Даймонд

Клуб-бар «Дикий койот» утопал в дыму и грохоте музыки. Красные огни мигали, а воздух был густой, пропитанный алкоголем, потом и смехом. Это было наше убежище, место, где после смен мы сбрасывали запах гари и тяжесть вызовов.

Я была с ними всего несколько месяцев, но знала: чужим среди пожарных не место. Сегодня 4 мая, День пожарных. Повод заглушить все воспоминания стаканами виски, дешёвым пивом и громкими тостами.

Я особенно сблизилась с Энн и Сарой, единственными девушками в части, такими же упрямыми и огнеупорными, как я. Остальные парни: шумные, крепкие, с вечными шутками на грани и сердцами, привыкшими к адреналину.

И этой ночью я хотела раствориться в ритме, позволить телу забыть усталость, позволить себе больше, чем обычно. Хотела оттянуться до дрожи в пальцах, до жара в крови, до утреннего похмелья.

Завтра у всей смены отсыпной, никто не заступает, поэтому мы могли позволить себе всё это.

Мы забронировали большой столик, но это место не знало тишины и пустого сидения, почти все здесь либо танцевали, либо толпились у стола с выпивкой.

Мы с девчонками зависли возле стола, смеясь и переговариваясь, перекрикивая музыку. Парни держались рядом, кто-то сел, остальные стояли, плечом к плечу, создавая наш маленький островок посреди хаоса. Мы отмечали.

Сегодня я выбрала короткий топ и обтягивающие джинсы, подчеркивающие каждый изгиб. На пупке блестела подвеска-пирсинг серебристая кошка с зелёными глазами.

Мой живот был натренирован, с рельефным прессом, и да, я гордилась этим. В нашей команде каждый мог похвастаться фигурой, работа сама лепила из нас тела из стали.

И это не ускользало от внимания. Мужчины вокруг бросали взгляды, облизывая губы, а на наших парней липли девчонки, трогая их бицепсы, проверяя, настоящие ли они.

Сара прыснула, уткнувшись в бокал. Её рыжеватые кудри подпрыгнули, плечи дрожали от смеха:

— О, Боб, похоже, сегодня останется с десертом.

Энн напряглась, нахмурилась и сделала вид, что не слышит. Она всегда была собранной, тёмные волосы туго стянуты в хвост, взгляд холодный и внимательный.

Кажется, Сара и не подозревала, что Энн смотрит на Боба иначе, чем просто на коллегу. В нашей команде личные отношения считались табу. Капитан не одобрял. И Энн никогда не делилась с нами своими чувствами, но я же не слепая, я всё видела.

Заиграл Black Eyed Peas, и зал взорвался. Бас пробивал грудь, не оставляя шанса стоять на месте. Я дернулась в такт, плечи, бёдра, смех Сары рядом, Энн качает головой, и я уже готова была потеряться в музыке, но облом.

Йен схватил меня за руку:

— Мари, можем поговорить?

Я приподняла бровь. О боже… и что на этот раз?

Йен всегда был рядом: высокий, спортивный, с той самой белозубой улыбкой, которой он, наверное, сводил с ума половину города.

На выездах он неизменно держался возле меня, подстраховывал, хотя я справлялась не хуже любого из них. Мне это казалось оскорбительным. Он думает, что женщина не может вытянуть работу?

Сара в раздевалке как-то хлопнула меня по попе и хохотнула:

— Мне кажется, Йен запал на тебя.

Энн тогда резко отрезала:

— Мари, даже не думай.

Я только отмахнулась:

— Он мне не нравится. А если бы даже и да… я не стала бы рисковать работой.

Энн поверила, кивнула, выдохнула, сбросила груз с души.

И вот сейчас он тянет меня прочь от танцпола. А я чувствую, как в колонках качает my humps, и мне совсем не хочется уходить. Это моя песня и моё время.

Сара поддела меня локтём, иди, не ломайся. Энн только поджала губы и тут же отвернулась, увлекаясь разговором с Майклом.

Майкл был нашим заводилой: высокий, широкоплечий с вечной ухмылкой и голосом, который даже сирену перекричит. Его лицо почти всегда в саже или в усмешке. Он умел держать компанию, подкидывать истории так, что даже старики из соседнего депо слушали с открытым ртом.

— …и тут этот идиот реально решил, что можно пролезть через окно, хотя оно было меньше его головы! — Майкл жестикулировал так яростно, что бокалы на столе подпрыгивали.

Все дружно захохотали, хлопнули его по плечу, кто-то прыснул пивом, не сдержавшись.

Я смотрела на них и ловила тепло в груди. Честно говоря, я любила этих ребят. Они были шумными, иногда резкими, но рядом с ними было безопасно, как в семье. Пусть я и оставалась новенькой, ещё не успевшей влиться в их круг до конца.

Мы с Йеном вышли на улицу в курилку. Под фонарями толпились разные компании: парни в кожанках, девчонки с бокалами, кто-то громко смеялся, кто-то молча тянул дым. Мне было плевать на остальных, сейчас злил только Йен.

Он протянул мне сигарету, а я взяла. Мы все старались не курить: это убивает лёгкие, а пожарным нельзя позволять себе слабость.

Разрешалось выпить и расслабиться только на таких праздниках, но кто станет проверять? Но правда была в другом: мы семья, никто из нас не хотел однажды оказаться рядом с напарником, который запыхается в самый критический момент.

Я поднесла сигарету к губам, щёлкнула зажигалкой. Пламя коротко осветило мои пальцы и его лицо.

Я не боюсь огня. Он единственное, что всегда честен, может, поэтому он меня не трогает или просто ждёт.

— Ну что ты хотел, Йен? — спросила я с лёгкой улыбкой, выпуская дым.

— Эм… Мари, я… — он запнулся. При свете фонаря было не слишком заметно, но мне показалось, что он покраснел.

Йен был младше меня на пару лет, и уж точно никогда не выглядел застенчивым. Он всегда смеялся громче всех, шутил первым и держался уверенно. Но чувства делают с человеком странные вещи, кроме меня. Я любила только своего кота Лео.

Каждую неделю мама звонила и спрашивала, когда я найду мужа и подарю ей внука, в трубке даже слышалось, как бабушка тихо причитает, что, мол, не доживёт до правнуков.

Эти разговоры всегда сжимали грудь от того, как бремя чужого ожидания накапливается в тебе, как осадок.

Я отвлеклась и, кажется, Йен что-то говорил мне, но слова тонули в гуле бара. Я не слушала, чувство полузабытой тревоги взяло верх. Сзади, с балкона второго этажа, кто-то будто просверлил меня взглядом прямо в затылок.

Я прислушалась: смех, ритм, звон стекла, обернулась, никого не было.

Только на балконе второго этажа тлела сигарета: крошечная красная точка, от которой поднимался тонкий шлейф дыма. Он вился в воздухе, и на миг мир вокруг стал тусклее: музыка звучала сквозь вату, голоса отдалились, а вся толпа превратилась в гулкую пульсацию. Остальные продолжали смеяться и кричать, будто ничего не изменилось.

Я почувствовала, как по коже пробежал холод, который вовсе не от ночного ветра.

— Эй, Мари, ты меня слышишь? — Йен тронул меня за плечо.

— Ммм… возможно, — я потерла висок. — Так что ты хотел?

— Понимаешь, ты мне нравишься. Я знаю, что капитан против личных отношений, нельзя смешивать работу и… — Йен запнулся, глядя на меня слишком серьёзно.

Я не знала, что ему ответить. И облегчение пронзило меня, когда нас прервал знакомый голос:

— Эй, ребятки! — рука легла сразу на меня и Йена. — Скучали? А папка вам подарки принёс!

Капитан Брюс всегда так шутил, называя себя нашим «папкой», и меня это неизменно забавляло, но в его словах была правда. Он и был для нас отцом, старше, мудрее, надёжнее.

Брюсу было сорок девять, но он держался так, что мог в любой момент снова ворваться в огонь, таща на плечах чужую жизнь. Крепкая фигура, широкие ладони, лицо с морщинами, выжженными дымом и временем. В его серых глазах горела спокойная уверенность, которую не поколебал ни один пожар.

Он всегда держал нас в узде, но умел и рассмешить. Его голос мог быть жёстким на вызове и добродушным за столом. Для команды он был стержнем, а для меня чем-то большим.

Потому что моего отца я потеряла в шестнадцать. Он тоже был пожарным, погиб на вызове, в огне, из которого сам не вышел, и с тех пор пустота жгла меня изнутри. В Брюсе я иногда чувствовала его тень.

Мы вернулись внутрь. Танцпол уже трясло под Бритни Спирс, толпа подпевала, гремели бокалы, световые вспышки мигали, как пожарные маячки.

Мы прошли к нашему столику, и все сразу окружили капитана. Девчонки повисли у него на шее, парни жали руку, хлопали по плечу, стукались кулаками. Смех, радостные крики, кто-то даже посвистел.

— У-у-у! — загудело в унисон.

Мы встали плотным кругом, сложив ладони одну на другую в центре. Чужие пальцы, горячие от пива и танцев, прижимались к моим.

— Огненные псы! — выкрикнули мы вместе, и крик пронёсся сквозь бар, как боевой сигнал.

Секунду мы стояли молча, с руками в центре, а потом взорвались настоящим смехом, от которого в груди разливалось тепло.

Мы были семьёй. В этот миг единой стаей.

Капитан взял кружку пива и оглядел нас, задерживая взгляд на каждом, как отец на своих детях.

— Вы знаете, как я вас люблю, моя команда, — сказал он хрипловатым голосом.

Он наклонился, поднял с пола пакет, на который я раньше не обратила внимание.

— Я принёс вам подарки, — и хитро подмигнул. — Чтобы вас задобрить.

— Что это значит, босс? — первым спросил Боб, стоявший ближе всех к Брюсу.

Боб был крупным и крепким, вырублен из камня: широкая грудь, сильные руки, тёмные волосы коротко острижены, глаза всегда внимательные, чуть насмешливые. Его считали «альфой» в нашей стае, он редко спорил, но когда говорил, остальные прислушивались.

— В общем, это мой последний месяц с вами, — Брюс поставил кружку на стол и выдохнул. — Я ухожу в отставку, я засиделся, да и пора. Хочу уделить больше времени своим близнецам и жене.

Вокруг на секунду повисла тишина, только музыка и смех со стороны танцпола пробивались до нас, но внутри нашего круга стало тесно.

Энн потерла глаза, не верила собственным ушам.

— Брюс… как же мы без тебя?

Я молчала, для меня это было как удар из темноты. Я не ожидала. Мы все знали, что когда-то это случится, но не сегодня, не вот так.

И в этот миг я почувствовала на себе взгляд Йена. Его глаза будто следили за моей реакцией. Я уловила в этом что-то большее, чем простое любопытство, но не могла сложить картину целиком. Подозрение шевельнулось внутри, холодное и липкое.

— Моё место займёшь ты, Боб. Я уже отправил приказ, — Брюс посмотрел прямо на него.

Тот лишь кивнул, серьёзно, по-мужски.

— Ну, в общем… достаю подарки, — усмехнулся Брюс и вытащил из пакета металлическую фигурку: пёс-далматинец в пожарной каске, тяжёлый, блестящий в свете ламп.

— Ух ты! — воскликнула Сара, заглянув ближе.

— У-у-у, огненные псы! — загудели парни, хлопая друг друга по плечам.

— Это тебе, Сара, — сказал Брюс и, улыбнувшись, передал фигурку, потом достал следующую. — Переворачивайте пса, и увидите моё послание.

Он стал читать короткие фразы и раздавать подарки.

Когда я получила своего далматинца, сердце дрогнуло. Я перевернула фигурку и увидела выгравированное имя. Под ним была фраза от капитана:

«Всегда идёшь в огонь первой. Не меняйся».

Это было как удар прямо в душу. Брюс знал меня лучше, чем я сама себя.

Каждому из нас досталась своя фраза. Каждое послание было точным и личным, словно он заглянул в самое сердце.

Энн не выдержала и обняла Брюса так крепко, будто хотела удержать его здесь навсегда.

— Мне будет не хватать тебя… очень сильно.

Даже парни не постеснялись, по очереди прижались к капитану, хлопали по спине, а кто-то даже засопел, скрывая эмоции за смехом.

— Так, хватит киснуть! — рявкнул Брюс, и голос его перекрыл музыку. — Пойдёмте покажем этому кабаку, какие тут бывают горячие парни и девчонки!

Толпа подхватила радостный крик, и мы гурьбой вывалились на танцпол.

Капитан Боб вместе с парой ребят одним движением стянули майки и встали в центр. Девчонки вокруг взвизгнули, свистели, хлопали, снимая на телефоны.

Их тела были словно выточены огнём: жёсткие мускулы, отполированные тяжёлой работой и потом. А Брюс, которому скоро пятьдесят, выглядел так, будто ему и двадцати нет. Он сиял силой, юмором и той самой отцовской харизмой, которая заставляла нас верить, что с ним мы выстоим в любом аду.

Мы с Сарой и Энн отплясывали так, будто завтра не существовало. Сегодня был наш день, и всё вокруг горело смехом, музыкой, вспышками света.

И снова то самое чувство, взгляд, прожигающий кожу. Я подняла голову.

На втором этаже, в зоне для випов, стоял мужчина: светло-русые волосы, лицо, которое невозможно прочитать. Его глаза цепляли так, что меня пробрало холодом то ли из-за слишком пристального взгляда, то ли из-за той лёгкой, почти хищной улыбки.

Он медленно поднял бокал бренди или виски, трудно было разглядеть отсюда и отсалютовал мне, мы с ним делили один секрет на двоих, а потом развернулся и исчез в глубине зала, оставив меня с внезапной пустотой внутри.

Музыка на секунду сбилась, кто-то выдернул штекер, а потом звук вернулся. Красные огни мигнули не в такт, как будто зал моргнул вместе со мной. Воздух стал гуще, мир вздохнул глубже обычного.

Я давно не бывал в этом баре: порочные женщины, жадные мужчины, запах разврата, надежды, страсти витал здесь в храме греха. Мне нравилось это место.

Пожарные тоже частенько заглядывали сюда, они любят тушить огонь, я же люблю его разжигать.

Я поднялся в VIP-ложу, охрана пропустила меня без вопросов. Хозяин заведения меня помнил, хотя я отсутствовал пару недель.

Наверху эскортницы одарили меня голодными улыбками. Их тела принадлежали другим, но в их взглядах я чувствовал животный интерес, то, что всегда тянулось ко мне. Мужчины, завсегдатаи, кивнули с уважением и лёгким страхом. Я ответил им лишь улыбкой.

Сегодня мне хотелось одного: отдохнуть и насладиться любимым бренди.

За стойкой работал Томас.

— Здравствуйте, мистер Сайлас, — сказал он с теплом, которого я не ожидал в этих стенах. Этот светлый парень среди тьмы клуба мне нравился.

— Бренди?

— Да. Как всегда.

Томас поставил передо мной бокал, янтарная жидкость сверкнула в свете ламп. Я сделал первый глоток, терпкий вкус раскрылся глубоко, пламя обожгло горло.

— Отменный, — сказал я, наклоняя бокал и рассматривая, как медленно тянется капля.

Томас улыбнулся, и в его глазах было что-то слишком чистое для этого места:

— Мы заказали специально для вас, чтобы удивить. Хозяин сказал: «Если Сайлас вернётся, он должен почувствовать, что мы его ждали».

Я кивнул.

— Значит, вы умеете держать слово.

Томас, собирая стаканы, случайно взглянул в большое зеркало за стойкой. На миг его отражение и моё будто разошлись во времени, я чуть опоздал на долю секунды.

Его глаза расширились, он выронил полотенце, но тут же подобрал его, ничего не произошло.

— Всё в порядке? — спросил я спокойно.

— Д-да, мистер Сайлас, — выдохнул он, выдавив вежливую улыбку.

Остальные в VIP-зоне ничего не заметили, но я почувствовал, как воздух вокруг чуть сгустился. Люди предпочитали не задавать лишних вопросов.

Он немного смутился, но продолжил:

— Мне всегда приятно, когда вы приходите. Вы другой, не как все эти люди.

Я усмехнулся в бокал. Он не соврал, бренди был действительно лучший из тех, что я пил здесь.

Я решил выйти на балкон, не особо люблю курить в помещении. На свежем воздухе табак был, как ритуал. Я затянулся, выпуская густой дым, и в этот миг уловил снизу чужое смятение и злость.

Мой взгляд скользнул по толпе и остановился.

Девушка в коротком топе и джинсах стояла у выхода с сигаретой в руке, но её плечи были напряжены, она в любой момент была готова сорваться в танец. Я видел, как она смотрела в зал, жадно хватала ритм музыки глазами и телом, но рядом был он.

Парень держал её за руку. Его эмоции били по мне сильнее любого света софитов: не похоть, а живое, болезненное желание. Он хотел её по-настоящему, всем собой, как человек, как влюблённый мальчишка, готовый шагнуть в огонь ради неё.

И в этом был его глупый просчёт, потому что такие чувства пахнут особенно сладко.

Девушка отвернулась от него, и во мне вспыхнула её злость, её раздражение: она хотела танцевать, а он тащил её в разговор о чувствах.

Я улыбнулся в темноте. В этот момент её тело дрогнуло, она ощутила, что за ней наблюдают. Девушка подняла голову, глаза метнулись вверх, но не увидели меня, только красная точка моей сигареты тлела в темноте.

Она почувствовала меня, но не знала, кто я пока что.

Я докурил сигарету и вернулся в клуб. Музыка ударила по ушам, огни мелькали, запахи смешивались в привычный коктейль из алкоголя, пота и дешёвых духов.

Я снова занял своё место. Томас бесшумно подлил бренди, и я сделал глоток.

Внизу началось движение. Толпа раздвинулась вокруг капитана пожарных. Мужчина в годах, но держался так, будто ему двадцать. Я видел, как он обнял своих «детей» и достал что-то из пакета. Металлические фигурки блеснули в свете софитов.

Пожарные, семья, их смех и радость пробили даже сквозь грохот музыки. Я чувствовал, как каждый из них вспыхнул удивлением, нежностью, трепетом.

— Сайлас, — один из старых знакомых, коренастый Карло, подошёл ближе, хлопнул меня по плечу. Его глаза блестели от алкоголя и нервов. — Ты надолго пропал, мы думали, совсем уехал.

— Я возвращаюсь, когда хочу, — ответил я, улыбнувшись краем губ.

Он расхохотался, но в смехе слышался страх. Карло болтал что-то о деньгах, о сделках, о чужих долгах, но я слушал вполуха. Его слова не имели значения.

Я чувствовал его жадность. Она исходила от него густым запахом, приторным, как мёд. Он не понимал, что я вижу его насквозь, он уже просил у меня богатства, и я дал ему.

Но им было мало, всегда мало.

Я сделал глоток бренди, и вкус алкоголя перебил сладковатую мерзость его желаний.

Внизу клуб взорвался шумом и светом, музыка ударила громче, пол вибрировал от ритма. Я подошёл к краю балкона и не удивился: команда пожарных танцевала без маек, выставляя свои тела напоказ, заливая толпу жаром и смехом.

И рядом с ними была она. Я чувствовал её смятение, боль и надлом. Она танцевала вместе с другими, смеялась, но я видел её смех не доходил до сердца. Он трещал, как стекло, готовое разлететься.

Я сделал глоток бренди, и вкус заиграл ярче, когда мои глаза не отрывались от неё.

Кто ты, малышка, и почему твоя боль так пахнет вкусно?

Я поднял бокал и едва заметно отсалютовал ей. Девушка вскинула голову, она почувствовала меня сквозь шум и хаос. Наши взгляды встретились на короткое мгновение, как удар сердца. Её тело дёрнулось, и я уловил это.

Я улыбнулся лёгко и хищно, а потом растворился в глубине зала, оставив её с пустотой и тонким следом моего табака в воздухе.

Я отошёл от перил и вернулся к стойке. Томас, как всегда, заметил меня первым.

— Ещё бренди, мистер Сайлас? — в его голосе была неподдельная радость.

— Да, — коротко кивнул я и поставил пустой бокал.

Я сделал медленный глоток. Алкоголь снова разлился по телу теплом, но теперь вкус был смешан с запахом человеческих эмоций внизу.

Я не успел насладиться им, как рядом опустилась женщина в дорогом платье, яркая помада, искусственная улыбка.

Она скользнула пальцами по моей руке, но я сразу почувствовал от неё исходило больше жадности, чем похоти, сырой, липкой, требовательной.

Цыпочка, которую кто-то привёл и не доглядел. Она искала не удовольствия, а выгоды. Её взгляд жадно цеплялся за мой костюм, за часы, за стакан дорогого бренди.

Я улыбнулся ей так же легко, как и всем прочим, но внутри уже знал: эта душа мне неинтересна.

Она склонилась ближе, её духи ударили в нос приторной сладостью.

— Угощу тебя, красавчик? — голос тянулся фальшивой нежностью.

Я посмотрел на неё, внутри не было огня, только пустота, как бессмысленная жижа.

Я усмехнулся, сделал медленный глоток бренди и, не глядя, поднял руку. Томас всё понял без слов: поставил рядом с девушкой новый бокал.

— Пей, — сказал я тихо, с лёгкой усмешкой. — За счёт заведения.

Она взяла бокал, улыбнулась слишком широко, словно уже победила, но для меня её не существовало.

Обычно жадность раздражала меня. Такие души я ломал, выворачивал, превращал их собственные желания в петлю на шее. Я любил смотреть, как они сами тянут верёвку, но не сегодня. Сегодня я был занят другим.

Я сделал глоток бренди, и взгляд снова скользнул вниз к танцполу и огню, в котором она крутилась вместе со своей стаей, к девушке, чья боль пахла вкуснее любого порока.

К эскортнице подошёл её «папик» мужчина в дорогом костюме, с цепью на шее и лицом, уставшим от вечеринок. Он обнял её за талию, и она тут же подыграла, улыбнулась, как кукла на витрине, но его взгляд скользнул ко мне.

Я поймал его в тот же миг полный злобы и зависти. Он знал, кто он здесь: кошелёк, банкомат с пульсом. И знал, кто я: тот, кому не нужно платить, чтобы женщины тянулись.

В его глазах мелькнуло короткое: почему он, а не я?

Я сделал глоток бренди и чуть приподнял бокал в насмешливом тосте. Он отвёл взгляд, но зависть липко тянулась ко мне, и я чувствовал её вкус.

Зависть всегда прекрасна, особенно, когда мужчина понимает, что все его деньги ничто перед тем, что дано другим от природы.

Он отпустил девчонку и шагнул ближе ко мне. Запах дорогого парфюма и вина ударил в нос.

— Сайлас… так? — его голос дрожал, хотя он пытался казаться уверенным.

— Так, — я даже не поднял глаз от бокала.

— Мне нужна помощь, — он сглотнул. — Сделай так, чтобы она смотрела на меня… так же, как смотрит на тебя.

Я улыбнулся. Медленно, лениво. Если просят, я не всегда могу отказать. Таков закон.

— И на что ты готов?

Он вздрогнул, но не отступил.

— Я заплачу. Сколько угодно.

Я откинулся на спинку кресла, смакуя его отчаяние.

Люди всегда думают, что всё решается деньгами. И только когда деньги не помогают, они понимают цену своей души.

Я усмехнулся и подвинул к нему свой бокал.

— Пей.

Он замер.

— И что я должен…

— Всё уже решено, — перебил я. — Хочешь, тогда бери.

Он схватил бокал, сделал глоток и в тот же миг я почувствовал, как его душа треснула, как тонкий лёд. Маленький кусок, крохотный, но живой, оторвался и скользнул ко мне.

Я улыбнулся, теперь часть его души принадлежала мне, и этого было достаточно.

Он отдёрнул руку, тяжело дыша. В глазах мелькнула новая уверенность, взгляд стал твёрже. Девчонка посмотрела на него чуть иначе.

Я забрал пустой бокал и поставил его обратно на стойку.

— Сделка заключена, — сказал я почти шёпотом.

Что будет дальше, уже не моё дело. Может, он проживёт меньше, чем должен, а может, лишится того, чего боится больше всего: любви, удачи или даже собственной силы.

Фемида сама решит, что с ним делать. Я не ангел смерти. Я не вершитель судеб. Я делаю свою работу. Они делают свою.

Моя сила растёт, когда их души становятся легче. А расплата всегда приходит, рано или поздно.

В эту ночь я напилась так, как не пила никогда. Смех, танцы, свет слились в одно, и лишь внутри разрасталась чёрная пустота. Я теряла Брюса моего второго отца. Пусть он не умирал, а всего лишь уходил в отставку, для меня это казалось разрывом, раной, которую невозможно залатать.

Я не думала, что окажусь такой уязвимой, но алкоголь только обнажил то, что я привыкла прятать под бронёй силы.

Когда мы разъехались по домам, Йен увязался проводить меня. Я не спорила, на душе было слишком тяжело, и мне было всё равно. Теперь капитаном станет другой, а правила прежнего могут поменяться.

И я сделала кое-что безрассудное.

Мы дошли до моего дома. Йен стоял в дверях, как щенок глаза большие, умоляющие, будто он просил лишь одного: впустить.

Я повернулась и открыла, он вошёл за мной. В гостиной свет уличного фонаря просачивался сквозь занавески и показывал тени на стенах.

Йен подошёл ближе и легко прикоснулся к моему плечу.

— Ты в порядке, Мари? — спросил он тихо. — Думаю, ты тяжело переносишь отставку Брюса.

Чёрт, — подумала я. — каким у него нежным стал голос. В груди зияла чёрная, космическая дыра, которую я пыталась затопить алкоголем, смехом, ритуалами «огненных псов», но ничего не помогало. Я сглотнула и повернулась к нему.

Его лицо казалось каким-то ангельским в этом полумраке, и на секунду мне показалось, что если я поцелую его, его свет разольётся по моей пустоте и заполнит её. Брюс уходит, значит, правил пока нет.

Я навсегда зарекалась: никаких романов на работе, но сегодня я слишком пьяна и слишком разбита, чтобы держаться за собственные правила.

Он смотрел на меня, ждал, не решаясь, не требуя. Я прикусила губу.

Нельзя же быть таким милым, подумала я, и, как цепной пес сорвалась. Начала целовать его жадно с одной дикой надеждой, что тепло и близость залечат эту рану, хотя бы на ночь.

Я не дала ему времени опомниться, схватила за ворот футболки, толкнула к стене и прижалась всем телом. Его ладони скользнули по моей спине, тёплые, нетерпеливые. Я чувствовала, как он дрожит, и чем сильнее я прижималась к его паху, тем тяжелее становилось его дыхание. Он едва сдерживал стон.

В комнате было жарко, душно, снова пожар, только теперь огонь горел внутри нас. Я ловила его губы, жадно, грубо, цепляясь, будто могла вытеснить пустоту этим поцелуем.

И вдруг мгновенное ледяное ощущение. На секунду показалось, что кто-то стоит на улице и смотрит прямо в моё окно. Йен ничего не заметил, только я почувствовала этот взгляд.

Я оторвалась от Йена, дыхание сбилось, сердце гулко ударило в виски.

Шторы едва колыхались от сквозняка, в темноте снаружи, среди фонарей и теней, мелькнула чужая фигура. Или мне это только показалось?

…и вдруг тонкая нить шоколадно-вишневого табака, густой, сладковато-терпкий аромат с лёгкой горечью, как догорающая ночь. Я узнала его, он из клуба.

Запах табака держался в воздухе дольше, чем должен был, кто-то невидимый всё ещё стоял рядом.

Он не принадлежал Йену, от него тянуло пивом, потом и привычной смесью дешёвого дезодоранта и дыма.

А этот аромат был другим и нежданным, чересчур изысканным для этой комнаты. Он врезался в память, проникал под кожу. Сначала я подумала, что это наваждение, что мне показалось, но нет, запах действительно был.

Йен уже целовал мою шею, и его дыхание было горячим, обжигающим. На миг незнакомый запах растворился, как и ощущение чужого взгляд, исчез вместе с моей настороженностью. Я вернулась к своей «таблетке на время», к тому, что должно было заглушить дыру внутри, хотя бы на несколько часов.

Мы опустились на диван. Йен торопливо стягивал с меня джинсы, его пальцы дрожали, он боялся, что я передумаю.

— Я хочу, чтобы ты опустился ниже, — сказала я властно, прикусив губу.

Он поднял взгляд, в котором смешались желание и покорность, он подчинился. Его губы скользнули по моему животу, ниже, оставляя горячие следы, от которых в груди вибрировал то ли стон, то ли нервный смешок.

Его поцелуи опускались всё ниже, и я выгнулась, впиваясь пальцами в диван. В груди пульсировала ярость и желание одновременно. В эту ночь мне нужно было, чтобы кто-то заглушил мою пустоту.

Йен жадно целовал мои половые губы и ласкал клитор, язык скользил всё глубже, настойчиво, доводя меня до дрожи. Я чувствовала, как он сам едва сдерживает нетерпение, его плечи напряглись, дыхание стало хриплым, он горел вместе со мной.

— Да… да… вот так… — сорвалось с моих губ, и голос дрожал, превращаясь в стон.

Я потянула его за волосы вверх, заставив встретиться со мной глазами.

— Сейчас, — приказала я.

Он наклонился, губы коснулись моих грубо, голодно. Его руки скользнули по моему телу, обхватывая, сжимая, он хотел завладеть мной целиком.

Я развернулась, прижала его к дивану и сама оседлала его бёдра. Мне нужна была эта власть, эта игра, в которой я хотя бы на миг могла почувствовать, что управляю тем, что происходит, что боль внутри принадлежит мне, а не кому-то ещё.

Он был горячим, твёрдым и чертовски сексуальным. Его член упирался в мою ладонь, и мне нравилось, как он дрожал от напряжения. Я обхватила его крепче и направила к себе, медленно впуская внутрь.

— Чёрт… Мари… — Йен застонал, низко, глухо, так, будто это было для него мучительным наслаждением.

Я двинулась сильнее, чувствуя, как он наполняет меня, как каждая клетка моего тела откликается. Его руки сжимали мои бёдра, оставляя горячие следы, но контроль оставался у меня.

Мы слились в резком, голодном ритме. Моё дыхание смешивалось с его стонами, и я ощущала, как тело жаждет утонуть, раствориться в этом жаре.

Я двигалась всё быстрее, оседлав его, пытаясь выжечь из себя пустоту этим жаром. Его руки держали меня крепко, пальцы впивались в бёдра, не давая сбежать, хотя сбегать я и не собиралась.

Я прижималась к нему грудью, и Йен жадно ловил мои соски губами, посасывал, хотел забрать себе каждый мой стон. Его дыхание стало рваным, хриплым, он задыхался, и от этого становилось только жарче.

В голове не оставалось мыслей только тело, ритм и гул крови в ушах. Это было безрассудно и отчаянно.

На мгновение казалось, что всё исчезло: клуб, Брюс, взгляд с балкона, даже чёрная дыра внутри. Была только эта ночь, эта ошибка и эта «таблетка», которую я проглотила до конца.

Мы стонали в унисон, этот ритм захватил нас обоих, но в какой-то миг я снова почувствовала, за мной наблюдают: тень где-то за окном, невидимая, но настойчивая.

И странно, но это не испугало меня, наоборот, я захотела доказать ему, этому невидимому свидетелю, что я привлекательна, желанна, что во мне есть огонь, который невозможно потушить.

Я двигалась грациозно, как кошка, изгибалась, облизывала пересохшие губы, зажмуривала глаза, отдаваясь этому ощущению.

Йен подо мной застонал ещё громче, схватил меня за талию.

— О боже, Мари… ты просто волшебна…

Я ускорялась, всё сильнее и сильнее, пока в груди не слились стон и крик, пока тело не выгнулось дугой, во мне вспыхнул пожар. Йен рвался ко мне, задыхался, стонал, сжимал меня, но в этот миг я уже не слышала его.

Пульс бился в висках, дыхание рвалось наружу, и я снова почувствовала взгляд. Он был холодным и жарким сразу, прожигал кожу сильнее, чем прикосновения Йена.

И когда волна накрыла меня, когда я сорвалась, изломанная и дрожащая, я знала мой экстаз принадлежит не Йену. Я отдалась чужому, невидимому свидетелю в темноте за окном.

Я вышел из клуба и без труда поймал их след. Они шли вместе, слишком близко, слишком быстро, как двое, которые пытаются убежать от самих себя. Я шёл за ними неторопливо, растворяясь в тенях улицы.

Они дошли до её дома. Я остановился напротив, в тёмном переулке, и поднял взгляд на окна, свет зажёгся в гостиной.

Войти следом было бы проще простого, один шаг, и я уже в её гостиной, но куда интереснее было остаться в тени и дать ей только чувство чужого взгляда.

Я видел, как она впустила его внутрь, видел, как он тронул её за плечо и как она, сорвавшись с цепи, прижала его к стене и жадно поцеловала.

В этот миг она резко обернулась, ощутила чужой взгляд. Наши глаза не могли встретиться сквозь стекло и ночь, но я знал: она чувствует меня.

Я даже позволил себе забаву на секунду сделал так, будто оказался рядом, прямо в комнате лишь тенью или отблеском. Мне нравилось наблюдать за смертными, когда они отчаянно пытались заглушить свою тьму чужим светом.

Она снова прижалась к нему, но её дыхание изменилось. Я почувствовал: она знает, она не испугалась. Таких людей немного, сверхтонкие, чуткие, словно экстрасенсы. Их тела реагируют раньше, чем разум успевает придумать объяснение.

Я отошёл чуть назад, оставив их наедине, но не ушёл.

С дивана было видно больше: их движения и стоны. Йен был для неё лишь временной таблеткой, и я видел, как в какой-то момент её изгибы изменились. Она извивалась так, словно занималась сексом уже не с ним, а со мной.

Её стон вырвался, и я понял: она меня чувствует, даже сквозь другого мужчину.

Я глубоко затянулся сигаретой, горячий дым обжёг лёгкие, но это было ничто рядом с тем, как обжигала её близость. Моё тело отзывалось на каждый её стон, мы были связаны невидимой нитью.

В груди расплескалось нечто первобытное: голод, азарт и ревность. Он держал её, он прижимал её к себе, но я видел то, чего он никогда не заметит. Это не его прикосновения разжигали её и не его страсть заставляла её извиваться.

Каждое её движение я чувствовал так, словно её кожа была моей. Она выгибалась, и я ощущал натяжение её мышц. Она задыхалась, и это дыхание прожигало мою грудь. Он входил в неё, но я знал это не он доводил её до дрожи.

Это был я и она отвечала мне телом, даже когда рядом был он.

Её влага была моим голодом, её стоны вибрировали во мне, её душа тянулась ко мне, а не к нему.

И тогда я понял, почему именно она: такие души рождаются редко.

Большинство прячется от боли или глушит её до потери памяти. Она же идёт в сам огонь и на работе, и в жизни. Другие ищут лёгкости, а она выбрала тяжёлое, мужское ремесло. Другие танцуют, смеются, а она чувствует пустоту и продолжает держаться.

Они не отворачиваются от Тьмы, умеют выдерживать боль и не прятаться. В них есть и свет, и рана, и именно это делает их настоящими, их слабости и надломы сильнее любой целостности.

Трещины манят, они притягательнее любой страсти. Души такие хрупкие и одновременно несгибаемые, они способны видеть то, что другие игнорируют.

Они пахнут слаще любого греха, горячее любого желания.

Она была именно такой душой, которая стонала от чужого прикосновения, но внутри отвечала мне.

Душа, редкость, исключение, искра, ради которой стоит подняться на землю.

Я хотел ворваться внутрь, сорвать с неё одежду, забрать её себе и заставить кричать моё имя, но я остановил себя. Хищник знает цену терпению.

Я выпустил дым в ночь и усмехнулся, пусть пока играет в иллюзию с мальчишкой. Всё это лишь прелюдия, настоящая игра только начинается.

Я шагнул в тень, тьма сомкнулась вокруг меня, и город исчез. Когда я открыл глаза: воздух уже был другим: густым, тяжёлым, пахнущим гарью, железом и гнилью.

Преисподняя, дом, куда возвращаешься, чтобы вспомнить, кто ты есть.

Гул стоял постоянный: стоны, крики, хрип, перемешанный с плесенью и запахом раскалённого металла. Души корчились в своих каменных капсулах, тянулись вверх, моля о спасении, но спасения здесь не было.

Я прошёл вдоль цепей. Они дрожали, натягивались, и каждая тянула за собой человеческий крик. Некоторые визжали, другие молчали, вцепившись зубами в собственные руки.

— Опять новый груз, — бросил я, пнув ногой железную клетку, где скулили сразу трое.

Да, я их мучил, рвал, выворачивал, погружал в тьму, но я никогда не решал, кто сюда попадёт.

Эти «святоши», ангелы в белых одеяниях, с их правильными словами и холодными глазами, сами выбирали, кого спустить вниз, якобы во имя справедливости и во имя закона.

Я сплюнул

— Чёртовы праведники, — процедил я. — Они делают приговоры, а руки мараем мы.

Один из пленников поднял голову, глаза полные ужаса и надежды, будто я мог пожалеть. Я наклонился ближе и улыбнулся:

— Не я тебя сюда отправил. Благодари тех, кто носит крылья.

Я потянул цепь, и душа взвыла так, что стены дрогнули.

Я почувствовал запах, он был густой и прогорклый, гнильё, что воняет сквозь стены. Меня корёжило от одной мысли, и я едва не вырвал.

Это было нечто, от чего даже мои руки сжимаются в кулак: мерзость, которую не спутал бы ни с чем и ни с кем.

Запах растления малолетних.

Даже у меня было больше души, чем у этого ничтожества.

Я не церемонился, подошёл ближе, в клетке корчилась оболочка, которую когда-то называли человеком. В её глазах не было ничего, только грязь извращенных желаний.

Я не стал слушать мольбы, поздно уже для разговоров. Моё наказание было не просто побоями, я не опускаюсь до пустых ударов. Я заставил его смотреть.

Сначала память. Я показал ему не его собственные воспоминания, а чужие: тех, кого он сломал. Он видел их боль, их крики, их слёзы. Всё, что сам когда-то сделал, он испытывал сам. Он не мог отвернуться, не мог закрыть уши.

Потом вкус, всё, что давало ему удовольствие: богатство, признание, власть. Всё стало горьким и тошнотворным. Руки тянулись к кошельку, а находили пустоту.

Наконец, я забрал у него то, чего он больше всего ценил: уверенность. Там, где была гордость, осталась дрожащая тень. Он стал нелепой, испуганной фигурой, чьи шаги больше ничего не значили.

Он упал на колени, а я поднял его и вспорол ему кишки. Из его рта текла кровь, он плевался пиявками, чуть не задыхался. Они присасывались к его плоти. Я утащил его в темноту, чтобы и другие услышали его крики.

Я оттёр руки в умывальнике. Вода здесь никогда не знала середины: либо ледяная, либо кипяток. Всё чудесное для грешников.

На земле можно было регулировать температуру, а здесь приходилось терпеть. Я сполоснул лицо, вытер ладони о полотенце и вернулся в кабинет.

Внутри было прохладно, само место берегло моё упрямое стремление к порядку. Стены хранили полумрак, а на полках и столах вперемешку лежали мои находки с земли и из разных эпох.

Я собирал их веками: карманные часы, остановившиеся на трёх ночи, ржавый ключ без замка, пожелтевшие письма, написанные рукой давно сгнившего человека.

На полке рядом с книгами стояла детская деревянная лошадка из прошлого века, рядом лежал кусок витража из разрушенного собора и современный блокнот.

Всё это казалось чужим набором, но именно в хаосе артефактов я находил покой. Каждая вещь была для меня больше, чем память: это были доказательства, что я когда-то был там, среди живых.

Я сел на край стола. В тишине раздался звонок со старого, стационарного телефона. Его дребезжащий звук резанул воздух, возвращая меня в настоящее.

Под утро я проснулась. Часы показывали 10:00. Ого… вот это я поспала. Хорошо, что сегодня смены нет, и Бобу не пришлось бы строить нас в семь утра с похмельными мордами.

Голова гудела, а под рёбрами появилась трезвая мысль: о боже… я нарушила своё же правило, что никаких романов на работе. Я куснула пальцы, проверила кровать, Йена рядом не было. Молодец, наверное, для него это тоже была история на одну ночь.

И тут звон кружек на кухне.

— Мари, ты проснулась? — донеслось бодро. — Я завтрак готовлю!

«Блядь», — подумала я и зажмурилась. Мужчина, который ещё и завтрак готовит, цены бы ему не было.

Если бы не то, что для меня это всё равно ничего не меняло.

На кровать прыгнул Лео, мой британец.

— Малыш! Ты где был вчера ночью? Даже не встретил мамочку.

Он замурлыкал, потерся мордочкой о моё лицо и тут же жалобно замяукал.

— Ох, я знаю, малыш, злишься, что я привела кого-то в дом…

Я натянула майку и стринги, одеваться в своём же доме не хотелось, это он тут гость, пусть смотрит на мою попу и сиськи, мне всё равно.

Меня встретил улыбающийся Йен в одних трусах, загорелый и довольный, прекрасен, как Аполлон.

— Садись, Мари. Яичница, бекон, оладьи, кофе.

— Ого, ты умеешь готовить? — я приподняла бровь.

— Ну да, — пожал он плечами, как будто это было естественно.

Он поставил передо мной тарелку и чашку. Я попробовала и не выдержала от возгласа:

— Ммм… боже, как вкусно, Йен.

На секунду я даже поймала себя на мысли: вот бы всё было так просто: мужчина, завтрак, утро без головной боли, но нет. Для меня это была не история про «мы», а просто утро после.

Мы закончили завтрак. Йен протянул руку и накрыл мою ладонь.

Я откашлялась, кхм, и посмотрела на него своими большими глазами. Мне было неловко говорить это всегда тяжелее, чем думать.

— Слушай… на работе ноль романов. Ты же сам это знаешь.

Он кивнул, но в глазах теплилась надежда.

— Как раз вчера я хотел тебе об этом сказать. Я знал, что Брюс уйдёт в отставку и Боб займёт его место. Бобу всё равно на эти правила.

Эм, да? В голове пронеслось: боже, как же теперь отмазаться… Я не хотела делать ему больно, но и врать не собиралась.

— Йен, я дала себе слабину. Это не история про «мы». Это была ночь боли и обезболивающее. Ты мне приятен, правда, но я ничего к тебе не чувствую.

— Ох, Мари, — Йен провёл ладонью по волосам. — Правда, я же не слепой. Я видел: я тебе не нравлюсь так, как ты мне. Но то, что было вчера, я подумал, нам ведь было хорошо вдвоём? Скажи честно.

Мои глаза вспыхнули. Врать не было смысла:

— Было. Хорошо. Но это не меняет ничего, Йен.

Он выдохнул, на секунду опустил взгляд, потом вдруг улыбнулся почти мальчишески.

— Ладно. Пусть ты пока думаешь так, но я не сдамся. — Он встал, потянулся за футболкой. — Пожалуй, я пойду. Была прекрасная ночь и завтрак.

Он улыбнулся так, будто я его даже не обидела, и спокойно оделся. Я тоже поднялась, проводила его до двери.

— Йен, — я задержала его взгляд, — и всё-таки могу попросить? Пусть это останется между нами.

— Без проблем, — легко сказал он. — Но помни: я своё слово держу.

Он ушёл.

Почему-то на душе стало странно. Он всё равно собирался меня добиваться. Это было приятно, но не то, чего я хотела.

Лео потерся возле моих ног и уставился на дверь, громко мяукнув, сказав за меня: «Правильно, пусть уходит».

— Вот именно, малыш, — выдохнула я и почесала его за ухом. — Нам и вдвоём неплохо.

И тут телефон завибрировал на тумбочке. На экране написано Сара.

— Привет, милая, — её голос был ласковым, с привычным озорством. — Ну что, жива после вчерашнего?

— Вот только проснулась, — я потянулась и зевнула. — Тусовка была лучше предыдущих.

— Ну, а как он тебе в постели? — захихикала Сара.

— Кто? — я сделала вид, что не понимаю.

— Кто-кто, не строй дурочку. Йен. Я знаю, что он пошёл провожать тебя. Да и Майкл мне звонил, сказал, что Йен не ночевал дома.

— Вот дерьмо, — выругалась я. — Вы два сплетника.

— Мы? — Сара прыснула в трубку.

— Серьёзно, Сар, — я потерла висок, — это не то, о чём ты думаешь.

— Ага, конечно. Все так говорят после бурной ночи, — подруга снова хихикнула. — Ну, рассказывай, он хотя бы стоит того?

— Сара! — мой голос сорвался. — Это было не потому, что я чего-то хотела. Это просто секс.

На том конце повисла пауза.

— Ох, милая, — её голос стал мягче. — Поняла. Ладно, молчу.

— Пожалуйста, это только между нами, — выдохнула я, чувствуя, как грудь сжимает стыд и облегчение одновременно.

— Ага, между нами четырьмя, — Сара снова засмеялась.

И я поняла, какой это кошмар.

Я пошла в душ, смывая остатки похмелья, и тут снова зазвонил телефон. На экране засветилось «Ба».

— Мари, у тебя ведь сегодня выходной? — голос бабули звучал строгим и ласковым одновременно. — Ты не забыла, что должна сходить со мной к доктору Робинсону?

— Да, бабуля, конечно, — я едва не хлопнула себя по лбу. — Я буду через пятнадцать минут.

Чёрт, а ведь я чуть не забыла.

Через пару минут я уже натянула джинсы, майку и, прихватив сумку, села в свою красненькую BMW X5. Рёв двигателя заглушил утреннюю тишину, и я помчалась в отчий дом.

Вчерашняя ночь крутилась, как рваная плёнка: Йен, его руки, запах табака, тот взгляд из темноты.

«Боже, Мари, ты себе противоречишь, — пробормотала я вслух. — Сама строишь стены, а потом рушишь их за одну ночь».

Светофор вспыхнул красным, и я резко затормозила. Рядом на переходе прошли школьники, смеясь и толкая друг друга. Обычная жизнь, а у меня внутри ком вины и странное чувство, что за мной кто-то всё ещё смотрит.

Я включила радио, но голос диктора тонула в гуле мыслей. Брюс уходит. Йен не сдастся. А тот мужчина с балкона, кто он вообще?

Я тряхнула головой, будто могла вытряхнуть все эти вопросы.

— Соберись, Мари, — сказала себе. — У тебя бабуля и доктор Робинсон, а не драма на весь город.

Я переключила передачу и помчалась дальше к дому.

Бабуля уже стояла на крыльце, ждала меня целую вечность. Очаровательная старушка восемьдесят лет, а держалась, как дивa. Седину она упрямо закрашивала в мягкий блонд, губы только алой помадой, а на ней было чёрное платье в духе Коко Шанель.

Она помахала мне ручкой так изящно, словно не внучку встречала, а поклонников на балконе оперы. Настоящая принцесса.

Я открыла дверцу машины и вышла. Бабушка всегда ждала, что я подам ей руку, чтобы спуститься со ступенек.

— Ах, Мари, — она поцеловала меня в щёку и ласково потрепала по щеке. — Я так скучала по тебе.

И вдруг остановилась, крепко схватив меня за лицо:

— Так стоп. Круги под глазами и запах перегара. Ты что, выпиваешь? Мой второй муж Гарри был истинным пьяницей. Ты помнишь, как он закончил?

— Ба-а-а, — я застонала. — Это не то, что ты думаешь. Мы вчера отмечали День пожарных.

Бабушка всхлипнула, достала кружевной платок и вытерла уголки глаз:

— Ах, дорогая, твоя мама вычеркнула этот день из своей жизни. Ах вы, бедные мы, остались без Чарли.

Сердце кольнуло. Имя отца всегда резало, как нож. Я старалась не показывать, выпрямила плечи, натянула улыбку.

— Ба, не начинай, — тихо сказала я. — Мы справляемся. Я справляюсь.

Она погладила меня по щеке:

— Ты всегда всё тащишь на себе, моя огненная девочка. Но иногда можно и поплакать, знаешь?

Я усмехнулась, пытаясь спрятать дрожь:

— Плакать не входит в инструкцию пожарного.

Бабушка качнула головой, в её глазах мелькнула гордость и боль одновременно.

Я помогла ей аккуратно спуститься со ступенек и усадила рядом, на пассажирское сиденье.

По дороге бабушка болтала без умолку.

— Представь, сосед Грег снова позвал меня на свидание. Уж в третий раз! — она хихикнула и поправила помаду в зеркальце. — Но я сказала: «Грегори, милый, я слишком занята, чтобы тратить вечер на шахматы и ваше кислое вино».

Я рассмеялась, а она тут же переключилась на новое:

— А Тина, подруга моя, рассказывала, что у миссис Хадсон роман с курьером. О, Мари, ты бы видела, как она сияла, когда он нёс её пакеты!

Я вела машину и улыбалась, слушая её пересуды. Моя бабушка была просто прелесть, кокетливая, живая, с острым языком и сердцем, которое всё ещё умело гореть.

И вот мы подъехали к городской больнице.

Медсестра проводила нас до нужного кабинета. Бабушка бодро шагнула внутрь, а я осталась ждать в коридоре, села на стул и уставилась в пол.

В груди ныло, странная, глухая боль, что-то внутри сжималось в невидимых тисках. Я не понимала, что это. Усталость? Последствия ночи? Или предчувствие чего-то, чего я пока не могу назвать.

Щёлкнула ручка двери. Она открылась, и из кабинета вышел мужчина Доктор Робинсон.

Я слышала о нём от бабушки, но впервые видела сама.

От него исходило простое, человеческое тепло, то самое, рядом с которым даже боль перестаёт дрожать.

Высокий, стройный, лет сорока, голубые глаза, подсвеченные изнутри, и густые тёмные волосы, аккуратно уложенные назад. Белый халат сидел на нём так, словно его шили под заказ, подчёркивая прямую спину и спортивные плечи.

Я застыла, и на миг странная боль в сердце притихла, чтобы дать место чувству неожиданному, сбивающему дыхание.

Доктор на секунду задержал на мне взгляд. Его глаза скользнули по моему лицу, и уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке.

— Так понимаю, вы внучка Розетты? — сказал он так, будто ждал именно меня.

Я моргнула, удивлённая его тоном слишком уверенным, почти фамильярным.

— Да, Мари.

Мы пожали руки, и от его ладони шёл уверенный, сухой жар, совсем не такой, как у Йена ночью.

— Пройдёмте, пожалуйста, в кабинет, — продолжил доктор Робинсон. — Ваша помощь понадобится.

Мы вошли, бабушка сидела на кушетке, будто это был её трон.

— Мари, останьтесь с нами, — обратился ко мне доктор. — Вы ведь знаете её характер. Мне понадобится ваша помощь, чтобы убедить Розетту принимать лекарства.

— Ах, Ник! — возмутилась бабушка, щёлкнув веером платка, словно это был театральный реквизит. — Я в сто раз дисциплинированнее, чем вы думаете. Не смейте обсуждать меня при моей собственной внучке!

Я едва сдержала улыбку.

— Ба, ну ты же знаешь, что он прав, — мягко сказала я.

— Предатели, оба, — заявила бабушка и высокомерно отвернулась к окну, но уголки её губ дрогнули.

Доктор Ник Робинсон сел напротив, разложил бумаги и надел очки. Чёрт. В них он выглядел ещё сексуальнее: строгий, собранный, но с какой-то скрытой мягкостью в глазах.

Не о том думаешь, Мари. Я прикусила губу и заставила себя уставиться в пол.

— Ну что, Розетта, — его голос был мягким, почти домашним. — Давление мерили утром?

— Конечно, — бабушка вскинула подбородок. — И было оно прекрасным, как у юной девушки перед балом.

— Ага, — Ник скользнул взглядом на меня поверх очков. — Юные девушки не прячут таблетки в шкатулку для украшений.

Я фыркнула, а бабушка драматично всплеснула руками:

— Ник, вы следите за мной, как за преступницей!

— Потому что вы упрямы, как подросток, — спокойно ответил он и обернулся ко мне: — Вот видите, Мари, с ней иначе нельзя. Она спорит, но потом всё равно делает по-своему, а иногда не делает вовсе.

Я кивнула, чувствуя, как сердце снова заныло, кто-то сжимал его ледяными пальцами. Я старалась не показывать, сделала вид, что просто поправляю волосы, но эта боль не отпускала, и странное предчувствие накатывало сильнее с каждой минутой.

Ник странно посмотрел на меня, уловил что-то в моём взгляде. Я улыбнулась в ответ, слишком быстро, чтобы не выдать себя. Он передал мне рецепт, его пальцы чуть коснулись моей ладони.

Прикосновение было уверенным, почти врачебным, но почему-то в груди на миг стало спокойно, он выровнял пульс касанием.

— Следите, чтобы она принимала это вовремя, — тихо сказал он.

Мы вышли в коридор. Бабушка под руку со мной, довольная своей «маленькой победой» над врачом.

И вдруг по коридору стремительно прокатилась каталка. Врачи и медсёстры почти бежали, на ходу выкрикивали команды. Один прижал электроды к груди молодого парня, другой крикнул:

— Разряд!

Тело вздрогнуло. Разряд второй и ещё.

Я остановилась как вкопанная. Звуки вокруг стали глухими, приглушёнными. Я видела, как лицо парня обмякло, и в ту же секунду сердце моё сжалось дикой болью такой сильной, что я невольно зажала грудь рукой.

— Мари? — бабушка испуганно посмотрела на меня.

Я молча качнула головой, не в силах объяснить, почему точно знала: он уже умер.

Ник вышел за ними, и, увидев каталку, резко ускорил шаг. Он обнял меня за плечи, другой рукой поддержал бабушку.

— Пойдёмте отсюда, — твёрдо сказал он и увёл нас в сторону.

Я всё равно оглянулась. Белые простыни, электрод, крик «Разряд!». Но внутри я уже знала исход.

— Доктор Робинсон… он ведь не жилец, да? — выдохнула я.

— Ах, Мари, побойся бога! — всплеснула руками бабушка, с укором глядя на меня.

Ник посмотрел на меня пристально, почти в упор, глаза стали ещё глубже:

— Как вы поняли?

Я уже открыла рот, но бабушка опередила меня:

— Моя внучка пожарная.

Доктор кивнул, будто этим всё сказано.

— У спасателей часто бывает шестое чувство, — произнёс он, но взгляд его задержался на мне чуть дольше, чем следовало, он пытался прочитать во мне что-то ещё, что-то, что я сама до конца не понимала.

Я почувствовала, как щеки заливает тепло, отвела глаза, разглядываф кафельный пол.

— Пойдёмте, — мягко сказал Ник, но его рука на моём плече задержалась ещё на миг дольше, чем нужно было просто для поддержки.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Каждый ваш лайк, как глоток воздуха для Мари после пожара.

Я поднял трубку, и в ухе запели птички. Не небесные, нет. Это был сигнал Канцелярии Нижних: у них на всё хватало извращённого чувства юмора.

Ангелы, конечно, называют нас пафосными. Но кто придумал оформлять сделки птичьим щебетом, явно не я.

— Баал, здравствуй, — сухо сказал голос секретаря. — Звоню подтвердить продажу части души в баре.

— Верно, — я откинулся в кресле. — Папик сам всё подписал.

— Сделка зафиксирована. Половина души списана в реестр. Кстати… — голос стал вязким, с намёком. — Канцелярия интересуется, что за «помеху» ты почувствовал на вылазке.

— Помеха? — я лениво покрутил бокал. — Это вы так называете, когда человек слишком много пьёт и ему кажется, что в комнате кто-то есть?

— Нет, — голос стал вязким. — Она не просто «почувствовала». Она резонировала. Мы видим это в журналах.

Я усмехнулся.

— Я всего лишь… проверил границы. Немного поиграл.

— Игры приводят к сбоям. Смертные не должны различать, кто мы есть на самом деле.

— Она ничего не различила, — хищно улыбнулся я. — Она просто… почувствовала меня.

Пауза. В трубке защебетали птицы.

— Именно это и вызывает интерес.

— Она не предмет сделки. Пока что. Остальное вас волновать не должно.

— Совет захочет объяснений: угроза она или наоборот, полезный ресурс.

— Совет пусть идёт к чёрту, — я улыбнулся в бокал с бренди. — Хотя, кажется, они уже там.

Щебетание оборвалось.

Дверь щёлкнула, не дожидаясь приглашения. Лори скользнула внутрь. Высокие каблуки, чёрные перчатки до локтя, красная папка в руках.

Платиновая блондинка с роскошными волнами волос, грудь так и выпирала из глубокого выреза, соблазн. Улыбка, которой режут, и бедра, двигающиеся так, будто каждый её шаг был приглашением к греху.

— Что узнала по моей пташке? — оскалился я, лениво оглядев Лори так, чтобы ей стало горячо.

Она положила на стол пару листов.

— И это всё? — я принялся размахивать листами, будто это веер, а не «материалы».

— Сайлас, это всё, что есть, — вздохнула она, поджав свои губки. Чертовка всегда знала свои сильные стороны и как их подсветить.

— Ты сказала ему, что он мне должен? — я прищурился.

— Конечно, — улыбнулась Лори. — Он сказал, это всё, что на неё есть. Цитирую седого наглеца: «не засекречена, не интересна, не вызывает диссонанса, не влияет на будущее людей».

Я усмехнулся. Внутри скользнула холодная, как лёд в бренди, мысль: тем лучше. Никто не видит, никто не помешает.

— А зря, — сказал я вслух. — В ней есть потенциал. А ты знаешь: я никогда не ошибаюсь в людях.

— Помнишь: если одна вспыхнула, где-то объявятся и другие, — я продолжил и задержал взгляд. — Но мне нужна только она.

Лори вспыхнула, адское пламя дрогнуло в её зрачках. Думала, я не замечу? Ревность обычная, собственническая; ею обладают все демоны.

— Ну так? — продолжил я. — Ещё новости?

— Заказчик «Карло». Пришла расправа на него, — она положила папку на стол, её алые ногти стукнули о крышку. — На его складе уже расставили канистры. Через сорок минут всё вспыхнет красиво.

Я разозлился, открыл папку. Листы с жирной печатью, имя Карло.

— Да они же меня подставляют! Я ему дал богатство, а они отбирают его.

— Они и отбирают его жизнь, — сладко прошептала Лори. — Таково решение, господин. И вы же знаете… я всегда с вами.

Она плавно обогнула стол и облокотилась грудью о мою спину, мягко, но тяжело, будто прижимала к себе. Её горячее дыхание скользнуло по уху.

Злость кипела во мне, бурлила, как пламя под котлом. Другие сделки в этом баре теперь могут пойти со скрипом. Если люди начнут сомневаться, то это плохо. Не то чтобы я боялся их мнения, но место мне нравилось. Репутация здесь была моей визитной карточкой.

Я резко поднялся, схватил Лори за запястье и усадил её на стол. Она ахнула, но тут же улыбнулась провокационно, как всегда. Её бедра раздвинулись сами собой, грудь почти выпала из выреза. Она прижалась ко мне, будто только этого и ждала.

Я наклонился к ней. И в этот миг перед глазами вспыхнуло не её лицо.

Я вспомнил ту девушку из бара. Её злость, её смех, её трещины, пахнущие слаще похоти.

Губы Лори шевелились, она что-то шептала, но я не слышал слов. Внутри уже разгорался другой огонь.

Я развёл её бёдра шире, и Лори застонала, выгибаясь навстречу. Она всегда знала, как подать себя: глаза полны покорности и вызова одновременно.

Я впился в её губы грубо, без нежности, она отвечала с жадностью, кусала, царапала, будто только этого и ждала. Мои пальцы скользнули под юбку, и её дыхание сорвалось на резкий стон.

Перед глазами снова вставала та ночь в «Диком койоте». Девушка с пирсингом в пупке, её дерзкая улыбка, её трещины, сияющие ярче целого.

Я двинулся сильнее, заставляя Лори прижиматься ко мне, пока её ногти впивались в мою спину. Она шептала: «Баал…», но это имя ничего во мне не будило. Я слышал другой голос, чувствовал другой запах.

И всё же я продолжал, потому что злость требовала выхода. Потому что её тело было рядом и готово. Потому что иногда нужно сжечь лишний жар, чтобы не сорваться слишком рано.

Я взял свой член в руку и вошёл в неё одним толчком. Лори вскрикнула и обвила меня ногами, словно хотела впустить глубже.

Я двигался резко, почти жёстоко, каждый толчок отдавался во мне вспышкой ярости. Её стоны сливались в крик, комната наполнялась запахом секса и пота.

Лори цеплялась за мои плечи, ногтями рвала кожу, а я толкался сильнее, снова и снова, будто пытался выжечь из себя чужой образ.

Но чем глубже я входил в неё, тем острее понимал: её тело не заглушает того голода. Оно лишь раззадоривает его.

Злость кипела в венах, и я почувствовал, как пальцы вытянулись в когти, кожа на руках потемнела. Мой облик расползался, становился выше, массивнее, тяжелее. Лори приоткрыла глаза и ахнула. Её зрачки блеснули жадным огнём.

— О, Баал… вы берёте меня таким… это честь, — прошептала она, облизнув губы.

Я не ответил. Никаких слов, только рывки. Я вжимался в неё с силой, от которой стол скрипел, а воздух трещал, будто сейчас вспыхнет. Лори цеплялась за мою шею, то царапала, то кусала, оставляя следы крови, и только подзадоривала меня.

Каждый толчок был ударом ярости. Каждый её стон был топливом для моей ненасытной тьмы. Но чем сильнее я срывался, тем яснее ощущал пустоту внутри. Даже её тело, распахнутое, готовое на всё, не могло утолить голод.

Когда её крик прорезал тишину кабинета, я закрыл глаза. И в темноте видел не Лори.

Лори ушла, оставив за собой запах духов и тихий след удовлетворения. Я смотрел ей вслед и понимал: это ничего не изменило.

Внутри по-прежнему бурлила злость. Решение насчёт Карло, удар по моим правилам, по моей репутации.

Все умирают рано или поздно. И души всё равно падают вниз.

Но сделка должна была отыграть своё, я вложил в неё жадность, как в росток, и хотел, чтобы она распухла до мерзкой, сладкой полноты. Тогда срыв был бы ярким, сочным, как спелый плод.

А они решили сорвать всё раньше времени. Дёшево, грязно канистрами и огнём. Не его грехи его сожрут, а чужие руки.

Так рушится авторитет. Зачем кому-то доверять сделки со мной, если за моей спиной могут перерезать нитку в любой момент?

Это было не про Карло. Это было про меня.

Я сжал кулаки, когти снова проступили и тут же втянулись. Почему-то я захотел убедиться лично. Увидеть всё своими глазами.

Я шагнул в тень, и город принял меня. Воздух сменился запахом гари и бензина. Я оказался на окраине, возле складских помещений Карло.

Канистры уже стояли вдоль стен, ровными рядами, как часовые, готовые вспыхнуть. Люди в чёрных куртках, подставные таскали последние ящики. Их лица были спокойны, но в жестах читалась выучка: они делали это не впервые.

Я поднялся выше, на крышу соседнего ангара, и смотрел сверху. Ночь была тихой, слишком тихой. И это злило ещё сильнее.

Карло ничего не знал. Внутри на складе горели лампы, он хлопал по плечу своих парней, смеялся, что-то проверял в накладных. Его жадность сияла даже отсюда, он думал, что сегодня сделка принесёт ему ещё больше.

Я усмехнулся.

— Глупец.

Пламя будет быстрым, красивым, как сказала Лори. Но для меня это было не шоу. Это была демонстрация того, что мои сделки перестали уважать.

Первый фитиль загорелся мгновенно. Канистра вспыхнула, и огонь пошёл по цепочке, взрываясь стеной жара и дыма. Внутри раздались крики. Люди в панике метались, кто-то успел выскочить наружу, спотыкаясь, кто-то остался под завалами.

Карло рванулся к двери, но огонь встретил его первым. Его лицо перекосилось от ужаса, он завопил, обжигая лёгкие, и этот крик заглушил треск дерева и грохот падающих балок.

Запах был густым: горящее мясо, бензин, перегретый металл. Я наблюдал. Не вмешивался. Смотрел, как мои мысли подтверждаются: это не убийство Карло, это целая инсценировка.

Огонь пошёл дальше. Слишком быстро. Слишком умело. Пламя перекинулось на соседний склад, потом ещё. Это был не локальный поджог, это было намерение стереть весь район.

Я прищурился. Значит, не подстава. Это чей-то большой расчёт. Масштаб. Мою репутацию здесь не трогали, наоборот, меня использовали как прикрытие.

Я уже почти успокоился, когда услышал вой сирен. Пожарные.

Три машины вылетели на улицу с оглушительным визгом. Люди в касках и форме слаженно выскакивали, разворачивали рукава, тянули шланги. Голоса командиров перекрывали гул.

И среди них она.

Мари. Её лицо закрывала каска, но я узнал бы её среди тысячи. Она двигалась быстро, чётко, вместе с командой, но в какой-то момент остановилась, подняла голову. Её взгляд скользнул по крышам, и на миг остановился там, где стоял я.

Я не шевелился. Тень обволакивала меня, но её глаза словно всё равно нашли меня. Она снова почувствовала.

Я усмехнулся и выпустил в воздух тонкую струйку дыма, словно ответил на её молчаливый вызов.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Сайлас выпьет за Вас бурбон

Мы сели в машину. Ник всё ещё стоял у входа в больницу, и я чувствовала на себе его взгляд. Он смотрел на меня как-то по-особенному, не так, как на пациентку или родственницу. Я махнула рукой, он коротко кивнул.

Дорога домой прошла в молчании. Бабушка сидела рядом, задумчивая, видимо, потрясённая смертью того парня.

Я помогла ей выйти, и мы вошли в дом.

— Хочешь кофе, дорогая? — спросила она.

— Не откажусь.

Бабушка достала турку, и вскоре по кухне разлился густой аромат свежесваренного кофе. Она поставила передо мной чашку и села напротив.

— Ну… как тебе Ник? — спросила она таким тоном, будто между делом, но глаза её хитро блеснули.

Я закашлялась, поперхнулась и вытаращила глаза.

— Что??

Бабушка сделала невинное лицо, но уголки губ дрогнули.

— Я позвала тебя не просто так. И устроила там маленькое шоу.

— Ба… — я поставила чашку на стол, едва не расплескав кофе. — Ты что, сводишь меня с доктором?

Она пожала плечами с видом принцессы на троне.

— А что? Ник хороший человек. Высокий, умный, не женат. И, между прочим, он смотрел на тебя так, как мужчины смотрят нечасто.

Я закрыла лицо руками.

— Господи… Ба…

— Что «Ба»? — возмутилась она. — Я хочу видеть, что у тебя есть кто-то рядом. Жизнь не должна быть только из огня и дыма, Мари.

— Ба, ну ты даёшь… — пробормотала я и сделала ещё глоток, чтобы скрыть смущение. Но мысль о том, что Ник действительно был… симпатичным, чёрт возьми, даже слишком… сбила дыхание. Сексуальный. И наверняка хороший.

Я так резко втянула кофе, что поперхнулась. Горячая жидкость брызнула в нос, и я закашлялась, размазывая по лицу капли.

— Господи, Мари, ты чего! — бабушка вскочила, протягивая мне салфетку.

— Ничего, — хрипло выдавила я, зажимая нос. — Просто кофе не в то горло пошёл.

Она прищурилась, явно довольная собой.

— Ага. Конечно, «кофе».

— Но он же твой врач! — я всё ещё утирала нос салфеткой. — А если мы… ну… поссоримся? Вдруг он потом будет плохо тебя осматривать?

— О боже, милая, что за ерунда, — бабушка всплеснула руками. — Дело молодое, найду себе другого врача. В этом городе их пруд пруди.

Она отпила кофе маленьким глотком и добавила с королевским видом:

— Да и если он такой злопамятный, чтобы мстить из-за любовных драм, то к нему и ходить не стоит. Я ценю мужчин с характером, а не с обидами.

Я уткнулась лицом в ладони и простонала:

— Ба-а-а…

— Что «ба»? — хитро прищурилась она. — У тебя глаза загорелись, когда он смотрел. Не отрицай.

— У меня всегда глаза горят, — отмахнулась я. — Когда кофе проливаю, когда в огонь лезу… И вообще, ба, ты что, сводня теперь?

— Если надо и сводня, — гордо заявила она и сделала ещё один маленький глоток, словно речь шла о бокале шампанского.

Я закатила глаза и спряталась за кружкой. Но внутри я знала: бабушка попала в точку. Ник был чертовски сексуален. Высокий, собранный, и в этих голубых глазах было что-то, от чего внутри делалось теплее.

Я поставила кружку на стол и тихо пробормотала себе под нос:

— Вот только этого мне сейчас не хватало…

Я уже встала и собралась уходить.

— Мари, не хочешь дождаться маму? Она сегодня зайдёт ко мне, — спросила бабушка, словно между делом.

Я поспешно замотала головой.

— Ой, нет, ба. У меня встреча с Анжелой.

Бабушка лишь покачала головой. Она понимала, что мы с мамой отдалились после смерти отца. Всё ещё созванивались, виделись на праздниках, но настоящей близости больше не было. Между нами лежала пустота, которую ни одно «как дела» по телефону не могло заполнить.

Я чмокнула бабушку в щёку, и её помада оставила тёплый красный след на моей коже.

— Люблю тебя, ба.

Она улыбнулась мягко и чуть грустно.

— Иди, моя огненная девочка. Только береги себя.

Я вырулила на трассу и поехала в сторону торгового центра, где должна была встретиться с Анжелой.

На светофоре машинный поток замер. Я бросила взгляд в зеркало заднего вида и едва не выронила руль.

В отражении на заднем сиденье мелькнули глаза. Красные. Горящие, будто раскалённые угли.

Я резко обернулась. Никого. Пустой салон, только игрушка кота, валялась под сиденьем.

— Чёрт, — выдохнула я, тряхнув головой. — Видимо, похмелье ещё не ушло.

Загорелся зелёный, и я нажала на газ, стараясь убедить себя, что всё это просто усталость.

Зайдя в торговый центр, я ещё чувствовала странный холодок внутри, но тут ко мне подлетела яркая блондинка с сияющей улыбкой.

— Мари! — Анжела взвизгнула так, что прохожие обернулись. — Ну наконец-то!

Она влетела в мои объятия, пахнущая сладкими духами, и засмеялась.

— Слушай, ты спасительница. Я уже думала с ума сойду, через месяц свадьба, а платья нет! Поможешь выбрать?

Я улыбнулась. Анжела была моей школьной подругой шумной, яркой, всегда с идеальным маникюром и миллионом историй про мужчин. И вот теперь она выходила замуж.

— Конечно помогу, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала усталость.

Мы зашли в бутик свадебных платьев. Просторный зал сиял белым светом: зеркала во всю стену, ряды воздушных платьев, витрины с фатой и украшениями.

Анжела всплеснула руками.

— Боже, смотри, сколько красоты! Я хочу всё и сразу!

Продавщица с натянутой улыбкой подвела нас к ряду манекенов. Анжела то и дело хватала то кружево, то блестящую ткань, прикладывала к себе и хохотала:

— Ну как я, Мари? Невеста мечты или кекс на кремовой подставке?

Я рассмеялась и покачала головой.

— Давай по порядку. Начнём с простого фасона.

Анжела исчезла в примерочной, и через минуту выскочила в пышном белом платье. Юбка шуршала, фата падала на плечи. Она закружилась перед зеркалом, её лицо светилось.

— Ну как? — спросила она, задыхаясь от восторга.

Я смотрела на неё и невольно улыбнулась.

— Ты счастливая. Значит, это уже половина успеха.

Анжела ойкнула и снова юркнула переодеваться, а я села на диванчик и впервые за день почувствовала, что внутри стало чуть спокойнее.

Анжела выскочила во втором варианте платье с обилием страз и разрезом до бедра.

— Ну что, секс-бомба? — подмигнула она.

— Анжела, это не на свадьбу, это на вечеринку у олигарха, — рассмеялась я. — Где твоя скромность?

Она фыркнула, скрылась за занавеской и через пару минут вышла снова.

На этот раз платье было простым: лёгкое кружево, мягкий силуэт, тонкая линия талии. Без кричащих деталей, только нежность и свет.

Я замерла. В этом она выглядела по-настоящему счастливой, самой собой, а не куклой, не принцессой с витрины.

Анжела застыла перед зеркалом и шёпотом спросила:

— Ну?

Я встала, поправила ей фату и улыбнулась:

— Вот оно. Твоё.

Её глаза заблестели, и она вдруг крепко обняла меня.

— Чёрт, Мари, как же я рада, что ты со мной.

Я улыбнулась, но внутри на секунду кольнуло: а у меня-то самого важного платья, кажется, никогда не будет…

Мы вышли из бутика, Анжела сияла, словно уже шла под венец. Она тут же потянула меня к лифту.

— Ну что, поедим? Я знаю отличный ресторанчик прямо тут, наверху.

Зал оказался пафосным: белые скатерти, хрустальные люстры, официанты с каменными лицами. Мы сели у окна.

Официант подошёл к столу, поставил воду и меню. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем положено по протоколу.

— Благодарю, — я опустила глаза, делая вид, что увлечена картой вин.

Анжела фыркнула и тихо шепнула:

— Видела? Ему даже чаевых не надо, он уже расплатился твоими глазами.

— Анжела… — простонала я.

— Ой, не начинай! — она прыснула со смеху. — Все мужики вокруг тебе глазки строят, а ты сидишь, как снежная королева.

Едва открыв меню, я закатила глаза:

— О, господи… Цены такие, будто они тут бриллианты подают вместо десерта.

Анжела махнула рукой, блеснув кольцом.

— Ой, подруга, прекрати! Сегодня я угощаю. Мой жених красив и богат, пусть это хоть раз будет плюсом!

Я рассмеялась и подняла бокал с водой.

— Ладно, Анжела. Только знай: богатство ещё не гарантия счастья.

— Да ну тебя! — она щёлкнула меня по руке, но улыбка не сходила с её лица. — Счастье — это вот это платье и он.

Мы засиделись дольше, чем планировали. Анжела ещё раз показала фото своего жениха, обсудила меню на свадьбу, хохотала и сияла. Я улыбалась, но мысли уже плавали где-то в стороне.

Наконец мы расплатились, вышли на парковку и крепко обнялись.

— Спасибо, Мари, — сказала Анжела. — Ты лучшая.

— Иди, сияй, невеста, — ответила я с улыбкой.

Мы разъехались по домам: она вся счастливая и лёгкая, я с новым грузом мыслей.

Уже подъезжая к дому, я услышала, как запиликал пейджер.

«Сильное возгорание по адресу… Требуются дополнительные команды».

Я развернула машину на месте и со всей скоростью понеслась к части.

Там всё кипело. Парни натягивали боёвку, лязгали карабины, подхватывали аппараты.

— Нас вызывают всех! — бросил Боб, застёгивая куртку. — Гигантское возгорание!

Я перекинулась парой фраз с ребятами, натянула каску, перчатки. Всё привычно: рукава, аппараты, рукоятка карабина, запах дыма. Через минуту мы уже мчались на машине, сирены рвали воздух, сливаясь в одну ноту с гулом крови в ушах.

Горело несколько гектаров складских помещений. Огонь пожирал улицу, вздымая к небу столбы дыма. Небо светилось оранжевым, как при конце света.

Я спрыгнула с подножки, шланг в руки, и в тот же миг то самое чувство. Взгляд.

Сквозь дым и жар, через ревущие струи воды, я повернула голову. На крыше соседнего ангара, который по какой-то странной причине ещё не горел, стояла тень. Едва различимая. Но я увидела тонкий огонёк сигареты красную точку, которая вспыхивала и гасла.

Мир на секунду сжался до этой точки. Я знала: за нами кто-то смотрит.

— Мари! — окрикнул кто-то из своих. — Держи линию!

Я вздрогнула, перехватила шланг и снова бросилась в работу. Но взгляд сзади продолжала чувствовать.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Каждый ваш лайк, как глоток воздуха для Мари после пожара.

Я стоял в тени и наблюдал, как несколько бригад тушили пожар. Пламя было сильным, но они справились. На удивление, никто из пожарных не пострадал. Сгорело много помещений, скорее всего, расплата за сделки других смертных. Я не следил за своими сородичами.

Демонам скучно глядеть на людей, они видят в них лишь сырьё: живое мясо, которое однажды упадёт вниз. Они ждут, когда душа дозреет, чтобы забрать её.

Но не я. Я другой. Мне любопытно. Люди, их слабость, их упрямство, их смешная тяга к жизни. Большинство из них пустые, одноразовые, но иногда среди них встречаются исключения.

Мари была исключением.

Я следил за ней, не отрывая взгляда. В дыму и копоти она двигалась быстро и уверенно, словно в огне была дома. Её лицо было уставшим, но не сломленным.

Она раздавала указания, держала команду в руках, не позволяла растерянности брать верх. Даже когда ошибалась, сразу же поправлялась и продолжала. В её усталости была сталь, в ошибках только решимость.

Она шагала по пеплу, проверяла завалы, инструктировала младших. Я видел, как она задержалась дольше других, пока остальные уже ждали в машинах, она ещё раз обходила здание, пока не убедилась, что всё под контролем.

Потом приехали новые машины. Следователи, эксперты, те, кто роется в пепле, собирает останки и ищет ответы. Они делали свою работу, а пожарные один за другим уезжали.

Она сняла каску, скинула перчатки, устало провела рукой по лицу. Губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но передумала.

Я не спешил. Я просто следил. Для меня это было важнее любого дыма, любого пожара.

И когда её команда наконец уехала в часть, я двинулся вслед.

Я шёл за ними неторопливо, растворяясь в темноте улиц. Их машины вернулись в часть под утро. Железные ворота лязгнули, пожарные выбрались наружу, шумно переговариваясь, хлопая друг друга по плечам.

Я стоял в стороне, наблюдая. Никто не чувствовал меня, кроме неё.

Мари шла последней. Взгляд усталый, но твёрдый. Она улыбалась ребятам, шутила, словно старалась разрядить тяжесть ночи, но я видел, как её плечи опускаются, стоит им отвернуться. В её глазах светилась пустота, которую она прятала.

Внутри части всё ожило: смех, звук душевых, звон кружек с кофе. Кто-то делился байками, кто-то спорил. Там царила своя, простая семья шумная, живая.

Она держалась среди них уверенно. Дала короткие указания, выслушала доклады. Даже сейчас, когда тело просило отдыха, она оставалась собранной. Отважной. Смелой.

Но я видел больше. Когда она осталась одна, на секунду прижалась к холодной стене, прикрыла глаза и глубоко выдохнула. Словно пыталась вытолкнуть из себя всё, что горело внутри.

Я не отрывал взгляда. Она была редкой душой, из тех, кто умеет смеяться и работать, но при этом внутри несёт надлом. И именно этот надлом тянул меня.

Снаружи поднималось солнце. Я улыбнулся в темноте. Пусть она думает, что свободна. Пусть живёт своей огненной жизнью среди людей.

Я всё равно рядом.

Она стояла с закрытыми глазами. Несколько секунд. Лишь тишина её дыхания и гул далёких голосов из комнаты отдыха.

И вдруг её тело напряглось. Она резко открыла глаза и оглянулась через плечо.

В пустоте никого.

Но я знал, она ощутила меня.

Её взгляд метался по углам, задержался на темноте у выхода, и в этот миг наши миры почти соприкоснулись. Мари нахмурилась, тряхнула головой.

Я усмехнулся. Большинство людей слепы, но она чувствует. Даже не зная, кого именно. Даже не понимая, почему её кожа дрожит, когда я рядом.

За Мари вернулась Энн. Тихо подошла по коридору, заглянула ей в лицо и нахмурилась:

— Ты в порядке?

Мари улыбнулась слишком быстро, почти механически:

— Всё нормально.

Я смотрел из темноты, и в тот миг почувствовал то, что ЭНН сама прятала. Росток влюблённости Энн, тёплый, робкий, направленный не на Мари. На другого. На того, кого она даже себе не смела признать.

Меня это позабавило. Смешные смертные думают, что скрывают свои тайны, а на самом деле они кричат ими во всю силу души.

Я щёлкнул пальцами и прошептал в пустоту:

— Хочу посмотреть, к чему это приведёт.

Эхо отразилось от стен, но его услышал только я. А потом я растворился в ночи. Меня ждали новые сделки.

Раз в месяц я позволял себе появляться в их богемном сборище, которое они называли «вечером идей». Глупое название. Никаких идей там не рождалось. Только сделки, сплетни и зависть.

Место менялось, то роскошный пентхаус с видом на Манхэттен, то особняк за высокими воротами, то закрытый зал в клубе с бархатными диванами и музыкой живого джаза.

Но суть всегда оставалась одной: богатые и сытые собирались вместе, чтобы убедить себя, что они не рабы собственных желаний.

Меня туда всегда приглашали. Никто не говорил это вслух, но без меня вечер был бы неполным. Я садился в глубине зала, выбирал удобный диван, и ко мне один за другим тянулись люди.

Сегодня первым был мужчина лет пятидесяти, с лицом банкира и дорогими часами, которые блестели больше, чем его глаза. Он улыбался, но душа его трещала от страха.

— Мистер Сайлас, — начал он негромко, — у меня... затруднения. Конкуренты. Они пытаются забрать мой банк. Мне нужна помощь.

Я сделал глоток бренди, откинулся на спинку дивана и лениво улыбнулся.

— Конкуренты, говоришь? — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Или просто более сильные хищники?

Он сглотнул, его рука дрогнула.

— Я готов заплатить. Что угодно.

Я тихо рассмеялся. Люди всегда так говорили: что угодно. Они не понимали, что это «что угодно» и будет их петлёй.

— Посмотрим, — сказал я и щёлкнул пальцами. — Сначала докажи, что твой страх действительно стоит моей помощи.

Он кивнул слишком поспешно и отступил, словно ребёнок, которому дали обещанную игрушку. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как его жадность уже сама плетёт верёвку, на которой он однажды повиснет.

Следующей ко мне подошла женщина. Я заметил её ещё раньше, она шла медленно, словно каждое движение было отрепетировано, будто на подиуме.

Платье сидело на ней идеально, но кожа на шее выдавала годы. Она улыбалась, стараясь выглядеть уверенной, но я слышал за этой улыбкой глухую боль.

— Мистер Сайлас, — её голос был низким, мягким. — Все здесь знают, что вы умеете… помогать.

Я кивнул, позволяя ей говорить дальше.

— Я хочу вернуть молодость, — сказала она, и в её глазах мелькнула жадность, перемешанная с отчаянием. — Я хочу, чтобы мужчины снова смотрели на меня. Чтобы завидовали подруги. Чтобы я снова чувствовала себя… живой.

Я усмехнулся. Люди всегда хотят того, чего уже не могут удержать.

— Молодость, — повторил я, делая медленный глоток. — Ты думаешь, она вернёт тебе жизнь?

— Я готова на всё, — она склонилась ближе. — Назовите цену.

Я посмотрел в её глаза и увидел, как внутри неё трепещет голод к вниманию. Ей не нужна была молодость ради самой молодости. Ей нужна была зависть других и взгляды мужчин.

— Я подумаю, — ответил я. — Но помни: иногда отражение в зеркале моложе, чем душа, которая на тебя смотрит.

Она не поняла, но кивнула, словно услышала обещание. Ушла лёгкой походкой, пряча дрожь в пальцах.

Я проводил её взглядом и усмехнулся. Люди всегда верят, что обманули меня, когда на самом деле я уже держу их за горло.

Я сидел в тени дивана и слушал. Один за другим они подходили, открывая свои души, как нищие вытягивают ладонь за монетой. Сейчас редко отвечал прямо. Мне это не нужно.

Молодой бизнесмен слишком самоуверенный, с белоснежной улыбкой. Он хотел всё и сразу: деньги, влияние, славу. Он не понимал, что быстрый успех, это быстрый конец.

Политик с потным лбом и натянутой улыбкой говорил о «народе», а думал только о кресле. Хотел победы любой ценой. Смешной маленький человек, мечтающий играть в богов.

И певица, едва за двадцать, с дрожащими руками. Её голос звучал звонко, но внутри была только пустота. Она мечтала о славе, о толпах, о криках её имени. Даже не понимала, что эта жажда уже тянет её ко мне.

Я слушал всех. Я улыбался, кивал, иногда отвечал коротким «посмотрим» или «подумаю». Но сделок сегодня не заключал. Нет. Пусть сначала они сами дойдут до края. Пусть сами придут второй раз. Пусть сами шепнут: «я готов на всё».

Я люблю, когда души зреют. Когда жадность и страх сами доводят их до безумия.

К концу вечера у меня было пять новых ростков. Пять будущих падений.

Я встал, накинул пальто и направился к выходу. Музыка и смех остались позади, запахи дорогого вина и парфюма смешались в сладкой, приторной вони человеческой жадности.

Снаружи ночь встретила меня прохладой. Я закурил и растворился в темноте.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Сайлас выпьет за Вас бурбон

Я снова ощутила чей-то взгляд, очень настойчивый. В коридоре было пусто, но ощущение не уходило. Я глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя, и вернулась вместе с Энн в комнату отдыха.

Там было шумно: кто-то уже наливал кофе, кто-то спорил, громко смеялся. Но Боб поднялся с места и, хлопнув в ладони, привлёк к себе внимание:

— Ребята, давайте соберёмся. Нужно кое-что обсудить.

Энн мгновенно напряглась. Её плечи дёрнулись, пальцы заскользили по кружке так, что было видно, она нервничает. Даже Сара это заметила. Она прищурилась, глянула на Энн, потом на меня.

— Что с ней? — шепнула она.

Я лишь пожала плечами.

Сара фыркнула, но больше ничего не сказала, а Энн сидела слишком прямо, будто боялась, что её мысли напишутся на лице.

Боб встал у центра стола, провёл рукой по затылку и шум стих. Все обернулись на него.

— Ладно, — начал он, тяжело выдыхая. — Думаю, вы и так знаете: Брюс уходит. Всё официально. Теперь я ваш командир.

Сара прыснула в кулак, но быстро притихла. Энн уставилась в стол, будто пыталась не выдать лишнего.

— Брюс был хорошим капитаном, — продолжил Боб. — Но времена меняются. Я хочу чуть другое. Более лояльные отношения внутри команды. Мы семья, и не нужно держать жёсткие рамки только ради правил.

Он усмехнулся, глядя на ребят по очереди:

— Короче, кое-какие ограничения Брюса я собираюсь убрать. Чтобы мы могли работать свободнее. Дышать свободнее.

По комнате прокатилась волна шёпота. Кто-то облегчённо хмыкнул, кто-то настороженно переглянулся.

Я поймала на себе взгляд Энн, она выглядела так, будто внутри у неё всё сжалось. Сара, напротив, едва заметно усмехнулась, словно предчувствовала перемены к лучшему.

Я только сделала глоток кофе и молчала. Внутри скреблось ощущение, что перемены ещё аукнутся.

После слов Боба разговоры быстро разбрелись по углам. Все сгрудились по компаниям: кто-то спорил, кто-то уже шутил. Йен и Майкл что-то обсуждали, но каждый раз их взгляды скользили в мою сторону.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, и поспешно отвернулась.

— Ого, — хихикнула Сара, толкнув меня локтем. — Кажется, говорят про тебя, Мари.

— Да тише ты, — прошипела я, но щеки пылали сильнее.

Тут Энн, которая до этого сидела тише воды, вдруг подняла голову, словно очнулась от своих мыслей.

— О чём вы, девочки? — спросила она, и голос её прозвучал чуть резче, чем следовало.

Сара приподняла бровь, но только усмехнулась. Я пожала плечами, стараясь перевести разговор, будто это ничего не значит.

Но внутри я чувствовала, что напряжение только растёт.

Энн резко обернулась, посмотрела сперва на Майкла и Йена, затем уставилась прямо на меня.

— Мари… вы что, переспали прошлой ночью?

Сара прыснула в кулак, едва не расплескав кофе.

— Энн! — я зашипела на неё, чувствуя, как щеки вспыхнули, будто я сама только что шагнула в огонь. — Ты с ума сошла?

— Ну а что, — Энн упрямо скрестила руки на груди, — вы оба пропали вместе. Теперь Йен на тебя так смотрит. Я же не слепая.

Сара хихикнула ещё громче:

— О-о, вот это будет поворот.

— Сара, заткнись! — я схватилась за голову и уткнулась в кружку, чувствуя себя красной как рак.

Йен и Майкл в этот момент что-то обсуждали у окна и не подозревали, что стали предметом такого разговора.

— Но это знает и Майкл, и Сара, — Энн прищурилась, глядя прямо мне в глаза. — Кто ещё?

Я открыла рот, но так и не нашла, что ответить.

— Ладно, — отрезала она. — Не моё дело. Делай что хочешь, подруга.

Она резко вскочила со стула, и её взгляд тут же скользнул к Бобу, стоявшему у стены. В глазах Энн мелькнуло что-то, что я уловила мгновенно: тревога, ревность, желание.

— Ты куда? — я схватила Энн за руку, пытаясь остановить.

Она дёрнулась, будто обожглась, и на секунду в её взгляде отразился хаос. Сара замолчала, наблюдая за нами с каким-то неожиданным интересом.

И в этот момент Боб поднял голову. Его взгляд на секунду задержался на Энн, словно он случайно уловил движение, когда она резко поднялась.

— Всё нормально? — спросил он, хмуря брови.

Энн застыла, её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не смогла. Щёки вспыхнули, и она быстро отвела взгляд.

— Всё в порядке, — поспешно ответила я за неё, отпуская её руку.

Сара, не выдержав паузы, подошла к нам и схватила обеих за руки. Её глаза хитро сверкнули.

— Так, я не поняла, — протянула она, оглядывая нас. — Энн, что происходит? Ты уставилась на Боба, как на бога.

Я резко втянула воздух, а Энн словно окаменела.

— Сара, заткнись, — прошипела она, дёргая руку.

— Да ладно тебе, — Сара хихикнула и обернулась ко мне: — Ты видела? Она прямо сгорела, когда он посмотрел.

— Хватит! — голос Энн дрогнул, и она вырвала руку, сделав шаг назад. На лице у неё мелькнуло отчаяние, которое она тут же спрятала за злостью.

Сара прикусила губу, но на её лице всё равно блуждала улыбка. Она явно наслаждалась этим маленьким спектаклем.

А я стояла между ними, чувствуя, как тонкая нитка внутри команды натягивается всё сильнее.

Сара подошла ещё ближе и резко дёрнула Энн в мою сторону, так что мы втроём оказались почти нос к носу. Она понизила голос, но всё равно говорила так, чтобы мы обе точно услышали.

— Энн, только не говори, что ты хочешь Боба. Девчонки, вы что, решили перетрахать всю нашу команду?

Я распахнула глаза, чувствуя, как щёки снова заливает краска.

— Сара! — прошипела я, оглядываясь, не услышал ли кто-то ещё.

Но Сара не злилась. Она смеялась, ей явно доставляло удовольствие дразнить нас.

А вот Энн побледнела. Её губы дрогнули, она резко отвела взгляд, будто её застали на месте преступления.

Сара наклонилась ближе, хитро прищурилась:

— Ну что, я права?

Энн рванулась прочь, но её глаза блеснули так, что я всё поняла без слов. Она вышла, хлопнув дверью. Сара закатила глаза и усмехнулась:

— Ну вы точно сумасшедшие. Может, мне с Майклом замутить? — бросила она на ходу и направилась в сторону Йена и Майкла.

Я осталась сидеть, не зная, что сказать. В голове всё спуталось: смех, подколы, чужие взгляды. Наверное, это просто адреналин после тушения.

В этот момент рядом оказался Боб. Он положил руку мне на плечо и мягко потянул в сторону от остальных.

— Мари, — его голос был спокойным, но твёрдым, — что с вами? Между вами будто кошка пробежала. Я не хочу, чтобы это стало проблемой для команды.

Я открыла рот, но слова застряли. У него был тот самый тон, от которого хотелось оправдаться, даже если ты ни в чём не виновата.

Я почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Словно отзвуком чужого прошлого, воспоминание о собственном отце, чьи слова звучали почти так же.

Боб посмотрел на меня в упор, будто хотел услышать ответ, но потом тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Разберёмся.

Он оглянулся в сторону двери, за которой скрылась Энн.

— Пожалуй, лучше я поговорю с ней. — И, кивнув мне, добавил: — А ты не переживай. У вас просто усталость. Бывает.

Он ушёл вслед за Энн, и его шаги эхом разнеслись по коридору.

Я осталась стоять на месте, чувствуя, как сердце неприятно сжалось. Сара тем временем уже заливалась смехом где-то рядом с Майклом и Йеном.

Мысль не давала покоя. Боб пошёл за Энн. Мне совсем не нравилась сама идея личных отношений внутри команды. Брюс всегда был прав: это мешает. Это разрушает баланс.

Я стиснула зубы и, не раздумывая, вышла следом. Я шла тише, стараясь не выдавать себя.

У поворота остановилась: там, в узком помещении, стояли они. Боб и Энн.

Он говорил спокойно, сдержанно:

— Ты сегодня какая-то сама не своя. Всё в порядке?

Энн стояла напротив, с руками, сцепленными за спиной. Её голос был тише обычного:

— Просто устала… слишком много всего.

Боб кивнул, посмотрел на неё внимательно, как умел только он, что сразу становилось ясно: он видит больше, чем ты хочешь показать.

И в этот миг я заметила, как Энн дрожит. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом, и в этих секундах не было ни усталости, ни отговорок. Там было другое. То самое, о чём шептала Сара.

Я почувствовала, как кровь застучала в висках.

Вот оно. То, чего я боялась.

Я сделала шаг назад, стараясь не выдать себя. Я замерла в тени коридора, наблюдая за ними. Энн стояла слишком близко к Бобу. Слишком. Он говорил спокойно, как командир, но её взгляд… Господи, он был совсем не про усталость.

Я знала, что это неправильно шпионить за ними. Но ноги не слушались. Я чувствовала себя пойманной в сеть и не могла отвести глаз.

Боб чуть склонился к ней, положил руку ей на плечо, всего лишь жест поддержки. Но Энн дрогнула, будто от этого прикосновения её пронзило током. Она прикусила губу, и я видела, как в её глазах вспыхнуло желание.

Грудь сжало. Я понимала: сейчас между ними может случиться что-то, что изменит всё. Я не имела права смотреть, но адреналин гнал меня вперёд.

Я прижалась спиной к холодной стене, сердце билось так громко, что казалось, его услышат.

Зачем я здесь? — шептал внутренний голос. Почему не ушла?

Но я не ушла. Я смотрела.

Энн стояла так близко, что её дыхание касалось его груди.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал Боб тихо. — Я это вижу. Ты всегда пытаешься быть сильной, но не обязана тащить всё одна.

Его ладонь всё ещё лежала у неё на плече, и Энн не отстранялась. Наоборот, будто тянулась ближе.

— Если я сломаюсь, — её голос дрогнул, — никто этого не должен заметить. Особенно ты.

Боб нахмурился. Он наклонился чуть ниже, их лица оказались опасно рядом.

— Энн… — сказал он, и в этом звуке было больше, чем просто забота командира.

Она подняла глаза. Её губы приоткрылись, дыхание стало быстрым. Между ними оставалось всего несколько сантиметров, и каждый миг тянулся как вечность.

Энн сделала движение, словно собиралась коснуться его рукой. Но остановилась.

Тишина звенела. Их тела кричали друг к другу, но слова держали на месте.

Боб вздохнул:

— Не нужно всё тащить в одиночку. У нас команда. Теперь я за вас отвечаю.

Энн задержала дыхание. Она смотрела на него так, будто слова перестали иметь значение.

— Ты же сказал, что правила Брюса больше не действуют, — тихо произнесла она.

Между ними повисла тишина. Слишком густая, слишком напряжённая.

Энн сделала шаг ближе. Её дыхание сбилось, руки дрожали, но голос прозвучал удивительно твёрдо:

— Значит, теперь можно.

Боб застыл. Его глаза задержались на её лице дольше, чем позволяла дружеская забота. И в этом взгляде было всё: сомнение, желание, понимание риска.

Энн не ждала ответа. Она потянулась сама, уткнулась в его грудь, а потом подняла голову и коснулась его губ.

Поцелуй был быстрым, нервным. Но Боб не отстранился. Наоборот, его рука легла ей на спину, притянула ближе. Второй поцелуй стал жаднее. Долгим. Таким, в котором не было ни командира, ни подчинённой. Только двое, слишком долго игравшие в «ничего между нами нет».

Я прижалась к стене в коридоре, сердце стучало. Хотела отвернуться, но не могла. Их дыхание слилось в единый рваный ритм, Энн стиснула пальцами его рубашку, а Боб поднял её чуть выше, будто и сам потерял контроль.

Ещё миг, и они забыли бы обо всём вокруг.

Я зажмурилась, чувствуя, как внутри всё горит от этой картины. Смесь тревоги, боли и странного возбуждения, которое я не хотела признавать.

И тут под моей ногой жалобно скрипнула половица.

Они отпрянули друг от друга, словно ошпаренные. Боб резко оглянулся в сторону двери. Энн побледнела, её пальцы ещё дрожали.

Я застыла в тени, почти не дыша.

Его взгляд скользнул по коридору, и мне показалось, что он заметил мой силуэт. Но он ничего не сказал. Только сжал челюсть и тихо бросил:

— Завтра поговорим.

Энн кивнула, глаза блестели от слёз и желания одновременно.

А я отпрянула назад и поспешила уйти, чувствуя, что после этой ночи команда уже никогда не будет прежней.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Каждый ваш лайк, как глоток воздуха для Мари после пожара.

Когда я возвращался в Преисподнюю, её образ сам вспыхнул перед глазами. Это не я вложил в неё чувство, оно и так было там, давно. Я лишь дотронулся до него. Сдул пыль.

Энн всегда смотрела на него чуть дольше, чем позволяла. Смеялась слишком звонко, когда он был рядом. В её груди жило желание, но она сама давила его, прятала за дисциплиной.

Я вдохнул в неё только искру. Толчок. Не команда, не приказ. Всего лишь дыхание силы, которое сняло с её души замок.

Желание было её. Решение тоже. Но то, что она перестала сопротивляться, моя заслуга.

Я видел, как она пошла к нему. Как её губы дрожали, как она потянулась ближе. И я улыбнулся.

Иногда не нужна сделка. Иногда достаточно лишь подсветить то, что человек сам от себя скрывал.

Люди сами роют себе яму, мне остаётся лишь слегка подтолкнуть.

И всё же… картина сменилась. Там был ещё кто-то. В тени, затаившись, наблюдала другая.

Кажется, у них был один свидетель. Мари.

Мне стало любопытно, что делает малышка Мари. Слишком много огня в ней, слишком много трещин, через которые сочится свет и тьма одновременно. Такие души нельзя оставлять без внимания.

Я поднялся на землю.

Мир раскололся, и шаг из Преисподней был лёгким, как вдох.

Я заметил её ещё до того, как она вышла. Внутри часть гудела, как улей: усталость, смех, запах гари и кофе. Но её душа звучала громче остальных. Она горела изнутри.

Мари вышла на улицу, сжалась в плечах, вдохнула глубже, будто хотела смыть из памяти то, что видела внутри. Энн и Боб. Запретное. Лишнее. Она всегда слишком много чувствует, и это делает её уязвимой.

Я шагнул из тени, затянулся сигаретой и выпустил дым.

— Ты слишком много думаешь, малышка.

Она вздрогнула, но не побежала. Подняла взгляд и встретилась со мной глазами. Большинство отворачиваются, но не она.

— Кто ты? — спросила она. Голос звучал резко, но я чувствовал дрожь под кожей.

Я усмехнулся.

— Тот, кого ты уже чувствовала.

И в её глазах мелькнуло узнавание. В баре. В окне. На диване. Она ещё не понимала, но душа её знала меня лучше, чем разум.

Я сделал шаг ближе, медленно, будто давая ей время отступить. Но она осталась стоять. В груди её билось горячее сердце. И чем громче оно било, тем сильнее я чувствовал: она моя.

Редкая. Настоящая. Та, ради кого стоит подниматься на землю снова и снова.

Я сделал ещё один шаг. Пространство между нами почти исчезло. Она подняла голову, и я видел, что страх и притяжение борются в ней одинаково ярко.

Дым сигареты растворился в воздухе, и я позволил себе улыбнуться.

— Мари.

Она дёрнулась. Имя её прозвучало, словно тайна, которую я вырвал у неё изнутри.

— Откуда ты… — начала она, но голос сорвался.

Я наклонился чуть ближе, так что её дыхание смешалось с моим.

— Я знаю больше, чем ты думаешь.

В её глазах вспыхнул вызов. Она не опустила взгляд, не сделала шаг назад. Душа-резонатор. Слишком редкая, чтобы оставаться незамеченной мной.

Я затушил сигарету о перила и провёл пальцами по металлу, будто собирал с него её напряжение.

— Ты чувствуешь это, — продолжил я тихо. — Меня. Даже когда я далеко.

Она сглотнула, губы её дрогнули.

Да, малышка. Ты уже моя, хотя ещё не понимаешь этого.

Я протянул руку так медленно, чтобы она успела ощутить каждый миг приближения. Её плечо было в пределах досягаемости, мне оставалось лишь коснуться.

Мари замерла. Её дыхание стало рваным, губы приоткрылись, сердце билось ещё громче, что я слышал его, будто барабанный ритм.

Мои пальцы остановились в сантиметре от её кожи. Я видел, как она ждёт и сама этого боится.

— Ты чувствуешь, — прошептал я, — и это пугает тебя. Но ещё сильнее теббя тянет.

Её глаза дрогнули, и я уловил ту самую искру, ради которой я поднялся на землю. Она хотела этого прикосновения. Хотела меня.

Именно поэтому я не коснулся. Я остановился.

Отстранился всего на шаг, позволив пустоте между нами загореться ярче любого пламени.

Я улыбнулся, хищно и спокойно.

— Хорошая девочка. Не спеши. Всё ещё впереди.

Я оставил её в этом напряжении, и оно пахло вкуснее любого страха.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Сайлас выпьет за Вас бурбон

Я вышла на улицу, оставив позади смех и гул голосов. Воздух был прохладным, но в волосах ещё тлел запах дыма и гари. Я втянула его глубже, надеясь, что станет легче.

Не стало.

В голове вертелось то, что я только что увидела. Боб и Энн. Их близость. Их шаг через черту.

И вдруг другой запах. Шоколадно-вишнёвый табак. Слишком резкий, чтобы быть случайным.

— Ты слишком много думаешь, малышка, — раздался голос.

Я дёрнулась. На крыльце никого. Но шаги раздались сбоку. Мужская фигура вышла из тени.

Высокий. Светловолосый. С усмешкой, от которой по спине пробежал холодок.

— Кто ты? — спросила я, голос сорвался.

— Тот, кого ты уже чувствовала, — ответил он спокойно и поднёс сигарету к губам.

Огонь тлеющего табака осветил его глаза. И я поняла: именно его взгляд я ловила в баре. Именно он стоял в моём окне.

Я не могла отвести взгляд. Его глаза держали меня, как капкан. Страх расползался по телу, но вместе с ним невыносимо сильное, запретное желание.

Мне хотелось, чтобы он дотронулся. Хотелось почувствовать его пальцы на своей скуле, провести рукой по этим безупречно очерченным чертам лица, зарыться в его волосы. Даже его тело, я видела, как легко оно двигается, и представляла, каким оно будет без одеждыч.

Я ненавидела себя за это. Но хотела.

Он отстранился, и в этой пустоте я едва не шагнула сама. Но не сделала.

Когда он ушёл, воздух снова стал холодным, а я осталась стоять, не в силах сдвинуться с места.

Что это было? Страх? Влечение? Одержимость?

Мозг пытался дать ответ, но тело помнило только одно: как сильно я хотела, чтобы он коснулся меня.

И это пугало куда больше, чем сама его тень.

Телефон завибрировал в кармане. Номер был незнакомый.

— Алло? — голос мой всё ещё дрожал после встречи.

— Привет, Мари, — в трубке раздался уверенный мужской голос. — Это Ник, доктор твоей бабушки.

Я замерла.

— Доктор Робинсон?.. Что-то с анализами?

Он засмеялся, легко, непринуждённо.

— О нет, не пугайся. Всё в порядке. Я звоню совсем по другому поводу.

Я нахмурилась, крепче сжала телефон.

— Какому?..

— Я хотел бы пригласить тебя на завтрак. Или на обед, если тебе удобнее. Знаю, у тебя график такой же бешеный, как у меня, — он говорил спокойно, уверенно, будто это было само собой разумеющееся.

Я открыла рот, но не сразу нашла слова.

После того взгляда, от которого до сих пор дрожало тело, этот звонок казался сюрреалистичным.

— Завтрак? — я переспросила, чтобы выиграть секунду.

— Да, — Ник улыбался даже через трубку, я это чувствовала. — Я знаю одно хорошее место, недалеко от госпиталя. Там подают кофе, от которого даже такие, как мы с тобой, могут проснуться после ночных смен.

Я колебалась. Всё ещё слышала в ушах шёпот другого голоса, видела глаза, которые не имела права помнить.

Но… Ник тоже всплыл в памяти. Красивый, высокий, с правильными чертами лица. Сильные руки, в которых не чувствовалась тьма, только жизнь и уверенность.

— Хорошо, — выдохнула я. — Завтрак звучит неплохо.

— Отлично, Мари. Тогда встретимся сегодня в девять.

Когда звонок оборвался, я ещё долго смотрела на телефон. Улыбка невольно тронула губы, но сердце билось неровно.

Я отвлекусь. Это просто завтрак. С ним безопасно.

Но внутри что-то напоминало: утро пахло шоколадно-вишнёвым табаком, и ни один другой аромат не мог перебить его.

Солнце било в окна, машины спешили по улицам. Кафе оказалось уютным: кирпичные стены, мягкий свет, запах свежеобжаренного кофе и сладкой выпечки.

Люди вокруг читали газеты, болтали, смеялись, это выглядело так буднично, что мне даже стало не по себе.

Ник уже ждал меня. В светлой рубашке, с чуть растрепанными волосами. Он выглядел так, будто сошёл с рекламного буклета «здоровый и успешный мужчина». Улыбнулся, когда я подошла, поднялся, чтобы отодвинуть стул.

— Рад тебя видеть, Мари, — сказал он. Голос был тёплый, уверенный, как у человека, у которого под контролем и работа, и жизнь.

Я улыбнулась в ответ. Да, он красивый. Правильный. Безопасный. С ним легко дышать.

Мы заказали кофе и омлет. Ник рассказывал истории из госпиталя: смешные, иногда трогательные. Он говорил, что вечно не высыпается, что его пациенты — это половина его жизни. Его глаза загорались, когда он говорил о медицине.

Я слушала, кивала, даже смеялась в нужные моменты.

Но внутри пустота. Всё время ловила себя на том, что смотрю, как его губы двигаются, и вспоминаю другие губы. Что запах кофе кажется слишком слабым, потому что я всё ещё помнила тяжёлый дым шоколадно-вишнёвого табака.

Ник поднял глаза и задержал взгляд на мне.

— Ты о чём-то думаешь?

Я усмехнулась, перевела это в шутку:

— О том, что не помню, когда последний раз сидела в кафе и просто завтракала.

Он улыбнулся.

— Тогда будем чаще.

Я кивнула. Но внутри знала: сколько бы кофе я ни выпила, вкус того другого всё равно никуда не уйдёт.

Ник рассказывал про смешного пациента, который перепутал таблетки с конфетами, и я даже улыбнулась. Но улыбка застыла, когда вдруг почувствовала то самое ощущение, будто кто-то смотрит в затылок.

Я медленно обернулась.

В дальнем углу кафе, за полутёмным столиком, сидел мужчина. Светлые волосы, сигарета между пальцами, глаза тёмные, прожигающие насквозь. Он лениво наклонил голову, и на его губах мелькнула та самая улыбка, от которой у меня перехватило дыхание..

Мир вокруг на миг потускнел, звуки стали глухими, будто через вату. Я знала: это не случайность. Он снова был здесь.

— Мари? — голос Ника вернул меня. — Ты в порядке?

Я моргнула и посмотрела обратно. Пусто. Угловой столик был свободен. Ни дыма, ни взгляда.

— Всё хорошо, — выдавила я, отпивая кофе. — Просто показалось.

Но руки дрожали. И внутри я знала: показалось ли?

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Каждый ваш лайк, как глоток воздуха для Мари после пожара.

Когда я ушёл, во мне продолжал гореть пожар. Огонь, который могла потушить только Мари.

Я хотел её так же страстно, как коллекцию редких диковинок в моём кабинете. Обладать, прижать к себе, сделать своей. Как нечто большее, как редкий артефакт, созданный для меня.

Она особенная. В её жилах есть то, чего нет в других. И именно это может привлечь внимание проклятых ангелов.

Эти светлые придурки, которые всё ещё мнят себя защитниками. Если они заинтересуются Мари, они поставят её под свою защиту. Тогда дорога к ней для меня станет почти закрыта. Почти.

Совет уже пронюхал, что рядом со мной человек не простой. Пока я держу их на расстоянии, они не суются. Но я знаю: стоит им только заподозрить правду и они вмешаются.

А ангелы… мерзкие белокрылые. Для них люди всего лишь разменная монета. Но тех, кто светится особенно ярко, они оберегают с ревностью. И Мари именно такая.

Белокрылые. Всегда появляются там, где пахнет силой. Они не спасают, они метят. Для них люди товар. А те, кто сияет ярче других, становятся их любимыми игрушками. Я зову их проклятыми, потому что для таких, как я, они хуже любого проклятья.

И тут я почувствовал сладкий запах алчности и страха.

Я улыбнулся: кажется, парочка из моих уже во всю готовы продать свои душонки. Та женщина, что жаждала молодости. И мужчина с банком, который готовится утонуть в собственных схемах. Я делал ставки на обоих, наблюдая за их падением.

Из пятерых эти двое точно дойдут до конца. Ну что ж… пора.

Мир дернулся, и я оказался перед особняком. Высокие кованые ворота, каменная кладка, сияние окон, дом дышал богатством и фальшивым величием. Всё это маска, за которой прячется отчаянная жажда сохранить красоту и власть.

Дверь открылась почти сразу. Меня встретила молодая горничная, слишком красивая для прислуги, с гладкой кожей и сияющими глазами. Конечно, хозяйка не удержалась и потратила часть своих «подарков» на окружение.

— Хелен ждёт вас, — промурлыкала она и провела внутрь.

Гостиная была из тех, что демонстрируют, но в них не живут: золочёные зеркала, тяжёлые шторы, старинная мебель. Она указала мне на мягкий диван.

— Кофе? — её голос был сладким, как патока.

Я усмехнулся и откинулся на спинку.

— Чай. Крепкий. Без сахара. И бурбона.

Её глаза чуть дрогнули, но она кивнула и вышла. А я остался ждать. В воздухе витал аромат страха и тщеславия. Скоро хозяйка войдёт. И мы посмотрим, сколько она готова платить за иллюзию молодости.

Хозяйка вошла неторопливо, в дорогом платье, с осанкой, достойной королевы. Я поднялся, и, чуть склонив голову, сказал:

— Вы по-прежнему статны и красивы. Но в ваших глазах… печаль.

Она устало усмехнулась, словно привыкла к комплиментам, но не могла их принять.

— Муж мне изменяет, — произнесла она, сев напротив. — Даже не скрывает. Я для него просто вывеска, картинка для приёмов.

Она говорила резко, отрывисто, словно боялась, что иначе сорвётся на крик. Потом вдруг замолкла, сложив руки на коленях.

В этот момент вернулась горничная. На серебряном подносе стояли две фарфоровые чашка чая, бокал вина и стакан янтарного бурбона. Я вежливо кивнул, позволив ей поставить всё на стол. Она легко склонилась и вышла, оставив нас вдвоём.

Женщина взяла бокал, но не пила.

— Я устала, — её голос стал тише. — Любовники больше не смотрят на меня с вожделением. Они хотят лишь моих денег, положения. Им всё равно, как я выгляжу, что чувствую. Я будто стала пустой оболочкой. И мне страшно.

Она прикрыла глаза, и на миг показалось, что сейчас заплачет.

Я сделал глоток чая, чувствуя во рту терпкую горечь, и мягко улыбнулся:

— Страх очень честное чувство. В нём больше правды, чем в их лживых признаниях.

Я смотрел, как её пальцы сжимают бокал, как вино дрожит в стекле, отражая её внутренний надлом.

— Вы устали, — произнёс я мягко. — Но усталость ведь не приговор. Женщина, подобная вам, не создана для того, чтобы быть забытой.

Она горько усмехнулась:

— Красивые слова… но они ничего не изменят.

— Зато они могут напомнить, — я слегка наклонился вперёд, — что мир всё ещё готов склониться перед вами. Просто… не хватает одного штриха.

Я улыбнулся уголком губ, будто угадывая её мысли.

— Но вопрос не в том, могу ли я. Вопрос в том, готовы ли вы.

Она нервно сжала бокал.

— Готова ли…? — она тихо рассмеялась, но в её смехе не было радости. — Я всю жизнь чего-то боялась: мнений, сплетен, даже собственного мужа. Но сейчас… бояться уже нечего.

Я чуть наклонился к ней, поймал её взгляд.

— Неужели вы готовы на всё?

Мгновение тишины. Потом она прошептала, едва слышно:

— А если я… уже готова?

Я откинулся на спинку дивана, наслаждаясь её признанием.

— Тогда это всего лишь вопрос цены.

— Сколько мне дадут насладиться молодостью? — спросила она украдкой. Вся её статность исчезла. Передо мной говорила не хозяйка особняка, а маленькая девочка, которая хотела любви и тепла.

Я хмыкнул, отметив, какая она проницательная. Женщины в возрасте, как мой любимый выдержанный бурбон: крепкие, тёмные, с долгим послевкусием.

— Столько, сколько посчитают нужным, — ответил я, наблюдая, как дрогнули её губы.

Она сглотнула, будто запивая невидимую горечь.

— А что будет со мной после смерти? Меня будут… пытать? — в её глазах проступили слёзы.

Я наклонился чуть ближе, позволил улыбке скользнуть по лицу:

— Не совсем, — произнёс я тихо. — Скажем так, о вас позаботятся. Только не так, как вы привыкли.

Я медленно обвёл взглядом её лицо. Слёзы сделали его ещё моложе, парадокс в чистом виде.

— Вы так боитесь того, чего ещё не коснулись, — сказал я мягко. — Но разве не об этом мечтали? Вторая жизнь. Второе дыхание. Второй шанс.

Она всхлипнула и прижала ладонь к груди.

— А как… это будет?

Я позволил себе хищную улыбку.

— Представьте: вы входите в зал, и все головы поворачиваются к вам. Мужчины не могут отвести взгляд. Женщины злятся от зависти. Каждое движение, словно магия. Вам снова двадцать пять, и мир у ваших ног.

Она задержала дыхание. На миг в её глазах сверкнула жадность, смешанная с тоской.

— Боже… как же я хочу это почувствовать. Ещё хоть раз.

Я откинулся на спинку дивана и поднял чашку, словно поднимая тост:

— Тогда остаётся лишь произнести слово.

Она дрожащими губами прошептала:

— Согласна.

Я медленно наклонился к столику и коснулся пальцами бокала с янтарной жидкостью. Стекло будто дрогнуло от моего прикосновения.

— Пусть это будет нашим договором, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Один глоток, и время обернётся вспять.

Она колебалась всего секунду. Потом прижала бокал к губам и сделала глоток. Я видел, как дрогнул её горло, как дрожь прошла по телу.

Вкус для неё был терпким, обжигающим. Но я чувствовал больше: искра души скользнула по моим пальцам, когда я снова коснулся стекла.

Её дыхание участилось. Она подняла руку к лицу и ахнула: кожа на мгновение будто стала свежее, мягче, морщинки исчезли, оставив только лёгкий намёк на возраст.

— Боже… — прошептала она. — Это… это работает?

Я улыбнулся.

— Я никогда не обещаю того, чего не могу исполнить.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста лайк моей книге.

Сайлас выпьет за Вас бурбон

Через пару дней я приехала в часть на построение.

Если вызова не было, наш день проходил по распорядку: проверка техники, физическая подготовка, отработка ситуаций на случай пожара. Но уши всегда держали настороже, тревожная сирена могла сорвать нас в любой момент.

День оказался на удивление спокойным. А мы знали: такое спокойствие может быть обманом. Всегда где-то рядом маячит беда, и вопрос только в том, когда она ворвётся.

После тренировок мы пошли в душ. Энн сидела на скамье, будто отрешённая, не замечала ни меня, ни Сару.

— Эй, Энн, что с тобой? — спросила Сара.

— Ничего, — спокойно ответила она, быстро оделась и вышла.

Сара посмотрела на меня:

— Думаешь, она обиделась на мою шутку про Боба?

Я пожала плечами.

За обедом в столовой всё выглядело привычно. Майкл, как всегда, шутил, балагурил, и теперь хвастался, что крутил сразу с двумя женщинами.

Сара смеялась, качала головой. Боб сидел напротив, сосредоточенный, почти не слушал, но на шутку Майкла лишь фыркнул. Потом поднял взгляд на Энн, и она, сама того не желая, улыбнулась. Он ответил ей тем же.

У меня неприятно кольнуло сердце. Они смотрелись так… естественно, как будто всегда должны были быть вместе.

Когда парни разошлись, Сара пересела ближе к Энн и кивнула мне, оставайся. Энн уже поднялась, собираясь уйти.

— Да что с тобой, подруга? — возмутилась Сара.

Энн резко сверкнула глазами:

— Какие вы мне подруги?

Сара растерянно округлила глаза.

— Я не понимаю, в чём мы провинились. Это ты смотришь на Боба, а не я.

— Это вас не касается, — отрезала Энн.

— Ещё как касается! — вспыхнула Сара. — Мы с тобой дружим пять лет. Обещали поддерживать друг друга в мужском коллективе. Если тебе нравится Боб, так и скажи, в чём проблема?

Энн вздохнула и, наконец, выдохнула то, что скрывала:

— Да, нравится. Но я, в отличие от Мари, не лезу к нему в штаны. — Она перевела взгляд на меня. — Ты знала, что Йен тянется к тебе, но всё равно воспользовалась этим.

Я замолчала. Ответить было нечего, в её словах была правда.

— Воу, полегче, Энн, — вмешалась Сара. — Он взрослый мужчина, сам принимает решения. Причём здесь Мари? Ты раздуваешь из мухи слона.

— Она могла бы найти кого-то другого, чтобы почесать свою… — Энн осеклась, но было поздно.

— Хватит! — я резко подняла голос. — Я видела, как вы целовались с Бобом.

Энн отвернулась.

— Энн, всё настолько серьёзно? — тихо спросила Сара.

Та закрыла глаза и наконец призналась:

— Я люблю его. Все эти пять лет, с тех пор как пришла в команду.

Сара ахнула.

— Почему ты ничего не сказала? Я думала, он тебе просто нравится, как мужчина…

— А что бы это изменило? — горько усмехнулась Энн. — Брюс отправил бы меня в другую команду. Или в другую часть. И я бы его больше никогда не увидела.

Сара обняла её, прошептала:

— Прости. Я не знала.

Я смотрела на них обеих и тихо спросила:

— И что теперь ты будешь делать?

Энн вдруг поднялась, её голос дрожал от ярости и боли:

— Да, мы с Бобом целовались. Я знаю, что я ему тоже нравлюсь. У меня был шанс, понимаете? Настоящий шанс.

Она перевела дыхание и вперила в меня взгляд:

— Но теперь… теперь всё испорчено.

— Энн, да что ты… — начала Сара.

— Не перебивай! — сорвалась она. — Мари переспала с Йеном. Как будто мало проблем. Одно дело, если в команде есть одна пара. Все как-то смирятся. Но теперь Йен смотрит на неё ещё сильнее, чем раньше. И что будет? Две истории сразу, две линии… Мы не команда, мы скоро развалимся к чёртовой матери!

Я почувствовала, как уши загорелись. Хотелось оправдаться, но язык словно прилип к нёбу.

— Энн, — осторожно сказала Сара, — это не её вина, что Йен на неё смотрит.

— Да, не её вина, — горько усмехнулась Энн, — но ты же понимаешь, как это выглядит? Один тянется к ней. А я пять лет держу в себе чувства к Бобу и молчу. И вот теперь из-за неё всё рушится. Всё.

Энн опустилась обратно на скамью, уткнулась лицом в ладони.

Я глубоко вдохнула и выдавила:

— Да. Это правда. Я была с Йеном. Но… я не хочу мешать тебе и Бобу.

Мы были в коридоре, когда Боб проходил мимо, и случайно услышал отрывки диалога. Он ошарашенно посмотрел на меня, словно пытался осознать сказанное.

— Кто ещё знает?

— Ну, как видимо, я, — тихо отозвалась Сара.

Энн сорвалась с места и почти бросилась к нему:

— Прости! Я ничего им не говорила. Мари видела нас.

Он посмотрел на неё. В этот миг его лицо смягчилось. Он обнял Энн так нежно, что у меня защемило сердце. Его руки скользнули к её лицу, пальцы коснулись щёк.

— Не волнуйся, — тихо сказал он.

Энн закрыла глаза, будто только этих слов ей и не хватало за все долгие годы.

Я смотрела на них и, как ни странно, почувствовала где-то глубоко внутри было облегчение. Энн любила его столько лет, и теперь наконец получила ответ. Они выглядели так, будто действительно должны быть вместе. И я… я была счастлива за них.

Но вместе с этим в груди поселилась тревога. Йен всё сильнее тянется ко мне, Энн и Боб открыто сближаются… А мы все часть одной команды. Любые трещины здесь могут стоить нам жизней.

Несколько секунд молчания висели между нами, пока я наконец не решилась:

— Боб… — я подняла на него взгляд. — Что нам делать? С командой. С нами. Как дальше работать, если всё так запуталось?

Боб обвёл нас взглядом, тяжёлым и твёрдым. В его глазах не было растерянности, только решимость.

— Слушайте внимательно, — произнёс он. — Всё, что происходит между нами, должно оставаться здесь. Никто не должен выносить это за стены части. Мы команда. И если начнём тащить личное в работу, на следующем вызове кто-то из нас может не вернуться.

Его слова прозвучали так жёстко, что даже Сара не осмелилась вставить реплику. Энн опустила глаза, но прижалась к его плечу.

Боб перевёл взгляд на меня:

— А с Йеном… Мари, тебе придётся решать самой. Либо поставить точку, либо объясниться с ним так, чтобы всё было ясно. Мы не можем позволить, чтобы он сходил с ума и мешал делу.

Я сглотнула, набралась храбрости и сказала:

— Боб… я должна быть честной. Я уже сказала Йену «нет». Чётко, прямо, без намёков. Но он ответил, что всё равно будет добиваться меня.

Сара ахнула. Энн вскинула голову, и её глаза вспыхнули тревогой.

Боб выпрямился, словно только этого и ждал. Его лицо стало ещё суровее.

— Значит так. Это уже не просто личное. Если он не уважает твой отказ, это опасно и для тебя, и для всей команды.

— Я поэтому и решила признаться, — добавила я тихо. — Не хочу, чтобы это стало нашей слабостью на выезде.

Боб кивнул, глядя мне прямо в глаза:

— Правильно сделала. Я поговорю с ним. Но, Мари… будь готова, что это может обострить ситуацию.

Энн сжала его руку, Сара кивнула мне, ты поступила правильно. Но я всё равно чувствовала, что впереди, только ещё больше испытаний.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, лайк моей книге.

А то команда и так на грани, хоть кто-то должен держать баланс.

Я видел, как линии морщин растворяются, как волосы становятся гуще и темнее, как её взгляд наполняется прежним светом.

Через несколько мгновений передо мной стояла уже не увядающая хозяйка особняка, а прекрасная молодая женщина молодая в самом расцвете сил. Я поймал себя на том, что залюбовался ей.

Она подошла к зеркалу, коснулась щёк, провела пальцами по линии губ и впервые за долгое время искренне улыбнулась.

— Мне так хочется… увидеть всё до конца. Раздеться. Посмотреть на себя по-настоящему.

— Пожалуйста, — спокойно сказал я, делая приглашающий жест рукой.

Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала платье. Ткань скользнула вниз, и она, затаив дыхание, разглядывала в зеркале своё тело: упругую грудь, стройные бёдра, гладкую кожу.

Я подошёл ближе, остановился за её спиной и положил ладонь ей на талию. Её отражение в зеркале дрогнуло, глаза засияли восторгом и неверием, будто она снова встретила саму себя двадцатилетнюю.

Я не мог оторвать глаз от неё. Моё творение, моя работа, она стояла перед зеркалом, живая, молодая, полная сладкой похоти, как спелый плод.

Её дыхание стало глубже, кожа горела под моими ладонями, и я чувствовал, как внутри неё просыпается то, она сама боялась этого жадного желания.

Я почувствовал её тепло внизу, как соки начала течь по её бедру.

Я склонился к её плечу, оставил лёгкий поцелуй, почти метку. Она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив глаза её в отражении стали затуманенными, а губы приоткрылись от удовольствия.

Я коснулся рукой её половых губ, она мне позволяла. Я засунул палец в её лоно, она застонала и прошептала очень тихо:

— Ещё.

Она стояла неподвижно, позволяя мне исследовать каждый изгиб её тела. Сладость её похоти тянулась ко мне, густая, сладкая, как мёд. Я наслаждался этим вкусом, её страх и восторг переплетались.

Я резко повернул её к себе и жадно впился в губы. Она отозвалась, её тело само потянулось ко мне, будто всё это время ждало прикосновения. Но даже в этом поцелуе, полном сладкой похоти, в голове у меня вспыхивал лишь образ Мари.

Хелен не заметила моей отстранённости. Она отвечала на поцелуй с голодом, с отчаянной жаждой новой жизни. Я поднял её, и она инстинктивно обвила меня ногами, её колени легли мне на талию. Прижав её к стене, я услышал её короткий, сдавленный ах, полный и страха, и наслаждения.

Я смотрел на её лицо, видел восторг, но за ним пустота. И снова думал. Только Мари.

Я расстегнул ширинку и вошёл в неё. Она приняла меня.

Я двигался очень быстро, она стонала закрытыми глазами. Я довёл её до самой мучительной точки. Она громко кричала от удовольствия, впервые она чувствовала такую сильную страсть и разрядку.

Я знал, как доводить женщин до исступления. Я всё-таки демон. Она вся извивалась, не хотела, чтобы этот сладостный миг закончился.

Когда я уже был близко, я вытащил член и кончил на неё.

Я помог ей умыться, пригладил волосы, застегнул платье. Она смотрела на меня с благодарностью, с восхищением, потому что я подарил ей вторую жизнь.

Мы вышли из зала, и тут картину пронзила тьма: горничная лежала у подножия лестницы, её шея была вывернута под неестественным углом.

Хелен закричала, прижалась ко мне и спрятала лицо у моего плеча.

— Это расплата? — прошептала она, всхлипывая.

Я лишь усмехнулся. Иногда меня действительно удивляли методы сделок. Служанка могла бы ещё ходить по дому, но забрали её сейчас, испортили хозяйке всё веселье сразу. Чтобы людишки понимали: ничего не даётся просто так.

— Она была мне дорога… почти как дочь, — плакала Хелен.

— Позвоните в полицию, — сказал я холодно.

Она вскинула на меня взгляд, полный мольбы:

— Вы не останетесь? Пожалуйста… — её голос дрожал, словно я был для неё ангелом, а не тем, кто толкнул её в объятия этой боли.

Я коснулся её волос, поцеловал в лоб и произнёс:

— Моё дело выполнено. Сделка заключена.

Она робко кивнула и ушла в гостиную, дрожащими пальцами набирая номер полиции.

Я вышел наружу и закурил. Горячий дым скользнул в лёгкие, смешиваясь с привкусом только что заключённой сделки.

Вдруг в стороне послышался тихий, фальшивый свисток, весёлый, будто детский. Я прищурился. По тротуару, переваливаясь, шёл мерзкий гномик в потёртом плаще, за спиной у него блестела тяжёлая коса смерти. Лезвие цепляло фонари, отражая тусклый свет.

Я поморщился.

— Прихвостень Смерти… — пробормотал я, выпуская струйку дыма.

Гномик, будто услышав, повернул ко мне голову. Его морщинистое лицо расплылось в широкой улыбке. Он подмигнул и, не сбавляя шага, зашагал дальше, продолжая насвистывать свою нелепую мелодию.

Я посмотрел ему вслед и усмехнулся. Даже у Смерти есть свои шуты.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, лайк моей книге.

Расплата всегда приходит. Иногда даже за прочтение.

К концу смены зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя Ника, и я невольно улыбнулась.

— Да, привет.

— Как ты, Мари?

— Работаю… ну как всегда.

— Я хотел пригласить тебя на ужин. В мой любимый ресторан. Ты свободна?

— Да, как раз закончила смену. И, если честно, безумно голодна.

— Тогда приезжай через час, я вышлю адрес.

Я отключила звонок и пошла к шкафу. На такие случаи у меня всегда оставалась пара вещей в части. Сегодня взгляд упал на изумрудное платье, милое, простое, но оно подчеркивало глаза и талию. Быстро переоделась, провела расчёской по волосам и вышла на улицу.

Йен стоял возле машин и, заметив меня, присвистнул.

— Замечательно выглядишь, Мари. Свидание? — спросил он так легко, будто и не было никакой ревности.

— Спасибо. А у тебя какие планы?

— Боб поговорил со мной, — он пожал плечами. — Я решил оставить попытки ухаживать за тобой. Так что мы с Майклом идём в бар цеплять девчонок. — Он подмигнул.

Я кивнула и пошла к своему BMW. Двигатель привычно заурчал, и я выехала в сторону ресторана.

На перекрёстке задержалась на красный. Боковым зрением вдруг уловила движение, жуткие красные глаза в темноте. Сердце застучало, я резко повернулась. Ничего. Только отражения фар и тени прохожих.

Мистика достала меня до дрожи. То светловолосый с шоколадно-вишнёвой сигаретой, то теперь эти глаза. Но я сжала руль и прибавила газу. Надо ехать дальше.

Я подъехала к ресторану и сразу заметила Ника. Он стоял у входа высокий, собранный, в светлой рубашке и тёмных брюках. Ткань рубашки подчёркивала рельеф его рук, и я поймала себя на том, что едва не облизнулась.

— Добрый вечер, — улыбнулся он, и в этом взгляде было что-то, от чего внутри стало теплее.

Он аккуратно отодвинул стул и помог мне сесть, слегка коснувшись моей руки. Казалось, жесты у него отточены, но при этом искренни.

Мы сделали заказ, и Ник сразу увёл разговор в лёгкую сторону:

— Сегодня у меня в приёмной была старая леди. — Он наклонился ко мне ближе, словно рассказывая тайну. — Она пыталась ущипнуть меня за попу.

Я прыснула от смеха и едва не подавилась водой.

— Серьёзно?

— Ещё как. — Он изобразил трагическую мину. — Знаешь, я привык к любопытным вопросам про здоровье, но этого я не ожидал.

Я всё ещё смеялась, глядя на его серьёзный вид, и на миг забыла обо всех тревогах последних дней.

Я смеялась так, что на меня обернулись люди за соседними столиками. Ник смотрел и улыбался, в его взгляде было что-то тёплое, будто он наслаждался не своим рассказом, а именно моим смехом.

— Ты даже не представляешь, как это освежает, — сказал он, когда я наконец успокоилась. — Видеть, что человек смеётся рядом. В нашей профессии слишком много боли, слишком много слёз. Иногда кажется, что всё вокруг только рушится.

Я посмотрела на него внимательнее. Его лицо, казавшееся идеальным и спокойным, вдруг стало серьёзным. В глазах мелькнула тень усталости.

— А у тебя? — он чуть наклонился ко мне. — Твоя работа. Ты же постоянно видишь огонь, дым, страх… Как ты с этим справляешься?

Я замялась, вертя бокал в руках.

— Наверное, никак. Просто… учишься жить с этим. Иногда думаешь: вот он, наш последний выезд. Но потом возвращаешься в часть, и жизнь продолжается. До следующего раза.

Ник кивнул, и на его лице появилось что-то вроде уважения.

— Ты сильнее, чем думаешь, Мари.

Я улыбнулась, но внутри что-то кольнуло. Его слова звучали как комплимент, но и как предупреждение.

Официант принёс блюда и вторую бутылку красного вина. Свет в зале был мягким, свечи на столиках горели ровным пламенем, лёгкий джаз звучал едва уловимо.

Ник налил мне бокал и чуть задержал руку на бутылке, а потом, словно случайно, коснулся моих пальцев.

— За что мы пьём? — спросил он, глядя прямо в глаза.

— За то, что мы ещё живы, — улыбнулась я.

Мы чокнулись бокалами. Вино было тёплым, насыщенным.

Разговор снова стал лёгким. Мы обсуждали фильмы, еду, даже спорили о том, где готовят лучшую пасту. Ник шутил, а я ловила себя на том, что мне нравится его внимательность. Когда я говорила, он слушал, не перебивая, и это было редкостью.

Иногда его колено случайно касалось моего под столом. И он не отодвигался. Я тоже.

Он чуть подался вперёд, и его голос стал тише, будто он говорил только для меня:

— Ты знаешь, в свете свечей твои глаза кажутся ещё ярче.

Я смутилась и сделала глоток вина, чтобы скрыть улыбку. Сердце билось быстрее, чем следовало.

После ужина мы вышли на улицу. Я бросила взгляд на свой BMW, но махнула рукой, вино было слишком вкусным, чтобы садиться за руль.

— Машину оставлю здесь, — сказала я. — Заберу завтра.

— Правильно, — Ник тепло улыбнулся. — А сейчас предлагаю пройтись пешком.

Мы свернули в парк, где фонари отбрасывали мягкий свет на дорожки, и вечер сразу стал казаться легче, свободнее. Ник осторожно взял меня за руку. Его пальцы сомкнулись на моей руке уверенно, но бережно.

Я не отняла её. Наоборот, шагнула ближе. Всё казалось таким простым, таким правильным.

Мы остановились у фонтана, где вода тихо переливалась в свете фонарей. Ник посмотрел на меня, чуть склонил голову, и прежде чем я успела что-то сказать, его губы коснулись моих.

Поцелуй был тёплым, нежным, но в нём скрывалась сила. Я почувствовала, как внутри меня взлетели десятки бабочек, как дрожь пробежала по коже. В животе стало сладко и тревожно.

Он отстранился всего на миг, улыбнулся, глядя прямо в мои глаза, и снова поцеловал глубже, смелее. Мир вокруг растворился: не было ни парка, ни фонарей, только мы вдвоём.

Время близилось к полуночи. Ник взглянул на часы и сказал:

— Завтра к десяти.

Я хихикнула:

— Знаешь, а мне тоже к десяти.

Мы встретились взглядами, и между нами повисло то самое интимное напряжение.

— Ко мне или к тебе? — спросил Ник, слегка прищурившись.

— Лучше ко мне, — я улыбнулась. — Мне ещё кота кормить. Лео ждёт.

Это прозвучало так забавно после томных взглядов, что мы оба рассмеялись. Смех разрядил обстановку, но сделал нас ещё ближе.

Мы добрались до моей квартиры ближе к часу ночи. Я открыла дверь, и первым нас встретил Лео, мой коричневато-рыжий кот с янтарными глазами. Он вытянулся, недовольно мяукнул, словно упрекал меня за опоздание, и тут же заметил Ника.

— Это он? — Ник наклонился и протянул ладонь.

Лео принюхался, но вместо приветствия важно прошёл мимо и уселся прямо между нами, хвост обвил лапы. Его взгляд говорил яснее любых слов: «Она моя хозяйка, понял?»

— Ревнует, — усмехнулась я, наклоняясь, чтобы погладить его.

— Серьёзный соперник, — подыграл Ник, и мы оба засмеялись.

Кот, кажется, остался недоволен смехом, но вскоре потерял видимость строгости и запрыгнул на диван, устроившись на подушке, откуда мог наблюдать за каждым нашим движением.

Я сняла туфли и прошла в комнату, Ник шёл следом. Лео всё ещё сидел на диване и следил за каждым шагом, словно маленький хранитель.

— Ты точно уверен, что он нас пустит? — пошутил Ник, кивая на кота.

— Если будет сильно возражать, закроем его на кухне, — ответила я, смеясь, но в голосе всё равно звучала дрожь.

Мы остановились напротив друг друга. В комнате было тихо, только тикали часы на стене. Ник медленно протянул руку, провёл пальцами по моим волосам, и сердце у меня пропустило удар.

— Ты красивая, Мари, — сказал он почти шёпотом.

Я не успела ответить, его губы накрыли мои. Сначала осторожно, будто он спрашивал разрешения, потом всё глубже, настойчивее. Я почувствовала, как ладони легли мне на талию, как его дыхание стало горячее.

Я обвила его шею руками и прижалась ближе. Словно весь мир сузился до этого мгновения: мягкий свет лампы, наши переплетённые дыхания и стук сердца где-то в ушах.

Смех, лёгкость, неловкость исчезли. Осталась только жадная, трепетная близость.

Мы оказались в спальне, и Ник уже не скрывал своей жадности. Его руки уверенно обнимали меня, тянули ближе, губы оставляли на коже горячие поцелуи.

Я отвечала с тем же пылом, но где-то в глубине души ждала другого присутствия, того, кто всегда маячил рядом.

Я поймала себя на том, что вслушиваюсь в тишину, словно надеясь почувствовать чей-то тёмный взгляд в углу комнаты. Но никого не было. Лишь Ник, его тепло, его дыхание.

Разочарование кольнуло, жгло сильнее, чем я могла себе признать. Но потом пришла мысль: зато он не мешает. Зато сейчас можно отдаться этому моменту полностью.

Я прижалась к Нику, глубже впустила его поцелуи, впустила его прикосновения, и с каждой секундой моё сердце билось всё быстрее. Страсть накрывала, затапливала сомнения, заставляла забыть обо всём, кроме того, что происходит здесь и сейчас.

Мы легли на кровать, и Ник был удивительно нежен. Его прикосновения были уверенными, внимательными. Я тихо выдохнула, прижимаясь ближе, чувствуя его дыхание у самой щеки.

— Такая желанная и такая влажная… — прошептал он, скользнув губами к моей шее.

Он накрыл меня своим телом, и я потянулась к нему, ощущая, как желание накатывает всё сильнее. Наши поцелуи становились глубже, жаднее, в них было всё: нетерпение, страсть, надежда.

Когда он вошёл в меня, Ник судорожно втянул воздух и на секунду замер, словно боялся потерять этот момент. А потом начал двигаться, сначала медленно, будто смакуя каждое ощущение, затем быстрее, сильнее. Я цеплялась за него, теряя дыхание в его губах. Волнения накатывали одно за другим, сметая остатки мыслей.

Мне нравилось, как упирался в меня, он делал это забвенно и жадно, будто боялся, что я исчезну. Мои крики раззадорили его больше, он вжимался всё глубже и глубже.

Когда волна оргазма накрывала меня, в голове вдруг вспыхнул образ того мужчины на улице, и я невольно ухватилась за него, словно за искру запретного огня. Но тело было занято другим, и я отдалась наслаждению до последней капли.

Ник тоже приближался к грани. Его голос стал хриплым, почти рычащим:

— В тебя?

Я кивнула:

— Я на таблетках.

Он уткнулся лицом мне в шею, и тепло накрыло нас обоих. Несколько секунд, только тяжёлое дыхание и пульс, который всё никак не хотел успокаиваться.

— Ты волшебна… — сказал он, всё ещё прижимая меня к себе.

Мы лежали, переплетая руки. Я улыбалась и уснула в его объятиях.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, лайк моей книге.

Может однажды и Сайласу достанется.

Я вошёл в особняк, и меня окутал запах дорогого алкоголя, сигар, духов и жадности. В зале смеялись мужчины в дорогих костюмах: молодые и красивые, другие с благородной сединой, уверенные в собственной власти. Рядом с ними крутились длинноногие модели, отточенные, словно сошедшие с подиума.

Но я чувствовал: от каждой из них исходил холод алчности. Здесь пахло деньгами, похоти не было. Ничего необычного. Всё стандартно.

Меня подвели к бассейну. Банкир сидел в тени огней, бокал с янтарным виски поблёскивал в его руке. Вокруг мелькали натянутые улыбки, угодливые кивки. Но я видел их насквозь: хищники. Конкуренты, которые ждали момента, чтобы отжать банк.

М-м, как интересно, — усмехнулся я про себя, наблюдая за этой сворой.

Банкир сам заговорил, едва я сел рядом.

— Времена… непростые, — он обвёл рукой своих «друзей». — Все эти шакалы ждут, когда я оступлюсь.

Я кивнул, делая вид, что сочувствую.

— Шакалы всегда чувствуют слабость. Но вы ещё держитесь.

— Пока, — он допил виски и тут же сделал знак принести ещё. — Но они рвут землю из-под ног. Кажется, скоро всё кончится.

Я улыбнулся уголком губ, глядя на него с интересом.

— Не всё. Иногда, когда кажется, что выхода нет… появляется тот, кто умеет открыть новые двери.

Его взгляд скользнул ко мне. На миг в глазах мелькнуло жадное любопытство, как у тонущего, заметившего спасательный круг.

Вот оно. Трещина. И в неё можно войти.

Банкир повернулся ко мне, и его голос дрогнул, хотя он пытался скрыть это за ухмылкой:

— Я ждал вас. Спасибо, что пришли на помощь.

Я едва заметно кивнул, как будто между нами всё давно было решено.

— Принесите бурбон, — сказал я, обращаясь к официанту.

Через минуту в моих руках оказался тяжёлый стакан с янтарной жидкостью. Я крутанул его, наблюдая, как по стенкам медленно скатываются капли, и улыбнулся.

Зажёг сигарету и закурил. Алкоголь в одной руке, дым в другой. Меня это позабавило, странный символ равновесия: яд и яд, каждый по-своему сладкий.

Банкир наклонился ближе, глаза его блестели в электрическом свете у бассейна.

— Скажите… когда это подействует?

Я сделал глоток, позволяя напитку разлиться огнём по горлу, и медленно выдохнул.

— Уже подействовало, — произнёс я тихо. — В тот миг, когда вы решились позвать меня.

Он замер, вцепившись пальцами в свой бокал. Я видел, как жадность и страх переплетаются в его душе, и наслаждался этим вкусом.

— Я готов, — сказал банкир, глядя прямо в глаза. Голос его звучал уверенно, без дрожи.

Я прищурился. От него исходила сила. Настоящая, плотная энергия человека, который привык держать в руках власть и деньги.

Хм. Вот это интересно, — мелькнуло у меня. — Не какой-то мелкий жулик, не слабак, готовый расплакаться от одного намёка. Настоящий мужик. Его душа будет особенно приятна на вкус.

Я отпил ещё бурбона, наблюдая, как в его глазах вспыхивает решимость. Он уже сделал выбор. Осталось лишь закрепить его.

Я медленно повернул свой стакан, янтарный бурбон блеснул в свете огней.

— Отпей, — сказал я, протягивая его.

Банкир замер на секунду, потом решительно взял бокал из моих рук. Его пальцы дрожали, но в глазах горела уверенность. Он сделал глубокий глоток, не морщась, и вернул мне стекло.

В этот миг я почувствовал, как часть его души соскользнула ко мне. Горячая, густая, насыщенная силой и жадностью. Настоящий вкус власти, а не мелкой суеты.

Он выдохнул, провёл рукой по лицу и посмотрел на меня. В его глазах мелькнул огонь, молодость, дерзость.

— Я снова чувствую себя живым, — сказал он хрипло.

Я усмехнулся, возвращая бокал к губам.

— А я чувствую, что наша сделка заключена.

Он ещё держал руку на груди, словно прислушиваясь к новому биению сердца. На лице появилась самоуверенная улыбка, которой у него не было минуту назад.

Я заметил, как «друзья» у бассейна переменились в лице. Кто-то перестал смеяться, бокалы замерли на полпути ко рту. Их хищные глаза сузились: они почувствовали перемену. Банкир уже не выглядел уставшим и сломленным, он снова стал опасным зверем.

Один из конкурентов наклонился к другому, шепнул что-то, и оба замолчали, пряча взгляды. Другой нервно усмехнулся, сделал вид, что разговор о погоде его очень увлёк. Но страх сквозил в каждом движении.

Я наслаждался этой картиной. Вот так. Пару глотков, и вся расстановка сил меняется. Они думали, что пришли на пиршество падальщика, а теперь сидят рядом с хищником, готовым перегрызть их глотки.

Банкир поднял голову и вскинул бокал, обращаясь к своей компании:

— За новые времена!

И когда они нехотя поддержали тост, я едва заметно усмехнулся. Сделка была заключена, и я получил то, что хотел.

И вдруг всё изменилось. Вдоль бассейна, будто вынырнув из тени, появился знакомый гномик с косой. Его глаза сверкнули, и он кивнул мне:

— Сайлас, приветствую.

Прежде чем кто-либо успел что-то понять, он вонзил косу в грудь одному из врагов банкира. Мужчина охнул, схватился за сердце и выронил бокал. Хрусталь разбился о плитку, расплескав вино, похожее на кровь.

— Врача! — закричал кто-то из компании.

И словно по сигналу рядом оказался доктор. Да, у богатых свои причуды, всегда держать медиков под рукой. Он склонился над телом, проверил пульс и покачал головой. Всё.

Я заметил: банкир не испугался. Наоборот, его губы растянулись в улыбке. Он посмотрел на оставшихся врагов хищным взглядом, и те замерли, потрясённые и ошарашенные. Никто из них не мог поверить, что смерть так близко, так внезапно.

Он встретился со мной глазами и чуть заметно кивнул. Сделка сработала.

Я поднялся, затушил сигарету о край бокала и неспешно ушёл в темноту.

На выходе я едва не столкнулся с гномиком. Тот задрал голову, глянул на меня снизу вверх и неожиданно протянул короткие пальцы:

— Сигарету дай.

Я удивился, но всё же достал пачку и щёлкнул зажигалкой. Мы вышли вместе на улицу.

Обычно с такими я не разговаривал, да и смысла не было. Но этот… этот был другой. В его взгляде было нечто, похожее на моё собственное любопытство к людям.

Я затянулся и, выпустив дым, спросил:

— Почему расплата так скоро? И прямо при жертвах?

Гномик ухмыльнулся, зажал сигарету в кривых зубах и прикрыл глаза от дыма.

— Иногда нужно напоминать, что смерть рядом, — ответил он сиплым голосом. — Люди слишком быстро забывают. А когда один падает, остальные начинают бояться, сильнее держаться за то, что у них есть.

Он хмыкнул и ткнул меня локтем в бок:

— Страх тоже твой друг, разве не так?

Я улыбнулся уголком губ.

— Пожалуй, ты прав.

Гномик глубоко затянулся, дым вышел у него из ноздрей сизыми струйками. Он покосился на меня и неожиданно понизил голос:

— Новое распоряжение сверху, — прошептал он. — Нужно… поредеть человеческим особям.

Я прищурился, глядя на него сквозь дым.

— Сверху? — усмехнулся я. — Никогда не думал, что вы слушаете чьи-то приказы.

Гномик оскалился, блеснув мелкими зубами.

— Мы все кому-то служим, Сайлас. Даже ты.

Он оттолкнулся от стены, где стоял, и побрёл прочь, насвистывая свою мерзкую мелодию. Косой чертил по камням, оставляя за ним тихий скрежет.

Я сделал последний глоток из стакана и выбросил окурок.

Поредеть человеческим особям? Эти слова зазвенели в голове. Что-то новое начиналось. И пахло оно кровью.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, лайк моей книге.

Каждый платит по-своему. Иногда душой. Иногда лайками.

Утро оказалось на удивление тихим и светлым. Мы с Ником позавтракали вместе, и это было потрясающе простое, почти домашнее счастье: горячий кофе, свежие круассаны и его улыбка напротив.

Мы сели в такси вдвоём, и он всё время держал меня за руку. Я смотрела на наши переплетённые пальцы, и в сердце разливалось какое-то светлое чувство. Нет, я не влюбилась в доктора. Но что-то всё же испытывала к нему что-то тёплое, новое, и я пока не могла понять, что именно.

Такси остановилось возле моей машины. Ник наклонился ко мне и страстно поцеловал в губы, задержавшись чуть дольше, чем стоило. Я ощутила его дыхание, и внутри меня снова дрогнуло.

— До вечера, — сказал он и уехал дальше.

Я завела двигатель и уже на своей машине поехала в участок.

Утро прошло как всегда: проверка техники, оборудования, дыхательных аппаратов. Мы отстёгивали и застёгивали крепления, сматывали рукава, проверяли давление в баллонах.

— Всё держите в порядке, — напоминал Боб, проходя мимо каждого. — Когда запахнет гарью, времени на ошибки не будет.

Он остановился, посмотрел на нас внимательно.

— Главное, работать связкой. Никто не геройствует в одиночку. Если что-то не так, то сразу доклад. Я хочу, чтобы каждый вернулся живым. Поняли?

— Так точно, командир, — почти хором ответили мы.

Боб кивнул, и в его лице было то спокойствие, которое странным образом вселяло уверенность.

Мы сидели за обедом, когда дверь распахнулась, и появился Брюс. Только теперь он был не в форме, а в гражданском, и за руку держал двух мальчишек-близнецов.

— Ну что, знакомьтесь, — сказал он. — Это мои. Решили посмотреть, где папка когда-то горел и пахал.

— «Когда-то»? — фыркнул Майкл. — Брюс, да ты же только месяц назад с нами на выезд ездил.

— Вот именно, — ухмыльнулся Брюс. — Хочу, чтобы пацаны знали: их папка тоже не всегда сидел в кабинете.

Один из близнецов тут же ткнул пальцем в шлем на лавке:

— Это настоящий? Можно надеть?

— Конечно, — отозвалась Сара. — Только если он тебе не свалится на нос.

— А вы правда лезете в огонь? — спросил второй, глядя на Боба.

Боб усмехнулся и кивнул:

— Лезем. Но вылезаем тоже. Всегда.

— Не пугай детей, — одёрнула его Энн, но улыбку скрыть не смогла.

Майкл, жуя котлету, наклонился к мальчишкам:

— Знаете, чего пожарные боятся больше всего?

— Чего? — в два голоса спросили близнецы.

— Что еда кончится, — мрачно сказал он и ткнул вилкой в тарелку Сары.

Смех прокатился по столовой. Даже Брюс ухмыльнулся и потрепал сыновей по головам.

— Ну, теперь вы понимаете, с кем я работал. Цирк на колёсах, а не команда.

— Цирк с огнём! — радостно выкрикнул один из мальчишек и нахлобучил на себя огромный пожарный шлем.

И вдруг пронзительно завыла сирена. Звук прокатился по коридорам, обрывая смех и разговоры.

Мы переглянулись. Где-то пожар.

Брюс только кивнул, быстро взял сыновей за руки и сказал:

— Идём, парни. В кабинет. Сейчас не время.

Мальчишки послушно пошли с ним, но в их глазах мелькало волнение и восхищение.

А мы уже вставали из-за столов. В одно мгновение смех исчез, все лица стали собранными. Кто-то застёгивал куртку на бегу, кто-то натягивал каску.

— Быстро! — скомандовал Боб.

Мы бежали вниз по лестнице, звук сапог гулко отдавался по ступеням. На ходу застёгивали ремни, проверяли дыхательные аппараты. Воздух уже гудел от напряжения.

Спустившись, заняли места у машины. Двигатель взревел, двери хлопнули, мигалки ослепили двор.

Всё. Веселье закончилось. Началась работа.

Машина затормозила у двухэтажного дома. Из окон уже вырывался густой дым, пахло гарью и горящей пластмассой. На улице стояли соседи, кто-то кричал, кто-то плакал.

— Там ребёнок и мать! — закричала женщина, хватая Боба за руку.

— Энн, Сара, вы со шлангом, держите огонь! Майкл, быстро лестницу! Йен, Мари, внутрь! — скомандовал Боб.

Мы с Йеном, надев аппараты, рванули к входу. Дверь была приоткрыта, изнутри валил дым. Я прижалась к полу, почти ползком двинулась вперёд, чувствуя, как жар обжигает через спецкостюм.

— Второй этаж! — крикнул Йен.

Мы поднимались по лестнице, каждый вдох через маску был тяжёлым. В комнате справа я услышала слабый писк. Там, в углу, под одеялом, сидела девочка лет четырёх, испуганная, с красными от дыма глазами.

— Тихо, тихо, я с тобой, — я прижала её к себе и укутала в одеяло. — Держись, мы выходим.

— Здесь мать! — крикнул Йен из соседней комнаты. Я заглянула, женщина лежала без сознания, рядом перевёрнутая лампа и обуглившийся ковёр.

Йен подхватил её на руки так, будто она почти ничего не весила.

— Идём!

Мы спустились вниз, и каждый шаг казался вечностью. Дым жёг глаза, гул огня был вокруг, но наконец мы вырвались на улицу.

Я передала девочку в руки соседям, какая-то женщина прижимала её к груди. Йен осторожно уложил женщину на землю, и к ней тут же подбежали медики.

Я сняла маску, вдыхая свежий воздух полной грудью. Сердце колотилось, но внутри было чувство: да, ради этого стоило идти в огонь.

Йен подошёл ко мне, стянул маску и вытер сажу со лба рукавом. Его зелёные глаза сверкали сквозь копоть.

— Ты безумна, — сказал он негромко. — Но чёрт возьми, ты справилась.

Я попыталась улыбнуться, но получилось криво.

— А ты думал, я дам тебе всё внимание публики?

Он хмыкнул, качнул головой и на секунду задержал на мне взгляд. Слишком долгий, слишком близкий.

— Будь осторожней, Мари, — бросил он наконец и отвернулся, помогая Майклу с рукавами.

Я осталась стоять, ощущая, как сердце всё ещё колотится и не только от дыма.

Я выдохнула, стряхивая с себя остатки адреналина, и поймала взгляд Йена. Обычно мне было плевать на него и его выходки, но вдруг… я увидела что-то другое. Его глаза, блеск сквозь копоть, и сердце дернулось.

— О нет, детка, — протянула Сара, заметив перемену в моём лице. — Ты только что говорила, что тебе на него плевать.

— Не беспокойся, Сара, — я выпрямилась и надела каску обратно. — Отношения Боба и Энн для меня дороже. Да и… у меня есть доктор Ник.

Энн, услышав это, резко повернулась ко мне:

— Доктор? Ты не рассказывала.

Я пожала плечами.

— Вот сейчас вернёмся в часть и поговорим.

Мы пошли к машине, и на полпути я снова посмотрела на Йена. Он шёл чуть впереди, и я вдруг прикусила губу.

О, Боже, Мари, ты сама не знаешь, чего хочешь…

И тут я почувствовала: нежный, тягучий аромат шоколадно-вишнёвого дыма обволок меня, касаясь кожи, будто чужое присутствие снова шло рядом.

Запах сладкого дыма стал гуще. Вместо страха я вдруг почувствовала странное удовольствие, будто это прикосновение гладило изнутри. И тут мысль пронзила меня:

Ник, Йен… и ещё он. Это не треугольник. Это чёртов прямоугольник. Или вообще фигура без названия.

Я потрясла головой, пытаясь избавиться от наваждения, и резко открыла дверцу машины. Села внутрь, вцепилась в перчатки и выдохнула, будто могла выдавить из себя всю эту путаницу.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, лайк моей книге.

И кто-то из них обязательно придёт. В дыме, во сне или в огне.

После двух сделок и странного разговора с гномиком я решил пройтись по улицам. Ночь была серая, сырая, грязная. Подворотни дышали плесенью, фонари мигали, будто умирая.

Бомжи сидели у костров из мусора, грели ладони над огнём, закутанные в тряпьё. Я остановился, наблюдая за ними.

Интересный народ. Им не нужно было богатство, слава, власть. Только кусок хлеба, бутылка дешёвого пойла, старая куртка. Но даже за еду они не отдавали свои душонки.

Будто у этих вонючих, немытых людей было какое-то достоинство. Будто оно стоило больше, чем их жизнь.

Я усмехнулся и выпустил дым в сторону.

Вот парадокс. Чем выше человек лезет, тем дешевле его душа. Чем ниже он падает, тем дороже она стоит.

Я прошёл дальше по тёмному переулку. Бомжи кучковались вокруг костра из старых досок и бумаги. Большинство из них имели обычные души. Но вдруг я заметил одного.

Он сидел чуть поодаль, закутавшись в серое одеяло, и смотрел в небо. Глаза светились странным упорством, будто там, наверху, действительно было что-то важное.

Я остановился. Вот так неожиданность.

У него ничего не было: ни дома, ни денег, даже ботинок на обе ноги. Но внутри была искра. Я чувствовал её, она резала тьму сильнее, чем огонь в бочке.

Я затянулся сигаретой, шагнул ближе.

— Что там видишь? — спросил я.

Мужчина повернул голову, его лицо было обветрено.

— Звезду, — ответил он спокойно. — Одну и ту же. Она всегда горит. Даже если мы здесь гниём.

Я хмыкнул. У этих нищих есть достоинство. И, что хуже, иногда даже вера. Такие души труднее всего сломать. Но тем они и вкуснее.

Я протянул руку, почти лениво, чтобы ощутить привычный вкус души. Но вместо сладости порока ударила горечь. Сопротивление.

Я ощутил перья. Светлое, мерзкое прикосновение. Пернатые.

Я резко отдёрнул руку, выругался себе под нос. Вот уж сюрприз.

Этот оборванец был под их защитой. Человек святой. Слишком чистый, чтобы прикоснуться. И при этом оставленный ими же под дождём и грязью, на улице, голодать.

Я вздохнул и выпустил облако дыма.

— Никогда мне не понять вашей природы, — процедил я, глядя на звезду, что отражалась в его глазах. — Держите его как сокровище, а бросаете как мусор.

Бомж снова посмотрел в небо и улыбнулся. А я отвернулся, чувствуя, как внутри всё скрутило от мерзкого послевкусия этих пернатых.

Я шёл дальше по мокрому асфальту, и вдруг в груди отозвалось непривычное. Молитва. Слабая, рваная, но настоящая.

Я обернулся.

У стены, под тусклым фонарём, стояла девка в коротком мини, с сальными волосами, покачиваясь на каблуках. Но руки её были подняты к небу, пальцы дрожали.

— Дай мне денег… чтобы прокормить моего малыша, — прошептала она в ночь. Голос был сиплый, сорванный, но я слышал каждое слово.

Я замер. Вокруг пахло дешёвыми духами, потом и отчаянием. Но молитва резала воздух, и от этого зрелища внутри меня шевельнулась странная смесь раздражения и интереса.

Проститутка, молящаяся о ребёнке… — я усмехнулся про себя. — Какая ирония. Пернатые, интересно, слышите вы её или снова отворачиваетесь?

И тут что-то йокнуло во мне. В груди зашевелилось, защебетало мерзким звоном, словно в клетке завелась птица. Я замер.

Эта девушка важна. Приказ сверху. Я должен предложить ей сделку.

Я стиснул зубы, и злость вспыхнула сильнее огня.

Она молится. Она взывает к небесам. А вы… отправляете к ней дьявола.

Я глядел на неё: босые колени дрожали от холода, губы потрескались, глаза смотрели куда-то мимо фонаря. Но руки всё ещё тянулись вверх.

— Дай мне денег… только чтобы малыш поел, — повторила она, и в голосе её не было ни капли для себя, только для ребёнка.

Я втянул дым и выдохнул в сторону.

— Ну что ж, малышка, — пробормотал я. — Видимо, сегодня небеса снова ошиблись адресом.

Я шагнул ближе, позволив свету фонаря зацепить мой силуэт. Девушка вздрогнула и опустила руки, будто я выдернул её из молитвы.

— Кто вы?.. — спросила она сипло.

Я улыбнулся, делая медленный затяг сигаретой.

— Просто прохожий. Но я слышал твою просьбу.

Она нервно прижала руки к груди, взгляд скользнул по моему лицу, по костюму, по дыму в пальцах.

— Вы… вы слышали?..

— О да, — я кивнул. — Ты просила не для себя. Это редкость. И очень… ценная редкость.

Она заморгала, на губах дрожала несмелая надежда.

— Значит… Бог услышал меня?

Я тихо рассмеялся. Смех вышел глухим, с оттенком насмешки.

— Бог?.. Возможно. Только он выбрал странного посланника.

Я сделал шаг вперёд, в его глазах отразилось моё лицо.

— Деньги, пища, забота о малыше, это возможно. Но за всё есть цена.

Она отпрянула, прижалась спиной к холодной кирпичной стене.

— Цена?.. — голос её дрогнул. — Вы кто… демон?

Я не ответил сразу, просто сделал ещё шаг ближе и стряхнул пепел на мокрый асфальт.

Её глаза метнулись к тьме вокруг, потом снова ко мне. Слёзы блеснули, смешиваясь с тушью.

— Нет… мне не нужны такие деньги… я не хочу… — прошептала она, но в голосе не было уверенности.

Я склонил голову набок.

— Правда? А твой малыш тоже скажет, что не хочет хлеба? Тёплой постели?

Она закрыла лицо руками, всхлипнула. Несколько секунд молчала, потом опустила ладони. Глаза её были красными, но во взгляде и страх, и надежда. И отчаяние, которое делает человека готовым на всё.

— А… какая цена? — спросила она глухо.

Я улыбнулся уголком губ. Вот и всё. Дверь открыта.

Я приблизился, наклонился чуть ниже, чтобы мои слова коснулись её почти шёпотом:

— Я не прошу многого. Всего лишь кусочек.

Она сглотнула.

— Кусочек… чего?

Я улыбнулся, выпуская дым в сторону её плеча.

— Кусочек сердца. Кусочек веры. Того, что делает тебя такой… особенной.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, губы дрожали.

— Ты отдашь совсем чуть-чуть, — продолжал я мягко. — Даже не заметишь. А взамен твой малыш будет сыт, одет, в безопасности. Я обещаю.

На мгновение в её взгляде мелькнул ужас, но потом он растворился в том самом отчаянии, которое я ждал.

— Если это для него… — её голос сорвался. — Я согласна.

Я выпрямился, чувствуя, как внутри всё наполняется вкусом будущей сделки.

Бокала бурбона не было, это был мой любимый метод подписания договора. Но там я искал души сам, а здесь был прямой приказ. Поэтому скрепить сделку можно любым способом.

Я затянулся сигаретой, подошёл и поцеловал её в губы, впуская дым.

Светлая нить её души проникла в меня. Вся пропитанная болью и материнским инстинктом. Я поёжился. Никакого греха. Никакой сладости порока. Только тяжёлое, вязкое тепло. Это было неприятно, почти тошнотворно.

Я поднял глаза к небу и произнёс:

— Сделка выполнена.

Где-то далеко прогремел гром, будто чья-то печать поставили сверху.

Проститутка поморщилась, провела рукой по лицу и пошла домой, пошатываясь на каблуках. Но я знал: в её квартире холодильник и полки кухни уже заполнены едой, а на столе лежат аккуратные пачки денег.

Я остался на улице с привкусом её души во рту. Грубый, светлый вкус. Совсем не то, что я люблю.

Свет шёл за мной назойливо, упорно, почти издевательски. Казалось, где-то там, за кулисами, невидимый автор, мой кукловод, щёлкал пальцами и наслаждался зрелищем: демон, который не может спрятаться даже от света.

Я затушил сигарету о кирпичную стену и поморщился. Во рту ещё стоял вкус чистоты и безгрешности, я плевался, словно я хлебнул святой воды вместо крепкого бурбона.

— Тьфу, мерзость, — процедил я сквозь зубы.

Приказ сверху выполнен. Но от этого не стало легче. Наоборот, ощущение, будто мной просто воспользовались. Меня, демона, сделали инструментом.

Я усмехнулся, но смех вышел злым и глухим.

Им так нравится дергать за ниточки. Приказывать. А я что, их мальчик на побегушках?

Гнев кипел под кожей. Нужна была разрядка. Что-то, что смоет этот вкус и этот позор.

И первая мысль, как всегда, была о ней. О Мари.

Её запах. Её страх. Её сладкая растерянность между теми, кто рвёт её сердце на части. Да… Мари. Она — моя отдушина. Моя искра. Моя разрядка.

Я не заметил, как оказался у её двери. Кот тут же зашипел, тонко выгнув спину. Первый барьер между мной и её миром. В спальне доносились сдавленные стоны, мягкие, вплетённые в шёпот касаний. Я постоял в проёме и решил не показываться: наблюдать, сейчас важнее, чем вмешиваться.

Мари была погружена в себя, глаза полузакрыты, губы чуть приоткрыты. Рядом доктор. Его дыхание ровное, и в этом ровном дыхании не было ни хитрости, ни тёмной искры.

Я провёл рукой по дыму и прислонился к косяку, как будто камень мог дать совет.

Я коснулся его души не так, как обычно ищу пороки, не вылавливая грязь, а просто прислушался. Нет там ни разврата, ни корысти. Только вера и доброта, странные, почти непривычные нотки для этого города.

Какой же это был интересный фрукт: плотный, терпкий, без гнили.

Они вместе казались дополняющими друг друга: он латал её тьму тёплым присутствием и вниманием, а не лекарствами. Это то, что у меня вызывает отвращение и зависть одновременно.

Мне стало жарко внутри: ревность, я вдруг ощутил дикий, звериный порыв, хотелось откусить ему голову.

Я глубоко вдохнул табачный дым, и он остудил жар. Сейчас не время для бравады. Я мог разрушить этот момент одним движением, но причинять боль ей прямо сейчас означало ударить по самому себе, не по доктору.

Вместо этого я сделал то, что умею лучше всего: оставил знак. Тонкий, едва заметный, как тень от крыльев на подушке, как запах шоколадно-вишнёвой сигареты, что долго ещё не покинет воздух её спальни. Пусть она проснётся с ощущением, что ночь была глубже, чем она помнит. Пусть он почувствует лёгкую дрожь, как мой предвестник.

Я отступил в тень коридора и засел в неё, как паук в свою нору, наблюдая. Ночная тишина была теперь моим союзником. Я подожду. Разрядка найдётся, но по моим правилам.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, лайк моей книге.

И я расскажу, что за вкус у чистой души. И не подумайте, что вам понравится.