✨Дарья и Медведь. По ту сторону вьюги

— Сватов прогнала? — охнул Кокованя, глядя в окошко. — На минуту отвернулся! Вот скажи, ну чем тебе Митяй плох? И дом справный, и мастер добрый, и у приказчика на хорошем счету.
— Так что мне за хороший счет и дом замуж выходить? Не люблю я его, да и он меня тоже.
— Дарья, да что ж ты так и будешь век со мной, старым пнем, вековать? Да и то сказать, сколько мне осталось?
— Не говори так, деда, — сердито ответила я, — зачем раньше срока себя хоронить? Да и к чему мне замуж? Навидалась я, чего стоит бабья доля, мне и так хорошо. Разве что, усыновить какого сиротку?
Дед Кокованя тряхнул седой головой, посмотрел на меня из-под густых бровей, махнул рукой, и пошел в сенцы чай заваривать. Что ему со мной спорить, все одно без толку. Решила я давно, так что хоть бей — не уговоришь. Дед смеется, говорит, сказок я наслушалась про любовь, вот и бешусь сдуру. Может оно и так, да только мой это выбор и жизнь моя. К счастью, неволить меня некому, повезло нам из крепости откупиться, теперь мы вольные, на завод не гнем спину, а на жизнь хватает. Хорошо научил меня Кокованя охотиться да выделывать шкуры, а летом, если повезет, золотишка в реке намыть можно.
Одно плохо, не хочется мне деда расстраивать, один он у меня, старенький уже совсем. Помириться надо бы. Выглянула я в сенцы, а оттуда уж запахло кореньями да сосновой смолкой — это дед коробочку с травами достал, чай таежный заваривать. Сердце у меня сжалось, знаю, переживает он за меня.
Дед вернулся, поставил на стол чайник, из которого пар душистым столбом тянется, разлил по кружкам густой, янтарный чай. Заговорил уже другим, деловым голосом:
— Ладно, ладно, не будем это старое пережевывать. Дело есть. Надо в балаган съездить, самое время тетерева да глухаря бить. Только осторожно, мужики говорят, медведя там видели. Ну и так, присмотри, окошечко, поди, снегом замело. Проветрить надо, а то, как бы плесень по весне не пошла.
Поняла я, что дед не просто так посылает, наверняка думает, полезно мне будет по тайге пройтись, голову от лишних дум проветрить, дать себе ответ ясный, как дальше жить. Кивнула я молча, а сама чай прихлебываю да на руку себе нет-нет, да поглядываю. На пальце, в оправе из простой, темной меди, поблескивает зеленый камушек. Небольшой, но ясный, будто веточка молодой, весенней хвои, пойманная и застывшая в камне. Хризолит.
Дед мой взгляд поймал, вздохнул тяжело, по столу ладонью стукнул.
— Уж сколько раз пожалел я, что про козла тебе рассказал. Жили без того богатства и еще бы прожили, а так… — Он горько смолк, потом добавил, глядя прямо на меня, — еще и кольцо нацепила.
— А что с кольцом не так, деда? — спросила я, хотя отлично догадывалась, какой будет ответ.
— Привязала ты себя к нему, будто в козлиные невесты себя снарядила. Не ровен час, беда какая-нибудь случится.
— Скажешь тоже, — засмеялась я, но смех вышел невеселым. — На память просто, не всякому удается чудо-то увидеть.
И перед глазами, будто от яркой вспышки, встала картинка, что навсегда отпечаталась в памяти: заснеженная крыша балагана, и на ней козлик стоит, ножки тоненькие поджав, головку с рожками на пять веточек склонив. Бьет серебряным копытцем, а оно сияет будто месяц молодой. И с каждым ударом из-под него, как искры из горна, камни летят: красные, как угли, синие, как вечернее небо над тайгой, зеленые, как этот самый хризолит. А рядом с ним Муренка, наша кошка бурая, сидит, хвостом обметает, будто гостей ждет. Потом глянула на меня, мяукнула раз, и оба пропали. Только сверкающая груда на крыше и осталась.
— Видела-то видела, — пробурчал дед, отпивая чай. — Да только чудо оно на то и чудо, что как сон. Посмотрела да забыла.

Больше мы не спорили. Я встала, стала собираться. Мешок холщовый взяла, положила туда сухарей, крупы, соли в тряпице, луковиц несколько штук. Кружка да котелок в балагане свои есть, а вот нож всегда с собой ношу. Одежду выбила, проветрила да посмотрела, чтобы справно все было, а то даже маленькая дырочка в такую зиму может обернуться большой бедой. Полушубок олений, мехом наружу, шапку-ушанку, рукавицы да портянки запасные. В сенях лыжи взяла, короткие да широкие, как у таежных охотников манси-вогулов, на них по любому снегу скользишь, как по дороге ровной. Ну и санки маленькие под поклажу.
Собираясь, невольно думала о словах деда. А что, если и впрямь он прав? Не просто камушек на память это, а знак какой, зарубка на судьбе? В детстве-то я думала, козлик он и есть козлик. Лесная косуля, если по правильному, только чудная. А теперь-то понимаю — не зверь это был, а дух таежный. И облик его, поди, может быть разным. Отчего бы и человеком не обернуться, коли захочет? И интересно мне, каким бы он тогда вышел? Суровым, крепким, как кедр таежный, или, может, тихим, с глазами, как лесные озера? Мысль эта, дикая, зашевелилась, и я ее погасила, как уголек из печи: нечего попусту голову забивать. Попрощалась с дедом, да тронулась в путь.
Поселок наш невелик, избы по склону разбежались, дымки из труб столбами в морозном воздухе стоят. Проезжая мимо окон, я видела, как в горницах бабы возятся: одна прядет, другая ребенка на руках качает, третья у печи хлопочет. Свет желтый, теплый льется на снег, слышатся сдержанные голоса. И хоть картина мирная, домашняя и уютная, сердце мое не дрогнуло, не потянулось к тому теплу. Напротив, еще сильней уверилась я, что не хочу так. Не хочу вековать над горшками да корытами, ребячьи сопли утирать, да от мужниных кулаков по углам шарахаться. Лучше уж одна, да вольная. Сама себе хозяйка.
Вот и последняя изба осталась позади. Началась тайга.
И мир сразу переменился. Снег под лыжами скрипит, ели в серебряных ризах стоят, ветки к земле от тяжести клоня. Небо между их макушками синее-синее, как камень лазурит. Легко скользят по глубокому снегу мои лыжи, сами дорогу находят. Ничего я не боюсь. Вот белка рыжая проскочила по стволу, шишку уронила. А там клест, красногрудый, прокричал, звук такой, будто по натянутой медной струне ударили. А вот и следы: заячья петля, аккуратная цепочка лисьих лапок, а дальше широкий почерк рябчика.
Хорошо мне в лесу, понятно тут все и спокойно. Каждый зверь по своему уму, дерево по своей силе. Ничего лишнего, идешь и чувствуешь, как сама в этот порядок встраиваешься, становишься его частью. Только кольцо на пальце временами будто теплело, напоминая о себе и о том, что есть в этом ясном мире и другое — неясное, тайное, чудесное. Которое однажды уже постучалось в мою дверь.

Дорогие друзья! Книга пишется в рамках Будем рады видеть вас в наших историях! (Все книги 16+)

Шла я лесом тихонько, слушала, как сосны шептались на верхушках, сухие сучки у пихт лопались от мороза, будто щелкал кто невидимый. А то кедр могучий скрипнет, снег с ветки осыплется и снова тишь. Хорошо. И воздух такой, что им дышишь полной грудью да все не надышишься.
Только недолго эта благодать длилась. Солнце за макушки кедров спряталось, свет стал сизым, сумрачным. Ветерок, что до того лишь трогал иголки, окреп, загудел в вершинах. Небо с севера молоком забелело, знак верный: пурга собирается. Прибавила я шагу, надо поспешить в балагане укрыться. И хоть знакомой тропой шла, а снег все гуще и гуще, лес потемнел, слился в одну темную, колышущуюся завесу.
Вот уж и совсем плохо, стало. Снег слепил, бил в лицо колючей крупой, лыжи вязли в рыхлом, только что выпавшем снеге. Ни зги не видно. Тут должен быть валежник, там камень-исполин с лишайником рыжим, теперь же одно белое марево. Сердце заколотилось, забилось отчаянной птицей в груди от тревоги… Дорогу я потеряла.
Остановилась, пытаясь унять дрожь. Кругом метель ревет, беснуется. И сквозь этот гул прорезался далекий, тоскливый, леденящий душу волчий вой. Где-то правее, а может, сзади… В такой пурге и зверю туго вот они и созываются, чтобы не разбрестись. Жутко стало от мысли, что где-то там, в белой тьме, желтые глаза горят и чуют живую душу. Я нож достала, но какая от него польза против стаи? Тут и топор не поможет.
— Назад уже не успеть, — шепнула я себе сквозь стиснутые зубы. — Только вперед к балагану.
Плелась я, уже не разбирая пути, лишь бы от того места подальше. Силы таяли, мороз пробирался сквозь одежду, ноги казались чужими и тяжелыми, будто к каждой привязали по пудовой гире. И в самый, казалось, безнадежный миг, когда сил уж вовсе не осталось, впереди, сквозь кисею снега, мелькнуло что-то. Вроде огонек? Свет холодный, голубоватый, как осколок льда на солнце.
«Брежу, — подумала я. — От усталости да страха. А, может, метель поутихла и звезды сквозь деревья проступают?»
Идти куда-то все равно лучше, чем тут упасть да замерзнуть. Сил мне огоньки придали, отдышалась, лицо от снега отерла и пошла на них. Шла, спотыкаясь, падая в снег и снова поднимаясь, не сводя глаз с этих блуждающих искорок. Забавно, вроде два огонька совсем рядом друг с дружкой, и будто играли со мной: то замирали, то убегали в сторону, то вдруг вспыхивали совсем близко. Я уже не думала ни о волках, ни о пурге, словно веревочкой тянуло меня этим призрачным светом.
И вдруг темный силуэт в белой пелене. Бревенчатая стена, крыша, низко нависшая. Балаган! Облегчение хлынуло такой волной, что я чуть на порог не рухнула. Огоньки совсем близко показались, мелькнули на самой крыше над дверью и растаяли, будто их и не было.