Даруй свободу или Зов драконьей крови

Первое, что я почувствовала — это грубая тряска, от которой ныло все тело. Каждый толчок колеса о камни отзывался тупой болью в висках. Пахло пылью, потом и чем-то металлическим, сладковатым, как старая кровь. Я лежала на чем-то жестком, прижавшись щекой к шершавым доскам.

Где я? Последнее, что я помнила это свет экрана ноутбука, чашка остывшего кофе и папка с чертежами… Это не похоже на сон.

Резко открыла глаза, и мир проплыл передо мной. Моргнула несколько раз и когда слеза скатилась, я увидела ржавые железные прутья перед моими руками.

Я находилась в клетке, установленной на повозке. Конструкция была грубой, но прочной. Сквозь решетку мелькали стволы незнакомых деревьев и скачущие всадники в темных, практичных доспехах. С суровыми загорелыми лицами, точь-в-точь как разбойники из исторических рассказов. Их тихий незнакомый говор тонул в скрипе и лязге повозки.

— Эй, ты как? — послышался тихий, хриплый от страха голос.

Я повернула голову. В углу клетки сидела девушка, лет двадцати с виду. Грязные темные волосы, огромные синие глаза, полные слез. На ней было такое же серое, рванное местами платье, что и на мне. На шее — тяжелый металлический обруч.

Быстро подняв руки к шее, я ощутила полоску металла, которую до этого не замечала. Отыскав крепление, попыталась подцепить его ногтем, но защелка не поддавалась. Панический спазм сжал горло.

— Где мы? — выдавила я, и собственный голос показался мне чужим, от пробивающихся истерических ноток.

— Не знаю. Я недавно заснула в кровати, а проснулась уже здесь. Тебя как зовут?

Ее тоже похитили?

Имя. Мозг, затуманенный паникой, на секунду застыл.

— Милана, — с заминкой ответила я.

— А я Саша.

За ними с оглушительным лязгом захлопнулись массивные ворота, заставив нас вздрогнуть. Я даже не заметила, как мы приблизились к зданию, пытаясь снять ошейник. Повозка, с грохотом прокатившись еще несколько метров, замерла.

Нас грубо вытащили из клетки и повели по каменным плитам внутрь огромного здания. Оно было мрачным, готическим, больше похожим на крепость. Огромный зал с высоким сводчатым потолком. У меня перехватило дыхание. Мозг отказывался принимать эту чудовищную картину. Этого не может быть.

Ноги стали ватными, и по спине пробежали ледяные мурашки.

Зал был полон клеток.

Но не с животными. В них сидели мужчины. Десятки мужчин. Одни выглядели почти нормально, если не считать пугающей отрешенности в глазах. У других на коже проступали крупные, переливающиеся чешуйки, как у некоторых ящериц. У третьих, руки были деформированы, пальцы увенчаны длинными, острыми как бритва когтями. Они царапали ими прутья, издавая скрежещущий звук. Некоторые рычали, низко, по-звериному.

Воздух гудел от этой какофонии звуков, смешанной с едким запахом лекарств.

Я почувствовала, как Саша вцепилась мне в руку, ее ледяные пальцы дрожали.

По залу прошелся гулкий, мерзкий шепот, словно шипение разбуженного улья. На нас уставились десятки глаз — человеческих, звериных, полубезумных. В них был лишь голодный, болезненный интерес. Меня бросило в дрожь.

Из темного проема в стене бесшумно вышел высокий худой мужчина в черной одежде. Он был лысым, лицо бледное и аскетичное, а глаза… Глаза мертвенно-серого цвета. На тонких пальцах поблескивали серебряные кольца с темными камнями.

В тот миг, когда он появился, гул в зале мгновенно стих, сменившись гнетущей тишиной.

— А, — его голос был мягким, сиплым, и от этого еще более жутким. — Новый материал. Как раз вовремя.

Он обвел нас своим бездушным взглядом, будто оценивая товар.

— Моим «проектам» как раз требуются самки, — произнес он, и по его безжизненному лицу скользнуло нечто вроде улыбки. — Интересно, насколько продвинется следующая ступень развития. Надеюсь, вы окажетесь плодовиты.

Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моего лица.

У меня похолодело все внутри. Плодовиты. Это слово било по сознанию, как молоток.

— Пожалуйста, нет… — взмолилась Саша рядом со мной, ее колени подкосились.

— Вы не имеете права нас… — не успела я договорить, как почувствовала, что горло ощутимо кольнуло от ошейника электричеством. 

Лысый не удостоил нас ответом, лишь поморщился едва заметно.

— Поместить их в саркофаги. Подготовить к введению нотлая.

Слово “нотлай” было мне незнакомым. Что они собираются в нас ввести? Вирус?

Мужчины, которые привезли нас сюда, схватили под руки. Их мозолистые пальцы впились в мои плечи так больно, что я вскрикнула. Попыталась вырваться, отчаянно дернувшись, забилась в их руках, как дикий зверь, но их хватка была железной. В горле встал ком. Мысли путались. Этого не может быть. Этого не может быть!

Меня потащили через зал, мимо клеток с этими… монстрами. Один из них, с полностью чешуйчатым лицом и змеиными глазами, сгребал прутья своими когтистыми лапами и смотрел на меня с таким голодом, что у меня по спине побежали мурашки.

В центре зала, прямо на полу, лежали три огромных стеклянных саркофага, похожих на прозрачные гробы. Они были опутаны мелкими трубками, проводами и странными кристаллами, которые пульсировали тусклым светом.

Меня впихнули внутрь одного из них. Спина больно ударилась о дно. Стекло было холодным и скользким. Я отчаянно билась и упиралась руками в закрывающуюся крышку, но все было бесполезно. Она с шипящим звуком наглухо запечатала меня внутри. Мир снаружи помутнел, и звуки стали приглушенными.

По стенкам саркофага поползла мутная густая жидкость.

Я задержала дыхание, когда она покрыла меня с головой. Мир превратился в мутно-синее марево. Звуки снаружи окончательно исчезли, остался лишь собственный, оглушающий стук сердца в ушах.

Резкий, жгучий укол в шею, боль, а потом… потом я ничего уже не чувствовала. Тяжесть во всем теле сменилась невесомостью. Сознание поплыло в сторону тьмы.

Последнее, что я помню, — это серые безразличные глаза, наблюдающие за мной по ту сторону стекла.

Сознание возвращалось ко мне урывками. Я чувствовала холод стекла под спиной, слышала бульканье жидкости. Снова жгучий укол в шею. Потом волна агонии накатывала и уносила обратно в небытие, где не было ни мыслей, ни памяти, только пульсирующая боль.

Этот кошмар длился вечность. Пробуждение, боль, забытье.

В следующий раз, когда я открыла глаза, боль отступила, оставляя ноющее чувство в мышцах. Тело было тяжелым, и казалось чужим. Двинув рукой, я поняла, что что-то изменилось.

Пальцы скользнули не по гладкому стеклу, а по шершавой, местами колючей поверхности. Я лежала на жесткой соломе. Нос раздражал запах плесени, сырости и… железа.

Я медленно, с трудом повернула голову. Мышцы ныли, словно я довольно долго пролежала без движения. В горле застряла горечь. Прутья. Опять прутья.

Я находилась в небольшом помещении, слабоосвещенном большим светящимся камнем на стене. В воздухе висела давящая тишина, которую нарушил лишь один мерный, скребущий звук.

Комната была пустой, если не считать двух клеток, стоящих друг напротив друга.

Во второй клетке сидел мужчина. На нем были лишь штаны из грубой ткани, порванные в нескольких местах. Его кожа на мощных плечах, на груди, а также лоб и скулы покрывала темная чешуя, похожая на драконью. Из густых черных волос, спадавших на лоб, изгибались два коротких, но острых на вид рога. Его руки, лежащие на коленях, заканчивались длинными, изогнутыми когтями, которыми он медленно, ритмично царапал каменный пол. Так вот откуда этот скрежет.

Он смотрел на меня, его взгляд был тяжелым и до безобразия равнодушным.

Я попыталась спросить, где мы, но из горла вырвался лишь хриплый, нечленораздельный звук.

Наше молчаливое переглядывание прервал скрип. Дверь в конце комнаты открылась, и внутрь вошел один из тех помощников мага, что помогал заталкивать нас в саркофаги. Нас... Где теперь Саша? Пережила ли она те уколы? Холодный ужас сковал меня при мысли, что ее тело могло не выдержать этих изменений.

Мужчина катил перед собой небольшую тележку со скрипящим колесом.

— Кушать подано, — буркнул мужчина, не глядя на нас.

Он подкатил тележку сначала к клетке мужчины, достал две серые, сухие лепешки и швырнул их сквозь прутья на пол. Затем проделал то же самое у моей клетки. Лепешки с глухим стуком упали в солому, поднимая пыль. Вслед за ними он бросил по деревянной поилке с водой, большая часть которой тут же пролилась на грязный пол.

Он задержался у клетки мужчины, скрестив руки на груди.

— Что, рогатый, новая подружка по несчастью? — он язвительно усмехнулся. — Надеюсь, с ней, ты поведешь себя получше, чем с прошлой.

Глаза рогатого, до этого пустые, вспыхнули яростным огнем. Низкое, звериное рычание вырвалось из его груди, и он метнулся к прутьям с такой скоростью, что его фигура на миг превратилась в размытое пятно. Он врезался в преграду, словно таран, сотрясая всю клетку. Железные прутья засветились мелкими письменами, и его отбросило к стене вспышкой ослепительно-синего света, сопровождаемой громким, сухим треском.

На мгновение в воздухе повисло лишь тяжелое, свистящее дыхание рогатого. В его взгляде было такое ледяное презрение и обещание мук, что у мужчины смешок застрял в горле. Он отпрянул, и вся его напускная бравада испарилась. Смущенно откашлявшись, плюнул на пол рядом с клеткой и, бормоча что-то под нос, почти бегом выкатил тележку обратно, громко захлопнув за собой дверь.

В комнате снова воцарилась тишина. Я смотрела на лепешки, валяющиеся на полу, и перевела взгляд на рогатого. Он уже успокоился, но в его позе все еще читалась готовность к броску.

Тишину в камере разорвало предательское урчание. Громкое, настойчивое, оно вырвалось у меня из живота, заставив вздрогнуть от неожиданности.

Я медленно потянулась к серой лепешке, валявшейся в соломе. Рука дрожала. И именно тогда я разглядела ее как следует.

Это была не моя рука.

Там, где должна была быть привычная бледная кожа с родинкой на запястье, теперь лежал узор из мелких, идеально подогнанных друг к другу чешуек. Они были цвета темного изумруда и отливали на свету маслянисто-зеленым блеском, словно кожа ящерицы. Чешуя покрывала тыльную сторону ладони, поднималась выше, к локтю, местами перемежаясь с участками обычной кожи, будто болезнь… Нет, не болезнь. Это жуткие эксперименты.

Издав короткий, сдавленный крик, я резко отдернула руку, словно обожглась. Звук собственного голоса, испуганного и чужого, отозвался эхом в каменных стенах.

Это не сон. Нет, нет, нет...

Я посмотрела на другую руку — та же картина. Потом провела дрожащими пальцами по лицу. Кожа на щеках была гладкой, но на висках, у края волос, пальцы наткнулись на ту же шероховатую, холодную текстуру. И... что-то еще. Два маленьких, твердых нароста, крошечные рожки, пробивающиеся надо лбом рядом с волосами. Они были горячими на ощупь и, казалось, пульсировали. Чуть дальше шел небольшой шершавый гребень, словно диадема, слившаяся с кожей.

Паника давила на меня, сжимая горло. В ушах зазвенело, воздух перестал поступать в легкие, и я зажмурилась, пытаясь отогнать кошмар. Проснись, проснись же!

Но когда открыла их снова, вид не поменялся. Я была монстром в клетке, как мужчина напротив, только страшнее и слабее.

Слезы выступили на глазах и покатились по щекам, оставляя влажные дорожки на пыльной коже. Сжавшись в комок, я обхватила себя за плечи, пытаясь спрятаться. От этого тела, этой клетки и от тяжелого взгляда соседа, наблюдающего за мной с толикой жалости.

Я украдкой взглянула на него сквозь пелену слез. Он не шевелился. Его медные глаза, были прикованы ко мне. Он просто наблюдал. Как будто видел эту сцену уже много-много раз.

Слезы рано или поздно заканчиваются, даже самые горькие.

Я оставалась в реальности, которая никуда не делась. Каменный пол оставался холодным и твердым, железные прутья — неисчезающими, а урчание в животе — настойчивым и унизительным.

Я утерла лицо краем грязного рукава, оставив на ткани мокрые разводы. Истерика отступила, оставив после себя пустоту и странное, леденящее спокойствие. Все, что происходило, было настолько чудовищно, что мозг, исчерпав лимит на страх, похоже, просто сдался и принял это как данность. Словно щелкнул переключатель.

Да, я в клетке. Да, я превращаюсь в нечто… иное. Да, напротив сидит такое же существо и смотрит на меня. Просто факты.

Мой взгляд снова упал на лепешку, валявшуюся в соломе.

Я медленно, преодолевая внутренний протест, протянула руку и подобрала ее. Она была тяжелой и шероховатой на ощупь. Отломила маленький кусочек и сунула его в рот. Жевать было трудно, и лепешка оказалась не только сухой, но и безвкусной. Я механически работала челюстями, чувствуя, как крошки царапают горло.

Что-то странное…

Я провела кончиком языка по зубам и замерла. Резцы были такими же, а вот клыки… Клыки были чуть длиннее и острее, чем должны быть. Еще одно маленькое напоминание, о том, что я больше не та, кем была раньше.

Проглотив комок лепешки, я запила его глотком мутной воды из поилки, и это простое действие, утоление голода и жажды, странным образом вернуло мне крупицу самообладания. Пусть я в клетке, пусть я меняюсь, но я все еще жива. А раз жива, значит, нужно найти выход из этого ада.

Отчаяние — это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить. Где-то там, за этими стенами, существовал другой мир.

Мир, где я жила, спорила с коллегами, смеялась. Мой мир. Где самым страшным для меня было не успеть выполнить работу в сроки и быть уволенной. И я вернусь в него. Обязательно вернусь.

Будет и на моей улице праздник. Я заставила себя поверить в эту старую, как мир, поговорку. Просто нужно выбраться.

Первый шаг — информация. А единственный ее источник сидел напротив и смотрел на меня.

Я собралась с духом, откашлялась, очищая горло от хрипоты. Голос прозвучал тихо, но уже более уверено, чем раньше.

— Ты знаешь, где мы находимся?

Он не ответил. Даже не пошевелился. Его медные глаза были прикованы ко мне, но в них не было и намека на понимание или желание вступить в контакт.

Меня это не остановило. Отчаяние сменилось настырным упрямством. Я попробовала снова и, приподнявшись на коленях, медленнее, четче артикулируя каждое слово, как будто разговаривала с глухим или с иностранцем, спросила:

— Ты… меня… понимаешь? Говоришь?

На этот раз он отреагировал. Не словами, нет. Он чуть склонил голову набок, и в его взгляде промелькнула тень чего-то, отличного от равнодушия. Заинтересованность? Нет, скорее… любопытство.

Молчание было его ответом, но он меня слышал. Понимал ли? Этого я сказать не могла.

По крайней мере, он не рычал и не бросался больше на прутья.

Я не сводила с него глаз, отзеркаливая его же поведение. Если он предпочитал молчать и наблюдать, я буду делать то же самое. У меня в запасе было только терпение и тихое упрямство.

Солнце, пробивавшееся сквозь зарешеченное окно, бросало золотую полосу, медленно сползавшую по стене, вытягивая и без того причудливые тени от наших клеток. В камере становилось прохладнее, и мое новое, чешуйчатое тело, казалось, было к этому куда более восприимчиво. Я ежилась, пытаясь сохранить тепло, и следила за полосой света, как за последней нитью, связывающей с внешним миром.

Когда солнечная полоса окончательно угаснет, наступит ночь — первая ночь в моей новой шкуре.

Я забралась в свой угол, где лежала куча прелой, колючей соломы, служившей и матрасом, и одеялом. Зарылась в нее глубже, пытаясь согреться, но холод каменного пола просачивался сквозь солому, заставляя меня сжиматься в комок.

В тусклом свете я видела очертания рогатого. Он не шевелился, сидя в той же позе, но его глаза были открыты и, мне кажется, были прикованы ко мне.

Я закрыла глаза, пытаясь заснуть, но тело напряглось, когда из его клетки донесся легкий шорох. Приоткрыла один глаз и увидела, как он стянул со свой соломенной подстилки грубую, потертую накидку и протолкнул ее между прутьями в сторону моей клетки. Потом так же медленно вернулся на прежнее место.

Лежать на этом жестком, пахнущем пылью и чужим потом куске ткани было немыслимо. Но еще немыслимее было замерзнуть до костей. Я потянулась, схватила накидку и набросила на себя. Она была теплой.

— Спасибо, — прохрипела я тихим голосом.

Он не ответил. Когда я, сжавшись в его накидке, наконец погрузилась в тяжелый, тревожный сон, мне показалось, что звук его дыхания стал чуть тише.

Мужчина, которого я уже успела за пару дней мысленно осыпать самыми отборными ругательствами, вкатил свою визгливую тележку.

Он швырнул в мою клетку лепешку и небольшой, жареный кусок мяса, завернутый в промасленную бумагу. Пахло оно не особо аппетитно, но мне уже было все равно, лишь бы набить чем-то желудок и заглушить ноющую пустоту внутри.

— На, красотка, подкрепись, — его голос прозвучал притворно-сладко — Завтра для тебя особый день.

— Что будет завтра? — выдохнула я, сама не ожидая, что осмелюсь спросить.

На его лице расползлась довольная ухмылка. Он явно ждал этого вопроса.

— А вот и заговорила наша рыбка! — он подошел вплотную к прутьям. — Завтра Маг решит, пригодна ли ты для его целей. Если да — начнется самое интересное. Если нет... — Он пожал плечами. — Корм для его питомцев тоже нужен.

Маг? Корм для питомцев? Я невольно посмотрела на свои чешуйчатые руки и сжала похолодевшие пальцы.

Он громко рассмеялся, видя мою реакцию, хлопнул ладонью по пруту прямо перед моим лицом и, насвистывая, направился к клетке рогатого.

И снова бросил ему лишь одну поилку с водой на пол. Я уже заметила эту странность: мне приносили еду, а ему только воду да лепешку раз в день. И никогда — мясо.

— Что, рогатый, злишься? — он ехидно хмыкнул, упираясь руками в бока. — Ничего, скоро будешь сговорчивым. А то в прошлый раз ты девку чуть не разорвал. Неблагодарная тварь.

Я украдкой взглянула на рогатого. Он не двигался, но в его позе появилась каменная, собранная напряженность, будто перед прыжком. Медные глаза, обычно отрешенные, теперь пристально и тяжело смотрели на мужчину, казалось, что в их глубине собиралась свирепая буря.

Мужик плюнул сквозь прутья, едва не попав в рогатого, и довольный, что тот не кинулся снова, усмехнулся и покатил свою тележку к выходу.

Я сидела, не в силах оторвать взгляд от неподвижной фигуры напротив. Чуть не разорвал. Эти слова эхом отдавались в моей голове. Страх, который я пыталась в себе задавить, снова поднял голову.

Сжала в руке свой паек. Лепешка и мясо. Голод уже стал моим спутником в этих стенах, и мысль отдать часть скудной пищи заставляла желудок сжиматься от протеста. Посмотрела на могучую фигуру рогатого, на впалые мышцы на торсе, проступавшие сквозь узор из чешуи. Рогатый был похож на загнанного зверя, чью ярость пытались сломить голодом. Казалось, они боялись его. Боялись настолько, что держали в полуголодном состоянии, пытаясь контролировать.

Если завтра я не стану кормом, то когда-нибудь точно выберусь отсюда и мне понадобится сила. И он был воплощением этой самой силы, даже изможденный. А мне одной будет не справиться. И Саша... Мысль о ней кольнула. Неизвестно, выжила ли. Может, ее, как и меня, засунули в такую же комнату напротив какого-нибудь другого несчастного? А может... резко оборвала себя, не смея додумать мысль до конца. Нет, лучше верить, что она жива. Я не хочу быть единственной выжившей из нас двоих. Пока выжившей.

Хм, так… еще рогатик отдал мне свою накидку.

Эта деталь полностью перевесила чашу весов, и я приняла решение.

Я отломила примерно половину лепешки и развернула промасленную бумагу. Запах мяса ударил в нос, и слюна предательски наполнила рот. Аккуратно положила мясо на лепешку, и, обернув бумагой, сделала плотный сверток. Потом глубоко вдохнула и выдохнула, решившись, я подползла к прутьям.

— Эй, — тихо позвала.

Он медленно перевел на меня взгляд. Медные глаза были тусклыми, но в их глубине вспыхнула искра настороженности.

Я просунула сверток между прутьев и перекинула его в клетку напротив. Сверток упал в солому прямо перед ним. Рогатый не шевелился, его взгляд скользнул с моего лица на лежащую у его ног еду, а затем снова вернулся ко мне.

— Ешь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Он не двинулся с места, лишь удивленно приподнял густые, темные брови. Смотрел то на меня, то на сверток у своих ног, словно не веря происходящему. Видимо, доброта не была чем-то привычным в этих стенах.

Наконец, он медленно протянул руку. Его длинные, острые когти с неожиданной аккуратностью подцепили сверток. Он развернул его, посмотрел на мясо, и я увидела, как он сглотнул слюну, а затем его глаза снова встретились с моими. В них читался немой вопрос.

Я просто кивнула, подтверждая свое решение.

Тогда он, уже не медля, отправил мясо в рот. Мускулы на его челюстях напряженно работали. Он запил все водой из своей поилки и на мгновение замер, закрыв глаза, будто впервые за долгое время чувствуя небольшое насыщение.

Быстро управилась со своей половиной лепешки, я проглотила последний сухой кусок и запила водой. Почувствовав прилив решимости, снова впилась пальцами в холодные, шершавые прутья, привлекая его внимание. Он смотрел на меня настороженно.

Я ткнула пальцем себе в грудь.

— Меня зовут Милана.

Снова ткнула пальцем в себя, повторяя: Ми-ла-на.

Потом протянула руку и указала на него с вопросительным взглядом.

Его глаза сузились. Прошло несколько томительных секунд, в течение которых он, казалось, оценивал меня заново. Взвешивал. Решал, стоит ли отвечать.

Медленно, почти неуловимо, кивнул. Это был не тот ответ, которого я ждала, но думаю, неплохо для начала.

Ночь была долгой и мучительной. Я металась во сне, проваливаясь в обрывки кошмаров, где стекло саркофага смыкалось над головой, а боль выжигала изнутри. Просыпалась от собственного стука зубов и сильнее закутывалась в грубую накидку, пытаясь согреться.

Утро пришло со скрипом открывающейся двери. В проеме возникла высокая, худая фигура в черном. Лысый, тот самый сумасшедший ученый или маг, как прозвал его помощник. Неважно, сумасшедший он в любом случае ведь нормальные люди не будут ставить такие жуткие эксперименты на людях.

Я отползла в самый дальний угол, вжимаясь спиной в шершавый камень, словно он мог меня защитить.

Маг, не спеша, подошел к моей клетке и уставился на меня с холодным интересом. Через миг его серые глаза блеснули и засветились серым цветом, словно изнутри их подкрасили жидким свинцом.

— Показатели стабилизировались, — произнес он сиплым голосом, обращаясь больше к самому себе, чем ко мне. — Ассимиляция драконьей крови прошла на удивление успешно. Физические проявления в норме, гормональный фон стабилен. Хм... отлично, можно начинать ритуал стимуляции.

Из соседней клетки донеслось низкое, предупреждающее рычание. Рогатый встал, его могучая фигура напряглась, а когти удлинились.

Маг равнодушно повернул голову в его сторону.

Рычание становилось громче и яростнее. Мужчина шагнул к прутьям, его тело излучало чистейшую, необузданную агрессию. Он схватился руками за железные прутья, мышцы на его руках вздулись от напряжения.

И в тот же миг прутья вспыхнули ослепительно-белым светом, раздался треск. Рогатый сдавленно простонал, и его откинуло от решетки. Ударившись спиной о стену, он свалился на пол.

Маг резко взмахнул рукой, и под телом рогатого, на грязном каменном полу, вспыхнул и запылал багровый светящийся круг, испещренный письменами. В ту же секунду металлический ошейник на шее рогатого вспыхнул тем же алым светом.

Он, с яростным рычанием попытался встать, когтистые пальцы впились в металл ошейника, пытаясь сорвать его. Я невольно повторила его жест, прикоснувшись к ошейнику на своей шее, казалось, что он сейчас тоже вспыхнет...

Маг сжал пальцы в воздухе. Ошейник снова вспыхнул, и невидимая сила, исходящая от него, приподняла могучее тело и снова швырнула его к стене. Раздался глухой удар, от которого задрожали каменные плиты. Я ахнула, отпрянув, будто удар пришелся по мне. Рогатый, прижатый невидимой хваткой, лишь хрипло и тяжело дышал.

— Убью… — внезапно прохрипел он и ошейник сильнее вспыхнул на шее, заставляя его тело выгнуться от боли.

Я удивилась, не веря своим ушам. Он мог говорить. Все это время он мог говорить!

Маг кивнул помощнику на дверь клетки, и тот быстрым движением открыл массивный замок.

— Дай нотлай, — раздался спокойный голос Мага, когда они зашли внутрь клетки.

Помощник, стараясь не смотреть в глаза пленнику, протянул заостренную колбочку с мерцающей бордовой жидкостью лысому. Маг, не спеша, подошел к пригвожденному к стене, не обращая внимание на его сопротивление, и вонзил острие колбочки в шею, у самого края пылающего ошейника. Жидкость ушла внутрь почти мгновенно.

— Свол... — успел просипеть он, прежде чем его тело дернулось в последней попытке вырваться, а затем обмякло, повиснув в магических путах. Багровый свет погас, и он рухнул на пол с глухим стуком.

Маг вышел из клетки, бросив на меня оценивающий взгляд. И от этого стало еще страшнее.

— Теперь, — маг кивнул в мою сторону, — тащи ее к нему. Пора проверить, сработает ли инстинкт размножения после фазы обращения. Или… ее останки пойдут на корм моим любимцам.

У меня от ужаса перехватило дыхание. Все обрывки фраз, все страхи, которые я пыталась затолкать в самый дальний угол сознания, обрушились на меня разом, сметая хрупкое самообладание, которое я с таким трудом строила.

Я забилась в угол, когда помощник Мага с лязгом открыл дверь моей клетки. Когда он попытался меня схватить за руку, я начала отчаянно сопротивляться, царапалась, кусалась, но его руки сжали меня как тиски. Боль пронзила ребра, заставив взвыть от бессилия.

Он легко поднял меня и, не церемонясь, перебросил через порог в соседнюю клетку. Я упала на жесткий каменный пол, сильно ударившись плечом. Воздух вырвался из легких, и в глазах помутнело от боли.

Дверь клетки захлопнулась с оглушительным лязгом.

Приподнявшись на локте, не обращая внимания на боль в плече, я не отрывала взгляда от бесчувственного тела рогатого, раскинувшегося в двух метрах от меня.

Маг окинул нас холодным взглядом, кивнул, будто ставя галочку в невидимом отчете, и направился к выходу. Помощник, гадко ухмыляясь, захлопнул дверь. Замок щелкнул.

Воцарилась тишина. Ее нарушало лишь прерывистое дыхание рогатого и бешеный стук моего собственного сердца.

Я осталась одна. В клетке. С огромным, сильным существом, которое должно было проснуться. И от которого, как я теперь с ужасом понимаю, зависела моя жизнь.