Демон и его Ведьма

  Дверь в кабинет ректора распахнулась с такой силой, что хрустальные шары на полках задрожали, угрожая сорваться вниз, а древние фолианты в дубовых шкафах зашелестели страницами, будто встревоженные птицы, готовые взметнуться в воздух от неожиданного вторжения.

  Я не собиралась извиняться. Не в этот раз. Не после всего, что произошло. И уж точно не намерена была выслушивать очередную нравоучительную лекцию о дисциплине, долге и «подобающем поведении юной леди». Как будто я когда-либо была леди в глазах нашего “глубокоуважаемого” ректора.

  Казимир Чернов поднял голову от бумаг. Медленно, словно у него была вечность, чтобы оценить мое вторжение. Его пальцы, длинные и бледные, все еще сжимали перо. Его глаза — холодные, как лезвие, — медленно скользнули по мне, от растрепанных волос до сжатых в кулаки пальцев.

— Мисс Верес, — произнес он слишком спокойно, растягивая слова, будто разговаривал с непослушным ребенком.

Голос его был гладким, как отполированный лед, но я знала — под этой холодной поверхностью клокотало раздражение. Он ненавидел, когда его планы нарушали.

— Вы, кажется, забыли, что в этой академии существуют правила.

Пальцы его лежали на столе, белые и неподвижные, как мраморные. Но я видела, как напряглись сухожилия на тыльной стороне ладони. Он сжимал кулаки. Скрыто. Расчетливо.

— Правила? — Я заставила себя не дрожать, но голос уже звенел, как натянутая струна.

Шагнула ближе. Запах пергамента, чернил и чего-то еще — горького, как полынь, — ударил в нос.

— Вы хотите поговорить о правилах? Тогда объясните, почему в библиотеке исчезают студенты, а вы делаете вид, что ничего не происходит?

Тень пробежала по его лицу.

Не моргнув, он медленно поднялся. И вдруг кабинет, огромный, с высокими потолками, показался мне тесным.

Он был выше меня на голову, но я не отступила. Не могла.

— Вы лезете не в свое дело, — прошипел он.

Глаза его потемнели. Словно зрачки вобрали в себя весь свет из комнаты.

— Мое дело — это труп Ники Сорокиной в подвале! — Голос сорвался, превратившись в хрип.

Я вытащила из кармана смятый листок — зарисовку тех самых символов, что неделями являлись мне в кошмарах. Тех самых, что были вырезаны у Ники на груди.

— Она не первая. И не последняя. — Я швырнула рисунок на стол. — Вы знали. И молчали. И почему ее  нашли с теми же символами, что и в моих снах!

Он резко шагнул ко мне, и мир сузился до этого движения.

Пространство между нами исчезло в один миг. Его рука с длинными, тонкими пальцами вцепилась в мое запястье, и кожа под его прикосновением вспыхнула — будто его пальцы оставляли на ней невидимые ожоги.

— Какие сны? — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме холодного расчета.

Я дернулась, пытаясь вырваться, но его хватка сжалась еще сильнее, почти до боли. Его ногти впились в кожу, и я почувствовала, как под ними проступает горячая, живая дрожь.

Он боялся.

— Я вижу тебя в них, — выдохнула я, заставляя каждое слово звучать четко, как удар клинка.

Глаза его расширились. Зрачки — черные, бездонные — вобрали в себя весь свет.

— Вижу, как ты стоишь над алтарем. Вижу кровь. Вижу...

Его пальцы вдруг дрогнули.

— Врешь.

Но в этом слове не было уверенности. Оно треснуло, как тонкий лед.

Я оскалилась:

 — Проверь.

Он втянул воздух — резко, с присвистом, будто собирался что-то сказать…  И вдруг рывком притянул меня ближе, прижав к своей груди. Его дыхание — горячее, с привкусом полыни и чего-то металлического — обожгло мои губы.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — прошептал он, и в его голосе вдруг прорвалось что-то почти человеческое.

И в этот момент дверь распахнулась с грохотом, будто сама судьба ворвалась в кабинет.

На пороге стоял декан Светозаров, бледный, как мел, с лицом, застывшим в немой гримасе ужаса. Его тонкие губы дрожали, а пальцы судорожно сжимали папку с бумагами, отчего пергаментный лист выскользнул и медленно закружился в воздухе, словно раненая птица.

— Казимир Владимирович… — его голос сорвался на полутоне, будто он забыл, что хотел сказать.

Чернов отпрянул от меня так резко, словно коснулся раскаленного металла. Его пальцы разжались, и я едва удержала равновесие, чувствуя, как на запястье остаются четкие багровые отпечатки его ногтей.

— Выйдите.

Это прозвучало как приказ, но в голосе ректора впервые слышались сдержанные ноты паники.

Но было поздно.

Светозаров не двигался. Его взгляд метнулся от меня к Чернову, к смятому листу с символами на столе, к моему покрасневшему запястью — и в его глазах вспыхнуло немое понимание. За спиной декана в коридоре уже слышались торопливые шаги. Чьи-то голоса.

Скандал начался.

Слухи разнеслись по академии быстрее, чем я успела добраться до своей комнаты.

Еще на лестнице меня обгоняли перешептывания, шипящие из-за колонн, вырывающиеся из-за полуприкрытых дверей.

— Верес нахамила ректору!

— Она обвиняет Чернова в убийствах!

– Говорят, он прижал ее к стене…

Последний шепот заставил меня сжаться. Холодная волна пробежала по спине. Неужели кто-то видел? Подглядывал через замочную скважину? Или… или сам Чернов, или его прихлебатели  уже пустил этот слух, чтобы замаскировать правду под пошлые сплетни?

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь с такой силой, что дрогнули полки с книгами, и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего мира.

Пальцы дрожали.

Я сжала их в кулаки, но тремор не унимался — будто под кожей бежал ток, заряженный тем моментом, тем взглядом, тем прикосновением.

Что, черт возьми, это было?

Он испугался.

Не моей злости, не ярости — чего-то другого. Страха.

И это пугало меня больше всего.

Потому что если Казимир Чернов — демон-ректор, чье имя в академии произносят с подобострастным трепетом, чьи решения не обсуждают, а принимают как закон — если он испугался моих снов…

Значит, в них была правда.

Я медленно соскользнула на пол, обхватив колени.

За окном завывал ветер, и тени на стене шевелились, будто повторяя те самые символы — те, что я видела во сне.

Те, что были вырезаны на коже Ники. Те, что он так отчаянно пытался скрыть.

На следующий день академия смотрела на меня как на прокаженную.

Студенты отворачивались, когда я проходила по коридорам, их смех затихал, а спины напрягались — будто моего прикосновения достаточно, чтобы заразиться безумием. Преподаватели смотрели сквозь меня, делая вид, что не замечают, как я стою у их кафедр с вопросами, на которые больше никто не смел отвечать.

Тишина. Изоляция. Наказание.

И тогда Светозаров перегородил мне дорогу — неожиданно, вынырнув из-за поворота, будто ждал в засаде. Его пальцы нервно перебирали край мантии, а губы подрагивали, словно он репетировал эту речь всю ночь.

— Мисс Верес, совет решил временно отстранить вас от занятий.

Я почувствовала, как что-то холодное сжимается у меня в груди.

— На каком основании?

— Подрыв репутации академии.

Я засмеялась. Горько, резко — звук, больше похожий на лай раненой собаки, чем на смех.

— То есть вам плевать, что студенты пропадают?

Его веки дрогнули, кожа вокруг глаз натянулась — он знал. Конечно знал.

— Это не ваша забота.

— А чья?

Я шагнула вперед, и он инстинктивно отпрянул, будто я была не студенткой, а чем-то опасным.

И в этот момент за его спиной тень шевельнулась.

И вдруг голос — низкий, как подземный гром — разрезал тишину:

— Ее забота — мои приказы.

Чернов.

Он стоял в конце коридора, освещенный дрожащим светом газовых рожков. Руки в карманах, плечи расслаблены, но взгляд... Его взгляд был холоднее зимнего неба над шпилями академии.

Светозаров побледнел так, что стал похож на призрака. Его пальцы судорожно сжали край мантии.

— Казимир Владимирович, мы просто...

— Отстранение отменяется.

Фраза прозвучала как гильотина, отсекающая любые возражения. Декан замер, будто превратился в соляной столп.

Я тоже замерла.

Почему он за меня вступился?

Чернов прошел мимо, не удостоив меня взглядом. Его шаги были мерными, неспешными, будто ничего необычного не произошло.

Но когда он поравнялся со мной...

Его пальцы — быстро, незаметно для посторонних глаз — скользнули по моей ладони.

И что-то...

Что-то горячее, словно расплавленный металл, пронзило кожу.

Я шла по коридору, чувствуя на себе тяжелые, недоумевающие взгляды. Студенты отворачивались, но их глаза провожали меня, полные шепчущего ужаса и любопытства.

— Как она посмела? 

— Почему ее не отчислили? 

– Что между ней и ректором? 

Их вопросы висели в воздухе, непроизнесенные, но от этого еще более громкие.

Преподаватель зелеварения, старый Гордей Серафимович Громовельд (Студенты за глаза зовут его «Громыч» — и не из уважения, а потому что он в ярости гремит, как гроза. В молодости он изучал запретные виды алхимии, и поговаривают, что его левая рука (которой он мешает зелья) покрыта шрамами от ожогов, которые не поддаются исцелению) , при моем появлении замер на полуслове, его седые брови поползли вверх. Но ничего не сказал — приказ ректора был священен, даже если ему это не нравилось.

Занятие по зелеварению проходило в подвальной лаборатории, где воздух был густым от ароматов сушеных трав и чего-то более острого, более живого. На столах стояли медные котлы, в которых варились зелья всех цветов радуги — от невинного розового до тревожного, пульсирующего чернильно-фиолетового.

— Сегодня, — прохрипел Громовельд, — будем варить зелье ясности ума. Кто мне скажет, почему именно серебряную ложку используют для помешивания?

Класс затих. Я медленно подняла руку, чувствуя, как все головы поворачиваются ко мне, будто я призрак, нарушивший покой живых.

— Потому что серебро проводит магию чище, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, будто я не спала несколько ночей, хотя так оно и было.

Громовельд кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то... настороженное. Будто он чувствовал, что со мной что-то не так.

Я подошла к своему котлу, налила воды — и тут моя ладонь, та самая, которую коснулся Чернов, заныла. Я вздрогнула, и капля крови с незаметной царапины упала в воду.

Вода вспенилась, покраснела на секунду — а затем стала абсолютно прозрачной, как слеза.

Такого еще не было.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

Рядом стояла Лизанда, моя — бывшая? — подруга. Она увидела. Ее глаза расширились, и она отшатнулась, будто я держала в руках змею.

— Что... что это было? — прошептала она.

Я не ответила. Потому что в воде, в этой слишком прозрачной воде, мелькнуло отражение — не мое.

Чернова.

Он смотрел на меня из глубины котла, его губы шевелились, будто он что-то говорил, но я не слышала.

Только чувствовала, как огонь в моей ладони разгорается сильнее.

Занятие продолжалось. Но я больше не слышала Громовельда.

Потому что в ушах звенело, а в голове стучало только одно:

Что он со мной сделал?

И что будет, когда зелье закипит?

Гордей Серафимович пристально посмотрел на мой котел, его густые брови сдвинулись в одну подозрительную складку.

— Мисс Верес, — прорычал он так, что у нескольких студентов задрожали руки, и где-то звякнула разбитая пробирка. — Что вы там замешали?

Я не успела ответить.

Из котла повалил дым – густой, неестественно черный, словно вырвался из глубины пещеры, где никогда не бывало света. Он стелился по столу, тяжело оседая на поверхность, обвивая предметы, будто живой.

Громовельд резко отступил, его глаза сузились.

— Все! Назад!

Но было уже поздно.

Дым вдруг рванул вверх, закрутившись воронкой, и класс наполнился густым, удушливым туманом.

Студенты закашлялись, кто-то закричал, кто-то опрокинул стул, пытаясь выбежать.

Я стояла на месте, чувствуя, как что-то щекочет горло – не просто дым, а что-то с привкусом меди и старых страниц.

Громовельд взмахнул рукой, прошептал что-то – и в воздухе вспыхнули крошечные искры, пытаясь рассеять чад.

Но дым не исчезал.

Он становился только гуще, тяжелее, наполняя комнату так, что уже не было видно собственной руки перед лицом.

И тогда я…

И тогда я... увидела.

Не дым. Не класс.

Прошлое.

Оно вспыхнуло перед глазами, как страницы гигантской книги, перелистываемые невидимой рукой.

Детство. 

Темный дом на окраине города, где скрипучие половицы жаловались под ногами, а ветер выл в щелях оконных рам, будто тоскующая душа.

Меня не хотели.

Приемные родители — Альбина и Виктор Верс — взяли меня из приюта, когда мне было пять. Не из доброты. Из расчета. В их глазах я читала это каждый день: "Девочка — лишние руки, лишний рот, но со временем сможет работать".

Альбина была сухой, как пергамент, женщиной с вечно поджатыми губами. Она не била — она прижигала словами:
— Убери волосы, они как у ведьмы.
— Не смейся громко, это неприлично.
— Ты ешь слишком много.

Виктор — молчаливый, с руками, вечно пахнущими дегтем (он работал на кожевенном заводе) — предпочитал игнорировать меня, если только я не мешала его вечернему стакану и картам.

Но я научилась выживать.

В шесть лет — читала. Нашла на чердаке полуистлевший учебник по химии и поглотила его, хоть и не понимала половины слов.

В восемь — подслушала, как учитель в  школе говорил, что я "слишком умна для своего положения".

В десять лет я сбежала.

Той ночью, когда Виктор, пьяный до звенящей ярости, впервые не просто кричал, а размахнулся ремнем, я выскользнула в распахнутое окно. Босиком. В одном ночном платье.

Бежала, не оглядываясь, пока колючий холод земли не впился в ступни, пока дождь не промочил меня до костей. Но я не остановилась.

Приют "Святой Евфросиньи" принял меня наутро, когда сестра Марфа нашла меня свернувшейся у церковных дверей.

Здесь было не легче.

Но иначе.

Приютские девочки — колючие, как ежевика, — сначала не приняли меня. Чужую. Слишком тихую. Слишком странную.

— Зеленые глаза, рыжие волосы? Похожа на ведьму, — шептались  за моей спиной суеверные девчонки.

Я стиснула зубы и ушла в книги.

Учеба стала моим щитом.

Моим оружием.

Я вставала раньше всех, чтобы успеть переписать задачки из учебника, который старая библиотекарша прятала для "избранных".

Засыпала последней, повторяя формулы и даты — вслух, шепотом, пока язык не заплетался от усталости.

Учителя сначала удивлялись, потом заметили.

— Девочка с горящими глазами, — говорили они.

— Слишком умна для своего положения, — вздыхали, как когда-то школьный учитель.

Но теперь это не больно. Это гордость.

Я ловила их взгляды — удивленные, заинтересованные — и копила это. Как драгоценность.

Потому что поняла:

Знания — единственное, что никто не сможет у меня отнять.

И однажды...

Однажды это станет моей силой.

Даже если я пока не знаю — какой. 

Я поступила в Институт естественных наук — единственное место, куда принимали сирот без взяток. Стипендия. Общежитие. Три пары носков на зиму. Я думала — вот он, мой шанс вырваться.

Никита появился на втором курсе.

Высокий. Смешной. С постоянно растрепанными волосами и ухмылкой, которая обещала: "Я знаю что-то, чего не знаешь ты".

— Верс ? — он плюхнулся на стул рядом, разливая кофе по моим конспектам. — Говорят, ты единственная, кто разобрался в квантовой химии.

Я фыркнула, вытирая коричневые пятна.

— Говорят, ты единственный, кто провалил зачет по ТБ.

Он рассмеялся — громко, неприлично, заставляя всю аудиторию обернуться.

Так началось.

Два года.

Два года он воровал мои конспекты. Два года я притворялась, что злюсь. Два года мы целовались в подвалах библиотеки, спорили о теориях заговора, делились одной шаурмой втридорога у метро.

А потом...

Практика в лаборатории. Ночью. Его руки на моих бедрах, губы на шее, шепот: "Я тебя подведу".

Я не поняла тогда.

Не хотела понять.

А утром заведующий кафедрой листал мои черновики — те самые, где я выводила формулы, над которыми бился весь курс.

— Верс, — похлопал он меня по плечу. — Хорошая работа. Жаль, что не твоя.

Никита стоял за его спиной.

Не улыбался.

Не извинялся.

Просто пожимал плечами, будто говорил: "Что поделать, жизнь жестока".

Я вылетела с волчьим билетом.

Он — получил место в аспирантуре.

Я всегда думала, что магия — это сказки.

Пока в одну проклятую ночь...

Я нашла его у подъезда. Пьяного. Довольного. С девчонкой из моего же бывшего потока.

— Агатка! — расплылся он в ухмылке. — Не держи зла, а?

И тогда...

Во мне что-то щелкнуло.

Жар.

Ярость.

Огонь — настоящий, живой, рвущийся из груди.

— Гори, — прошипела я.

И он...

Во мне что-то щелкнуло. Жар. Ярость.

Огонь — настоящий, живой, рвущийся из груди.

— Гори, — прошипела я.

И он...

Вспыхнул.Буквально. Как спичка. Крик.Дым. Запах гари и паника в глазах девчонки.

А я...

Я стояла и смотрела, как мой бывший парень катается по земле, сбивая с себя пламя, которого не должно было быть.

Магии не существует.

Но она только что случилась.

Я бежала всю ночь.

Город превратился в размытое пятно огней за окном автобуса. Потом — в темноту проселочной дороги, когда деньги закончились. Я шла, сжимая в кармане подожженную студенческую — теперь бесполезную — карточку, и думала только об одном: я убила его, они найдут меня, что со мной будет?

Они нашли. На не те о ком я думала.

На третий день, в полуразрушенном сарае на окраине деревни, где я пыталась согреться дрожащими руками (огонь больше не приходил, будто испугался самого себя).

Дверь распахнулась без звука.

Три фигуры в черных плащах. Лица, скрытые глубокими капюшонами. Холодный голос, падающий, как лезвие:

— У вас есть дар, мисс Верес. И теперь у нас есть вы.

Я попыталась бежать. Взмахнула рукой, бессмысленно, отчаянно — и тогда впервые почувствовала это.

Тягу.

Как магнитную бурю под кожей.

Плащ ближайшего незнакомца вспыхнул синим пламенем.

Тишина.

Они даже не шелохнулись.

— Интересно, — произнес кто-то за моей спиной.

И тогда...

Он вошел.

Казимир Чернов.

Каблуки его сапог стукнули по гнилому полу. Плащ — не черный, а темно-бордовый, как запекшаяся кровь — волочился за ним, будто живой.

Я отпрянула, ударившись спиной о стену.

— Не бойтесь, — он улыбнулся, и это было хуже угрозы. — Вы просто подожгли плащ стоимостью в годовую стипендию.

Его глаза поймали меня — серые. Слишком светлые. Слишком зрячие.

— Добро пожаловать в Арканум, Агата.

Голос обжег, как тот самый огонь в моих жилах. Низкий. С насмешкой. С обещанием.

Я поняла тогда:

Он не просто ректор.

Он как будто знал , что во мне.

И самое страшное — в его взгляде читалось не удивление, а...

Удовлетворение.

Чернов склонил голову и произнес он, протягивая руку:

 — Пойдемте. Ваша настоящая учеба только начинается.

И самое ужасное?

Я протянула руку в ответ.

Потому что огонь внутри требовал этого.

А еще потому, что впервые за всю жизнь...

Кто-то смотрел на меня — не с отвращением.

А с восхищением.

Академия Арканум встретила меня шепотом за спиной и холодными взглядами.

Здесь стены дышали — буквально. Я чувствовала, как каменная кладка расширяется и сжимается под пальцами, будто в такт чьему-то древнему сердцу. Зеркала лгали — иногда в них мелькали тени, которых не было в комнате. Однажды я увидела себя в одном из них — с серебряными глазами и руками в крови.

Меня ненавидели.

— Безродная, — шипели за моей спиной.

— Выскочка, — поправляли преподаватели, когда я слишком быстро справлялась с заданиями.

— Любимица ректора, — добавляли те, кто замечал, как Чернов следит за мной слишком пристально.

Это произошло в Зеркальном зале — том самом, где отражения иногда жили собственной жизнью.

Я перелистывала древний фолиант, стараясь не обращать внимания на то, как стеклянная поверхность напротив искажает мои черты, удлиняя пальцы, заостряя зубы...

— Безродная что-то ищет?

Голос прозвучал за моей спиной — медовый, ядовитый.

Лорелея фон Дарквуд.

Чистокровная. Наследница древнего рода. Идеальная магичка с безупречными локонами цвета воронова крыла и холодными синими глазами, в которых читалось презрение ко всему живому.

Я не ответила, продолжая листать страницы.

— Глухая и немая? Как удобно, — она хищно улыбнулась, подходя ближе. Ее платье — настоящий шелк, расшитый рунами — шелестело, будто змеиная кожа.

— Отстань, Лора, — бросила я, даже не поднимая глаз.

Тишина.

Потом — резкий смешок.

— О, так она еще и говорит! Думала, только рычать умеешь, как твой род в конурах собачьих.

Страница в моих руках вдруг обуглилась по краям.

Лорелея заметила.

— О-о, щенок показал зубки! Мило. Но знаешь, что бывает с дворнягами, которые не знают своего места?

Она взмахнула рукой — изящно, будто дирижируя невидимым оркестром.

Зеркала вокруг вздрогнули.

И из них полезли...

Тени.

Мои тени.

Только искаженные — с кривыми ртами, длинными когтями, пустыми глазницами.

Они двигались ко мне, шепча моим же голосом:

"Безродная... Ничтожество... "

Лорелея смеялась — звонко, как колокольчик.

Я зажмурилась, чувствуя, как огонь в груди вскипает яростью.

— Заткнись, — прошипела я.

— Что? Не расслышала, грязнокровка!

Я открыла глаза.

И отпустила огонь.

Не контролируя. Не думая.

Пламя ворвалось в комнату золотым вихрем, сжигая тени дотла. Зеркала треснули, выпуская пронзительный крик, точно живой.

Лорелея отпрянула, ее идеальное лицо исказил ужас.

— Ты... Ты не можешь...

Но я могла.

И в этот момент дверь распахнулась.

Чернов.

Он стоял на пороге, его глаза горели странным блеском.

— Мисс фон Дарквуд, — произнес он тихо, но так, что у меня по коже побежали мурашки. — Кажется, вы не на своем месте.

Лорелея побледнела, но выпрямилась.

— Она напала на меня!

— Врешь, — выдохнула я, чувствуя, как пальцы дрожат от ярости.

Чернов посмотрел на нас обеих, а потом...

Улыбнулся.

— Мисс Верес, вы придете ко мне. Сейчас.

Лорелея фыркнула.

— Вот и разобрались, кто здесь любимчик.

Но Чернов резко повернулся к ней.

— А вы — в кабинет декана. Обсудим ваше поведение.

Она замолчала, но перед уходом бросила на меня взгляд, полный ненависти.

Я знала — это не конец.

А только начало.

Чернов же ждал, скрестив руки.

— Ну что, Агата, — произнес он тихо. — Похоже, твой дар  наконец окончательно  проснулся.

Но от этого стала еще хуже. Меня по прежнему презирали , но теперь еще и боялись. Чего ожидать от этой безродной? Сможет ли она справится со своей силой?

А потом...

Старая библиотекарша — та, что никогда не разговаривала со студентами, — схватила меня за руку, когда я листала запретный фолиант.

— Ты пахнешь кровью Вересов, — прошипела она, и ее глаза, мутные от возраста, вдруг стали острыми, зрячими.

Я замерла.

— Что?

— Вересы. Последние из древнего рода. Те, кто мог управлять огнем без зелий. Те, кого вырезали. — Ее пальцы впились мне в кожу. — Ты пахнешь ими. Сердце упало куда-то в пятки.

— Кто... вырезал?

Но она уже отшатнулась, крестясь, будто я принесла чуму.

— Беги, девочка. Пока не поздно.

Все завертелось.

В ту же ночь я пробралась  в закрытый архив.

Нашла.

Старые записи. Списки. Имена. Изображения. На меня смотрели женщины безумно похожие на меня.

Вересы.

Моя фамилия.

Моя семья.

Вырезаны.

По приказу тайного собрания двести лет назад.

Я стояла, дрожа, сжимая пергамент, когда тьма за моей спиной шевельнулась.

— Нашла то, что искала? — прошептал он.

Я обернулась.

Чернов стоял в дверях, его глаза горели холодным светом, а губы были сжаты в тонкую линию.

Теперь я понимала.

Он не просто следил за мной. Он понимал с самого начала кто я.

Он ждал пока огонь во мне проснется достаточно.

Комиссия прибыла на рассвете, когда серый свет едва просачивался через витражные окна Зала Испытаний.

Трое.

В серебряных мантиях, отливающих, как рыбья чешуя. Капюшоны глубокие, неестественно поглощающие свет, скрывающие лица — или то, что под ними скрывалось. Их пальцы — слишком длинные, с синеватыми ногтями, будто годами пропитанными чернилами — листали пергаменты, испещренные письменами, которые пульсировали при прикосновении.

Я стояла босая на холодном камне пола, и каждый нерв в теле звенел от напряжения. Камни под ногами шептались на забытом языке, их голоса проникали в кости, заставляя зубы ныть.

— Разденьтесь.

Центральная фигура произнесла это без интонации. Голос был странно гладким — без возраста, без пола, без души.

Я сжала зубы так, что челюсти заболели, но подчинилась. Пальцы дрожали, расстегивая пуговицы рубахи. Ткань шуршала, падая к ногам, оставляя меня уязвимой перед этими... существами.

Холодный воздух обжег кожу, словно я окунулась в ледяную воду. Они приблизились, их мантии не шелестели, а будто скользили по воздуху.

Хрустальный жезл в руках правого члена комиссии вспыхнул тусклым синим светом. Он провел им в сантиметре от моей кожи, и там, где проходил след, выступали тонкие кровавые царапины. Живот, руки, шея — везде, где по преданиям должны быть знаки рода Вересов.

— Знаки есть, — пробормотал левый, его голос скрипел, как старая дверь.

— Проверим кровь, — ответил центральный, и в его безликом тоне впервые прозвучало что-то похожее на интерес.

Лезвие появилось из ниоткуда — тонкое, как паутина, блеснувшее в тусклом свете. Боль была острой, быстрой, почти приятной. Капли алой крови упали в чашу из черного камня, которая, как я теперь разглядела, была покрыта тончайшей паутиной серебряных рун.

Тишина.

Центральная фигура медленно подняла руки к капюшону. Серебряная ткань соскользнула, обнажив лицо, от которого кровь застыла в моих жилах.

Женщина. Казалось, сама древность смотрела на меня через ее черты. Кожа - пергаментная, испещренная таинственными символами, которые пульсировали при свете факелов. Но больше всего пугали глаза - огромные, круглые, с вертикальными зрачками, как у ночной хищницы. В них отражались века магии и тайн.

— Агата Верес, - ее голос звучал как шелест старых страниц, - Последняя из рода Пламенных Ведьм. Той самой крови, что зажигала огни в святилищах, когда этот мир был еще молод.

Стены зала ответили глухим стоном. Камни содрогнулись, обнажая скрытые руны, которые вспыхнули кроваво-красным светом. Воздух наполнился запахом паленой серы и чего-то древнего - возможно, самой памяти этих стен.

Чернов, до этого момента остававшийся в тени, сделал шаг вперед. Его улыбка была острее того лезвия, что резало мою кожу минуту назад.

—  Теперь официально, - произнес он, и в его глазах я увидела отражение собственного пламени. Но в его взгляде было нечто большее - триумф охотника, наконец поймавшего долгожданную добычу.

Я почувствовала, как что-то щелкает внутри - не в уме, а глубже, в самой крови. Как будто тысячи голосов вдруг заговорили одновременно, рассказывая историю, которую я знала, но не помнила.

Игра действительно изменилась.

Теперь я не просто Агата - бесправная сирота, случайно попавшая в Арканум. Теперь я - наследница древнего рода, чья кровь стоила дороже любого зелья в этих стенах. Последняя искра в давно погасшем костре.

Но больше всего меня пугало другое - то, как Чернов смотрел на меня. Не со страхом или почтением, а с голодом демона.

С того момента, как моя кровь вспыхнула гербом Вересов, академия перестала быть прежней.

Теперь, когда я шла по коридорам, стены отступали, будто боялись обжечься. Камни под ногами теплели при моем приближении, а зеркала, прежде кривлявшиеся, теперь молчали, показывая только то, что я хотела видеть.

Но люди...

Люди реагировали иначе.

Преподаватели внезапно стали вежливы — слишком вежливы, с натянутыми улыбками и бегающими глазами. Они больше не перебивали меня на лекциях, не снижали оценок за «слишком вольные трактовки». Вместо этого — кивали, задумывались, а иногда даже спрашивали совета, будто забыв, что я всего лишь студентка.

Студенты разделились.

Студенты разделились.

Одни — прежде насмехавшиеся — теперь опускали взгляд, шаркали ногами и торопливо уступали дорогу. Их страх был осязаем, как запах пота.

Другие — те, что поумнее — приближались с жадным блеском в глазах. Они задавали вопросы, подносили подарки, нашептывали комплименты, надеясь, что частица моей силы перейдет к ним.

А потом была третья категория.

Те, кто ненавидел меня еще сильнее.

Лорелея фон Дарквуд теперь не просто язвила — она молчала при моем появлении, но ее глаза... В них горело что-то опасное, готовое взорваться в любой момент.

Лиза появилась в моей жизни так же внезапно, как и магия.

Это случилось через неделю после испытаний. Я сидела в дальнем углу библиотеки, заваленная древними фолиантами о родах Пламени, когда кто-то шлепнул передо мной чашку дымящегося шоколада.

— Пей. Ты выглядишь, как мертвец после ночи в архивах.

Я подняла глаза. Передо мной стояла девушка с короткими, выкрашенными в синий волосами и насмешливым блеском в карих глазах. Лиза Морская — единственная в академии, кто не смотрел на меня с благоговением или страхом.

— Ты же знаешь, что теперь все боятся даже дышать рядом со мной? — я нарочно сделала голос ледяным.

— О, ужас, — Лиза закатила глаза и плюхнулась на соседний стул. — Последняя Верес. Пламенная Ведьма. Уничтожительница библиотек и надежд первокурсников. Она сделала паузу, затем ухмыльнулась. — Но шоколад-то ты все равно пить будешь?

Я не смогла сдержать смех.

Так началась наша дружба.

Лиза оказалась гидроманткой — редкий дар для этих каменных стен. Она могла вызывать воду из воздуха, превращать слезы в лед и, что важнее всего, не боялась моих вспышек.

— Огонь и вода, — смеялась она, когда мы тренировались вместе. — Мы же должны ненавидеть друг друга по всем законам жанра.

Но мы не ненавидели.

Вместо этого Лиза ворвалась ко мне в комнату в первую же ночь с подушкой и заявлением, что «никто не должен спать один после такого дня». Лиза научила меня обходить запретные секции библиотеки (оказывается, камни умеют говорить, если знать, как слушать). Она даже вызвала на дуэль Лорелею, когда та назвала меня «выродком».

— Ты совсем сумасшедшая, — прошептала я ей тогда, вытирая кровь с ее разбитой губы после драки.

— Спасибо, лучшая подруга, — ухмыльнулась она в ответ.

Но самое главное — Лиза была рядом.

— Берегись Чернова. Он использует тебя, — сказала она однажды, когда мы сидели на крыше и смотрели, как закат окрашивает шпили академии в кровавые тона. — Я видела, как он смотрит на тебя, Агата. Это не просто интерес. Это... расчет.

Я не ответила. Потому что знала — Ректор что-то срывает и я не раз ловила на себе его странный взгляд.

Но теперь, с Лизой рядом...

Я была уже не одна.

И это меняло все.

Тьма медленно отступала, растворяясь в резком свете, который резал глаза. Я застонала, пытаясь поднять руку, но тело казалось чужим — тяжелым, разбитым, будто меня переехало стадо разъяренных магических гиппогрифов.

— О, ну наконец-то! — над моим лицом возникло знакомое синеволосое пятно. Лиза выглядела так, будто не спала несколько дней: глаза красные, макияж размазан, а на лбу остался след от того, что она, видимо, слишком долго терла его пальцами. — Ты знаешь, какого это — вытаскивать твою горящую задницу с того света?

Я попыталась что-то сказать, но вместо слов выдавила только хриплый кашель.

— Молчи, — в поле зрения появился Громовельд. Его седые брови были нахмурены, а в руках он держал пузырек с дымящейся жидкостью. — Пей. Медленно.

Горький вкус зелья разлился по языку, и я скривилась, но послушалась. Через несколько секунд в жилах пробежалось тепло, и голос наконец вернулся.

— Что... случилось?

— Ты решила устроить фейерверк посреди лекции по зельеварению, — фыркнула Лиза. — Без предупреждения. Без приглашения. Очень невежливо.

Громовельд тяжело вздохнул:

— Ты потеряла контроль. Огонь вышел из-под власти.

Воспоминания нахлынули обрывками: скандал с Черновым… моя кровь капает в зелье… лицо Чернова в котле… дым… 

— Как долго...

— Три дня, — Лиза сжала мою руку. — Ты нас напугала, придурошка.

Я закрыла глаза. Три дня. Три дня вне сознания. Три дня, когда я была уязвима.

— Чернов...

— Не приходил, — резко сказала Лиза.

Громовельд нахмурился:

— Он запретил всем приближаться к тебе. Говорил, что... ты опасна.

Так вот как он играет.

Я попыталась сесть, но мир поплыл перед глазами. Лиза тут же подставила плечо.

— Эй, не торопись, факел.

— Мне нужно...

— Ничего тебе не нужно, — прошипела она. — Кроме отдыха. И, может быть, еще одного зелья.

Громовельд кивнул и достал еще один пузырек — на этот раз с жидкостью цвета заката.

— Ты сильная, Верес. Но даже огню нужны дрова, чтобы гореть.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как зелье начинает действовать, а мысли становятся четче.

Чернов боится.

Он не приходил..

И это...

Это уже победа. Или все же нет?

Лиза поймала мой взгляд и ухмыльнулась:

— Ну что, Пламенная, готова устроить еще один скандал?

Я слабо улыбнулась в ответ.

Громовельд откинулся в кресле, его пальцы сжимали кубок с дымящимся отваром. В глазах — тень воспоминаний, которые он явно не хотел воскрешать.

— Твой род... — он начал медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, — был не просто сильным. Он был опасным.

Лиза замерла рядом со мной, ее пальцы непроизвольно сжали край моего одеяла.

— Вересы не просто контролировали огонь. Они говорили с ним. Договаривались. Громовельд сделал глоток, и тень скользнула по его лицу. — А потом... они начали слышать голоса в пламени. И отвечать им.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Какие голоса?

Старый преподаватель посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего мне захотелось спрятаться.

— Те, что зовут из глубины миров. Те, что старше магии. Старше самого времени.

В комнате стало холодно. Даже Лизу передернуло.

— Именно поэтому...

Дверь распахнулась с такой силой, что стены задрожали.

В проеме стоял Чернов, его плащ развевался, будто в невидимом шторме. Глаза горели холодным бешенством.

— Достаточно, — его голос разрезал воздух, как лезвие. — Вы перешли границу, Гордей Серафимович.

Громовельд не испугался. Он медленно поднялся, выпрямив спину, и я впервые увидела в нем не ворчливого преподавателя, а воина.

— Она имеет право знать.

Чернов шагнул вперед, и воздух затрещал от напряжения.

— Она имеет право остаться в живых. А ты лишаешь ее этого шанса.

Лиза вцепилась мне в руку, но я уже поднималась с кровати, чувствуя, как огонь отвечает на мою ярость.

— Хватит, — мой голос прогремел, неожиданно громкий, и стекла в окнах задрожали. — Я сама решу, что мне знать.

Чернов замер.

Впервые за все время...

Он был шокирован.

Тишина растянулась, густая, тяжелая, пока он медленно поворачивался ко мне, измеряя меня новым взглядом.

— Очень хорошо, Агата, — наконец произнес он, и в его голосе появились нотки, которых я никогда не слышала. — Тогда приходи сегодня вечером. В башню.

Он развернулся и вышел, оставив за собой только шепот плаща по камням.

Громовельд тяжело опустился в кресло, внезапно постаревший.

— Не ходи, дитя.

Но я уже знала — пойду.

Потому что правда была там.

И он знал, что я не отступлю.

Лиза сжала мою руку крепче.

— Тогда я иду с тобой.

Громовельд застонал, но кивнул.

Вечернее небо над Арканумом пылало багрянцем, когда мы с Лизой подошли к Черной Башне. Ее шпиль, острый как кинжал, пронзал низко нависшие тучи.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — Лиза остановилась у массивных дубовых дверей, ее гидромагический амулет тревожно мерцал в такт учащенному пульсу.

Я провела пальцами по гербу Вересов, выжженному у меня на внутренней стороне запястья — он горел сегодня особенно ярко.

— После того, что рассказал Гром...

Дверь отворилась сама, прежде чем я успела до нее дотронуться.

Он ждал.

Винтовая лестница из черного мрамора вела вверх, ступени чуть прогибались под ногами, словно живые. Воздух становился гуще с каждым шагом, пахнуло ладаном и чем-то металлическим — кровью?

На вершине...

Комната оказалась круглой, без окон. Стены испещрены рунами, которые пульсировали синим светом. В центре — зеркало в раме из костей, но оно отражало не нас, а мерцающий огонь в бездонном колодце.

Чернов стоял спиной, его силуэт казался неестественно высоким в этом свете.

— Ты пришла.

— Ты знал, что я приду.

Он обернулся. В руках — древний фолиант с обложкой из человеческой кожи.

— Твой род не просто уничтожили, Агата. Их принесли в жертву.

Лиза резко вдохнула.

— Кому? — мой голос звучал чужим. — Кто?

Чернов открыл книгу. Страницы зашевелились сами, пока не остановились на иллюстрации: девять фигур в серебряных масках вокруг костра, где горели люди с знакомыми чертами — мои предки.

— Совет Девяти. Тениру.

— А ты? Ты среди них был?

Его глаза вспыхнули.

— Я пытался их остановить.

Ложь.

Я почувствовала это. Моя кровь взревела в ответ.

Зеркало вдруг вскрикнуло, и из него повалил черный дым.

— Он лжет! — прошипела Лиза, ее амулет взорвался голубым светом.

Чернов вскинул руку — и мы замерли, парализованные невидимыми цепями.

— Жаль. — Он вздохнул, подходя ко мне, его пальцы коснулись моего лба. — Я надеялся, ты примешь правду добровольно.

Боль.

Адская.

Как будто мозг разрывали на части.

В глазах поплыли образы:

Чернов в серебряной маске.

Его рука, поднятая в приказе.

Крики.

Пламя, пожирающее моих родных.

И последнее, что я увидела перед тьмой —

Его глаза.

Полные боли…

Тьма сгущалась, обволакивая сознание, но сквозь нее пробивался шепот — древний, как само пламя:

"Когда падет последняя Верес, проснется Тенир."

Я вдруг поняла все.

Моя семья не была уничтожена из-за страха.

Их убили, потому что они были печатью.

Каждая капля их крови — цепь, удерживающая Тенира в бездне.

Каждая смерть — гарантия, что древнее зло не вырвется.

А я...

Я была последней.

Последним замком.

Последней жертвой.

Чернов склонился надо мной, его глаза горели ледяным торжеством.

— Теперь ты понимаешь, — прошептал он, его пальцы впились мне в плечи. — Ты не просто ведьма, Агата. Ты ключ.

Боль пронзила грудь — острая, жгучая, как будто что-то рвалось наружу.

Кровь закипела в жилах, превращаясь в золотые искры.

— Что же мне делать? — простонала я сквозь боль.

– Расти, учиться, набираться … — услышала я ответ на грани сознания.

Сознание возвращалось ко мне медленно, как сквозь густой туман. Я почувствовала сначала холод каменного пола под щекой, потом — резкую боль в висках, будто кто-то вбил мне в череп раскаленные гвозди.

Я открыла глаза.

Чернов стоял надо мной, его обычно безупречно уложенные волосы были в беспорядке, а в серых глазах бушевала настоящая буря.

— Ты... ты чуть не... — его голос дрожал от ярости, пальцы сжимались в кулаки и разжимались снова.

Я попыталась подняться, но тело не слушалось.

— Что... что случилось? — мой голос звучал хрипло, как будто я кричала несколько часов подряд.

Чернов резко наклонился, схватив меня за подбородок. Его пальцы обжигали кожу.

— Ты чуть не разорвала печать, глупая девочка! — он шипел, и его дыхание пахло чем-то горьким, как полынь. — Ты думала, это игра? Что твоя магия — просто красивые искры?

Я попыталась вырваться, но он только сильнее сжал мою челюсть.

— Ты — последний замок на клетке с тигром. И если ты сорвешься, если поддашься эмоциям снова... — он резко отпустил меня, заставив голову стукнуться о пол. — Ты даже не представляешь, что разбудишь.

Я лежала, глотая воздух, чувствуя, как по щеке течет что-то теплое — кровь или слезы.

Чернов отошел к окну, его силуэт резко вырисовывался на фоне кровавого заката.

— Ты будешь учиться. Ты будешь слушаться. Ты будешь держать себя в руках, — он говорил сквозь зубы, каждый звук — как удар кинжалом. — Или я сам закрою твою магию, даже если для этого придется перерезать тебе горло.

Дверь захлопнулась с такой силой, что со стен посыпалась штукатурка.

Я осталась одна.

С дрожащими руками.

С огнем в груди, который теперь казался опасным, чужим.

И с мыслями, которые крутились, как вихрь:

Расти. Учиться. Беречь себя.

Но для чего?

Чтобы стать идеальным замком?

Или...

Чтобы однажды разорвать эти цепи?

Я мотнула головой прогоняя эти мысли.

“Лиза”, – вдруг осенило меня. 

Подруга ведь была со мной. Я оглянулась.

Тишина в башне была оглушающей. Воздух, еще секунду назад трещавший от магии, теперь был тяжелым и спертым, пахнущим озоном и страхом. Я оттолкнулась от холодного камня пола, едва чувствуя собственное тело.

«Лиза...»

Имя вырвалось хриплым шепотом. Я метнула взгляд по круглой комнате. Пусто. Только пульсирующие руны на стенах и то самое костяное зеркало, в котором теперь отражалось лишь мое перекошенное ужасом лицо.

Паника, острая и ледяная, сжала горло. Она была здесь. Она была со мной. И теперь ее нет.

Я бросилась к лестнице, ноги подкашивались, голова кружилась. Я катилась вниз по винтовым ступеням, цепляясь за стены, не чувствуя ссадин на ладонях. Единственной мыслью, стучавшей в висках в такт бешеному сердцебиению, было: «Только бы не ее. Только бы не Лизу».

Коридоры академии были пустынны и погружены в предвечерние сумерки. Тени, обычно живые и шепчущие, теперь казались просто тенями — безмолвными и зловещими. Я бежала, не зная куда, подчиняясь инстинкту. В общежитие. Она должна быть там.

Распахнув дверь в нашу комнату, я замерла на пороге.

Лиза лежала на своей кровати. Она была бледна, как простыня, под ней. Ее синие волосы, обычно такие яркие, казались выцветшими на белой подушке. Она не двигалась.

«Нет...» — вырвалось у меня, и я рухнула на колени у ее постели.

Мои дрожащие пальцы потянулись к ее шее, ища пульс. Сердце бешено колотилось у меня в висках, заглушая все звуки. И тогда я почувствовал его — слабый, нитевидный, но стук. Она была жива.

Только сейчас я заметил Громовельда. Он сидел в кресле в углу комнаты, его могучая фигура казалась сломанной. В руках он сжимал пузырек с дымящимся розоватым зельем.

— Она в отключке, — прохрипел он, не глядя на меня. — Энергетический откат. Ее магия пыталась противостоять... тому, что было там, наверху. Почти высохла изнутри. Чуть не сгорела.

Его слова падали, как камни, прямо мне в душу. Каждый — обвинение.

Это я. Это я ее сюда притащила. Это моя правда, моя ярость, мой проклятый дар чуть не убил единственного человека, который ко мне не испугался подойти.

Я сглотнула ком в горле и осторожно взяла руку Лизы в свою. Ее пальцы были холодными.

— Она... поправится?

Громовельд тяжело вздохнул.
— Не знаю. Гидромантия — тонкая материя. Ее источник — внутри. Если он поврежден... — Он не договорил, но и без того все было ясно.

Я закрыла глаза, и по щекам покатились горячие слезы. Они обжигали кожу, словно были сделаны из того самого огня, что принес одни лишь беды.

В тот момент во мне что-то переломилось. Вся моя злость, все бунтарство, вся уверенность, что я могу сама рушить стены — все это рассыпалось в прах перед хрупким, бездвижным телом моей подруги.

Чернов был прав. Я — неконтролируемое дитя со спичками в пороховом погребе. И чуть не взорвала всех, кого мне дороги.

Я подняла голову и посмотрела на Громовельда.
— Что мне делать? — спросила я, и мой голос звучал сломанно и покорно, совсем не так, как всегда.

Старый преподаватель наконец посмотрел на меня. В его глазах не было упрека, лишь усталая грусть.
— То, что он сказал. Расти. Учиться. Учиться контролировать. Не для него. Не для академии. — Он кивнул в сторону Лизы. — Для нее. Чтобы в следующий раз, когда ты полезешь на рожон, ты не тянула за собой на тот свет тех, кто тебе доверяет.

Он встал и вышел, оставив меня наедине с тишиной и тяжелым дыханием Лизы.

Я просидела так, кажется, целую вечность, держа ее руку, пока за окном не потемнело окончательно. Я мысленно проходила весь путь с момента моего прибытия сюда: свой гнев, свое высокомерие, свои попытки докопаться до правды, ломая все вокруг.

И ради чего? Чтобы узнать, что я печать? Чтобы чуть не убить лучшую подругу? Чтобы увидеть в глазах Чернова не скрытую угрозу, а почти животный страх за то, что я могу натворить?

Правда, которую я искала, оказалась кислотой, разъедающей душу.

Когда первые лучи утра окрасили горизонт в серые тона, я осторожно отпустила руку Лизы и встала. Ноги болели, спина затекла, но в голове была непривычная, кристальная ясность.

Я подошла к своему столу, заваленному книгами, которые я листала с пренебрежением, считая, что истина кроется в запретных архивах, а не в этих пыльных фолиантах. Я взяла верхнюю — «Основы управления внутренними эфирными потоками». Учебник для первокурсников.

Я открыла ее на первой странице.

Решение было тихим и окончательным. Никаких больше скандалов. Никаких расследований. Никаких провокаций с Черновым.

Я буду учиться. Я буду впитывать каждое знание, каждое правило, каждую заклятую технику контроля. Я буду самой прилежной, самой незаметной, самой образцовой студенткой этой проклятой академии.

Не для того, чтобы угодить им.
Не для того, чтобы стать идеальным замком.

А для того, чтобы однажды обрести силу, достаточную для того, чтобы защитить тех, кого люблю. И чтобы больше никто и никогда не мог бы использовать меня или моих друзей в своих играх.

Я посмотрела на бледное лицо Лизы.

«Прости, — прошептала я беззвучно. — Больше никогда».

И я начала читать.

Прошло три дня. Три дня, которые тянулись, как смола. Я почти не отходила от кровати Лизы, читая учебники вслух монотонным, убаюкивающим голосом, даже не зная, слышит ли она меня. Я говорила о базовых принципах магической теории, о составах простейших зелий — все, что находила в книгах для новичков. Это было мое покаяние.

На четвертое утро ее пальцы дрогнули у меня в руке.

Я замерла, затаив дыхание. Ее веки медленно, с усилием приподнялись, открывая мутные, ничего не понимающие карие глаза. Она смотрела в потолок, потом медленно перевела взгляд на меня.

— Ага... та? — ее голос был слабым, хриплым шепотом, будто она не пользовалась им сто лет.

Слезы снова навернулись мне на глаза, но на этот раз — от облегчения. Я сжала ее руку крепче.
— Я здесь. Все хорошо. Ты в порядке.

Она поморгала, пытаясь сфокусироваться.
— Что... что случилось? В башне... было темно... и холодно... — она поежилась, и по ее лицу пробежала тень страха.

— Ничего, — соврала я, гладя ее руку. — Все кончилось. Ты просто перенапряглась. Отдыхай.

Она слабо кивнула и почти сразу же снова погрузилась в сон, но на этот раз — естественный, исцеляющий.

Еще через день она могла уже сидеть и пить бульон, который я тайком приносила из столовой. Цвет постепенно возвращался к ее щекам, а с ним и ее характер.

— Черт возьми, — кряхтя, она оперлась на подушки. — Чувствую себя, как выжатый лимон после марафона по некромантии. Ты точно ничего не скрываешь?

Я потупила взгляд, отряхивая невидимую пылинку с ее одеяла.
— Абсолютно. Просто... магия. Иногда бывают сбои.

Она прищурилась, изучая мое лицо. Лиза всегда была проницательной. Но, к моему облегчению, она была еще слишком слаба, чтобы допытываться.
— Ладно... Но если это из-за того, что я съела тот пирог с маковым зельем на прошлой неделе, я тебя убью.

Я фыркнула, и на мгновение все стало почти как раньше. Почти.

Возвращение на занятия было похоже на выход в клетку с дикими зверями, которые уже учуяли кровь.

Первый же поход в столовую превратился в испытание на прочность. Я шла рядом с Лизой, которая все еще держалась за мою руку для устойчивости, и ощущала на себе тяжесть десятков взглядов. Шепоток не было — был громкий, осуждающий шепот, который специально делали таким, чтобы его слышали.

— Смотри-ка, выжила, — прошипела кто-то из стола Дарквуд.
— Говорят, чуть не спалила пол-академии, а ее только пальчиком погрозили, — тут же подхватила другая.
— Любимичка. Наверное, не только магией ректору услуги оказывает.

Лизa резко обернулась, готовая ринуться в бой, но я сжала ее локоть.
— Не надо, — тихо сказала я. — Пусть говорят.

Она посмотрела на меня с удивлением. Старая я бы уже давно устроила второй акт сожжения библиотеки. Новая я просто налила ей суп, не поднимая глаз.

На лекциях было не лучше. Преподаватели, прежде смотревшие на меня с подобострастием или страхом, теперь явно меня сторонились. Их взгляды скользили по мне, будто я была пустым местом, а когда им приходилось обращаться ко мне, в их голосе звучала ледяная вежливость и скрытое опасение. Они боялись не меня, а того, что я могу снова выйти из-под контроля, и последствий от Чернова.

Декан Светозаров, завидев меня в коридоре, резко развернулся и сделал вид, что срочно проверяет расписание на стене.

Даже Громовельд на зельеварении был сдержан и сух. Он больше не бросал на меня своих оценивающих взглядов, не задавал каверзных вопросов. Он просто констатировал факты и давал задания, как робот. И я молча выполняла все с невероятной, почти маниакальной точностью.

Я стала идеальной студенткой. Я впитывала знания, как губка. Я не спорила, не задавала лишних вопросов о природе вещей или темных секретах академии. Я училась контролировать каждую искорку, каждое движение магии внутри себя. Я заставляла свой огонь гореть ровно и послушно, как лампочка, а не как лесной пожар.

И все это время на мне висел этот взгляд. Со всех сторон. Полный страха, ненависти, любопытства и презрения. Они косятся на меня, ожидая, когда же сорвусь снова. Ожидая, когда проявится монстр.

А я просто молчала и училась. Потому что теперь у меня была цель, ради которой стоило терпеть все эти взгляды.

Я копила силы. И ждала своего часа.

Тишина стала моим щитом, а учеба — единственной реальностью. Я превратилась в призрака, скользящего по коридорам Арканума, всегда с книгой в руках, всегда с опущенным взглядом. Я научилась не видеть косых взглядов, не слышать шипящих шепотов. Они отскакивали от меня, как горох от стенки. Внутри же бушевала иная буря — концентрация и железная воля, сковавшая мой дар в крепкие наручники самоконтроля.

Но ночью моя защита была бессильна.

Сны начались тихо, почти незаметно. В первую ночь мне просто приснился теплый камень под ладонью, испещренный шершавыми, неровными линиями. Во вторую — я шла по длинному темному коридору, и стены по бокам были покрыты тем же узором, мерцающим тусклым золотым светом.

На третью ночь сны стали яркими, навязчивыми.

Я не просто видела их — я чувствовала их. Я шла босиком по холодному, отполированному до зеркального блеска черному камню. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим старым пеплом и озоном, как после грозы. Сводчатый потолок где-то высоко над головой терялся в темноте, но стены...