что  не заметила его смущения.  Приятно иметь дело с воспитанными, умными  и тактичными людьми!

***

Из ресторана  Горянова сразу поехала в деревню. Веру Григорьевну Даринка  увидела издалека. Женщина, удобно расположившись возле дома на лавочке, ловко перебирала маленькие  ягоды  земляники, аккуратно складывая очищенные плоды на большой пластмассовый поднос,  чтобы потом отнести эту невероятно пахнущую вкуснятину  под крышу сушиться. Рядом с ней на солнышке, также ловко работая руками, сидела её подружка и сверстница баба Нюра. Женщины о чём-то своём «балакали», и даже издалека Горяновой казалось, что она слышит их приятный, неспешный говорок.

Звук подъехавшей машины прервал  мерное занятие двух женщин,  и Вера Григорьевна, сполоснув  руки в стоящем рядом  тазу с водой и  вытирая их на ходу  о фартук, уже вся устремилась к гостье, ласково и радостно улыбаясь.

- Дарушкя! Вот радость-то, доченька! Приехала! 

Вера Григорьевна, подбежав легко, обняла горяновские щёки двумя натруженными руками и сочно расцеловала. 

- А я уж думала, что совсем ты меня забыла! – покачала она головой и добавила: –  Нюрк! А Нюрк! Гляди, кто приехал-то! Дарушкя! Вот! Я ж табе говорила, что она меня, старую, не забудет! Тах-то ведь! 

Баба Нюра тоже улыбалась, но дела своего не прервала, только поддакнула.

-Ну - ка, дайкя я табя рассмотрю! – крутила девушку Вера Григорьевна. – Поди полгода не видались! Красавица!  – покачала она головой. – Похорошела! Тольки схуднула нямнога. Ня ешь что ль?

 -Ем! Много ем!  Просто двигаюсь, – Даринка улыбалась.

Душа снова пела, словно её  разом выполоскали в любви, нежности и свете.

- Нюркя, – засуетилась Вера Григорьевна, ведя гостью в дом, – убирай усё!  Утрясь доделаем! Гостья какая приехала! Пойду уважу!

- Иди, иди! – покивала та. – Я  сама убяру, Вяруськ!  Доделаю, тута нямного осталося. А ты прауда, гостьей займись!

 - Да проходь ты, Дарюшка! – суетилась женщина. 

Они вошли в чистый дом, который  просто «брундел» свежестью. 

- Я ж Вам, Вера Григорьевна, подарок привезла, – спохватилась Горянова, вытаскивая из пакета кружевную прелесть и передавая её.

- Ой! Чо удумала! – всплеснула рукам Вера Григорьевна. –  Зачем на меня, старуху, деньги тратила? Вот неугомонная, транжиркя!   Поди дорого  стоит! И зачем оно табе  надо было?!– ворчала  старушка, разворачивая  аккуратное полотно кружевных  штор.

 Но лицо сияло довольством, и вся фигура, вся поза и то, как она высоко повысила голос, так, чтобы пол-улице было слышно, сказало Даринке, как рада Вера Григорьевна  нежданному подарку.

  -  Ой! – восхищенно застыла женщина. – Угодила!  Дарушкя! Угодила! Ай какоя усё! Это хто ж вышивал-то?  А я  утрясь печалилася, что  мои шторки-то  усе поизносилися,  стыдно перед бабами!  Оконья-то в народ глядят! А оно вона как, ты и почувствовала! Дай тебе Господь, деточка, за внимание твоё, да за сердечность! Сохрани тебя, Господи! – и она трижды перекрестила Горянову.

***

Спустя целый час, когда гостья была накормлена, напоена и подробно  расспрошена о житье-бытье,  а они  снова сидели на улице,  на той самой лавочке,  и тень от двух диких груш, росших подле,  красиво падала на  их лица,  разморённые июньским тёплым днем, Вера Григорьевна завела свой, важный разговор. Без обиняков.

- Всё что Бог ни делает – всё к лутчему! –  Вера Григорьевна погладила Даринкину сухую ладонь и добавила решительно, со знанием дела: – Яму  с ней лутче! Ты прости мне, старой, что это говорю, но  врать не обучена. 

Она помолчала. А потом вздохнула и на выдыхе призналась:

 -  Ты прости меня, Дарушкя! Ведь энто я яму тогда  сказала табе есэмэску послать. Думала – перебесится ночь, можа одумается. Он тогда сам не свой приехал. Плакал.   Я ему говорю: мол, не такая Дарушкя девочкя, чтобы хвостом крутить. Ты бы с ей поговорил, можа у неё причина какая была. Тольки  Ваня  своё всё заладил, всё с Маринкой тебя равнял.

 Даринка дёрнулась.

 - Маринка-то вроде тебя была, тольки дурная, – правильно понимая невысказанный вопрос, пояснила женщина. –  Они с Ваней со школы дружили,  жениться собирались, тольки у няё шило у жопи, всё хотела в Москву – карьеру делать. Всё его звала, всё чтой-то от няго хотела, то рубашку яму дорогушшую купить, а потом  месяц сидить без денег,  а он яё кормить.  А потом вечерком укатила, тольки мы яё и видали. Он помыкалси, помыкалси, да и забыл! Вычеркнул, значит,  яё из сердца-то. Она потом через год появилась, накарьерилась, значит, тольки он ужо ни в какую! Зарок дал.  Так тут, с бабёнками,  годков пять обжималси, а  с девчонками больше не дружил. А потом ты, значит, появилась. Он и потеплел. Ты ж свою жизнь яму под ноги-то кинула. Я  яму тохда говорила, что ты, Дарушкя, девочкя непростая, но чистая, чтобы двадцать разов подумал…  Но он словно с пеленой жил  и не слушал меня. Охо –хо!

Вера Григорьевна замолчала. Даринка сидела не шелохнувшись.

 - Подходит она яму, Элька-пелька твоя! – женщина повернула голову и посмотрела Горяновой прямо в глаза. –  Прости, господи! Он при табе   последнее время гоголем не ходил,  всё к земле прижималси, особенно когда  к тебе в дом-то переехал, примаком словно побывал. А она, хоть и фистюльга, да с карахтером.  Сама подумай, – женщина снова отвернулась и горестно вздохнула, –  ты б яго усю жизнь  ташшыла бы, а тут он сам идёть, потому как Элька-пелька твоя  бязрукая, ничаго не можить, у ей из рук все валлица, так он орёл-орлом!  Ходить, зарабатываеть, усё  чинить! Мужик!  А с тобой в последнее время  точно пришибленный, даже голоса никогда не повышал, а ведь он у яго громкиший был, ишшо с детства,  – и она снова печально вздохнула.  – Хорошо, что так случилось! Господь всё управил верно! Элька его бежать заставляет! Вот он сам и вжваривает, тах-то вот!

Горянова не отвечала, больно было отвечать, лишь только набрала воздуха и тихо так, стараясь не дрожать, спросила:

- Вот только что мне делать, Вера Григорьевна?

- Как что?! – женщина  повернула на Даринку свои  все видавшие глаза и  нежно погладила Даринку по руке. – Жить! И на свадьбу к ним прийтить! Да не одной, а  с принцем каким-нябудь! 

 -  Все принцы в Европе…

- Чай не в Магадане!  - фыркнула женщина.

- Ближний свет…

- Сватья приезжали недавно… Хороший у тебя отец, Дарушкя.

- Хороший… Значит,  всё равно породнимся мы с вами, Вера Григорьевна!

 - Породнимси, Дарушкя!