Демонесса поневоле и Шторм из Прошлого

Цикл Лже-Купидон,

1-я книга - Однажды в Лас-Вегасе, или Жена в подарок от Бывшей - БЕСПЛАТНО
Кроме того, 4-ю книгу "Ведьма поневоле и Шторм из Прошлого" и ЭТУ 5-ю - "Демонесса поневоле и Шторм из Прошлого" можно читать отдельно от 1,2 и 3-ей книги.
Очнуться и узнать, что тебя похитила бывшая твоего бывшего мужа – тот ещё кошмарный сон, даже, если не знать, что она тысячелетняя вампирша, а ты сходишь с ума…
Ну а что тебе еще думать, если ты вдруг начала слышать голос своей умершей двадцать лет назад бабушки, которая утверждает, что ты потомственная ведьма и поэтому можешь договориться с веревками, с помощью которых связаны твои руки!
Что же касается твоего бывшего мужа, то ему сейчас не до тебя… При помощи черной магии некто совершает кровавые ритуальные жертвоприношения, оставляя на месте преступлений улики, указывающие на него. Он, разумеется, к жертвоприношениям не имеет никакого отношения, но недолюбливающий его агент ФБР настроен доказать его виновность во что бы то ни стало!
В тексте:
-расследование ритуальных убийств,
-вампиры среди людей,
-наше время, настоящая любовь,
-ставшая ведьмой, а затем и демонессой поневоле врач-кардиолог
-шикарный мужчина, ну а то, что вампир, так никто ведь не без недостатков
-извечная борьба между ангелами и демонами

Пролог

01 декабря 1562 года. За два дня до похищения Микаэля Старейшинами.

Кёзепсо Вилаг – древняя, как само время, и величественная, как бескрайние просторы Вселенной, столица Сумеречного мира, сокрытая от глаз смертных, раскинулась на стыке земного, потустороннего и неведомого, на перекрестке звездных ветров, на грани между сном и явью, в месте, где всё сущее теряет форму, а свет и тьма не враждуют, а перетекают друг в друга, рождая не день и не ночь, не покой и не движение, а особое время, особое состояние… зыбкое, таинственное, неподвластное разуму, вечно изменчивое и потому – одновременно и пугающее, и неудержимо влекущее.

И в самом центре этого зыбкого на вид, но вечного по сути мира возвышалась Цитадель Старейшин.

Высеченная из цельного куска обсидиана, видимая из любой точки города, она холодно и бесстрастно отражала мерцающий сизый свет пронизывающих небеса и землю магических линий. Её шпили рассекали вечный сумрак, словно иглы, пришпиливающие реальность к неустойчивой ткани бытия. Её внутренние галереи тянулись плавно, без резких поворотов, с высокими сводами и почти невидимой резьбой, уходящей вглубь камня. Здесь не было вычурности, но каждый элемент – от массивных колонн до широких проёмов – был исполнен с таким мастерством, что казался естественной частью мира, а не творением рук. Обычно в просторных и светлых залах цитадели царило почти безмятежное спокойствие, но не в этот зимний день.

Исходившее от Старейшин беспокойство витало в воздухе запахом озона и статическим напряжением еще не разразившейся грозы.

Прислуга и стражи ощущали это и потому, когда Старейшины заперлись в ритуальном зале, старались вести себя тише воды, ниже травы, дабы, не дай боги, не помешать им.

Иезекиль медленно обходил по периметру ритуальный зал, в каждом из четырёх углов вычерчивая белым мелом точные, выверенные знаки – символы поклонения Кроносу.

Из всех ритуалов, способных приподнять завесу будущего – этот был самым точным, но и самым физически и морально изматывающим, болезненным и опасным.

Покидая настоящее и устремляя свое сознание в будущее привязанные к «сейчас» только лишь нитью, сотканной из их воли и силы духа, Старейшины погружались в бескрайний океан Бессознательного.

Океан, в котором не существовало ни времени, ни пространства, не действовали никакие законы, никакие правила. В океане этом неимоверно сложно было что-либо отыскать, но очень легко заблудиться.

В хаосе Бессознательного можно было бесконечно скользить между возможностями, ощущениями и тенями событий, но найти среди них то, что действительно принадлежало грядущему – было как искать шепот в урагане. Любая попытка зацепиться за понятное оборачивалась иллюзией: вчера становилось завтра, истина – ложью, а образы менялись раньше, чем сознание успевало их интерпретировать.

Бессознательное заманивало виражами и миражами возможных вариаций будущего до тех пор, пока пловец настолько далеко не отплывал от «берега», что забывал о том, что нить, связывающая его с «сейчас» не бесконечна.

И если нить обрывалась, возвращения назад уже не было: «освобождённый» разум становился частью Бессознательного – без цели, без воли, без памяти, без границ…

На отполированном до зеркального блеска мраморе твердой и опытной рукой рефаима Иеремии были вычерчены девять вписанных один в другой кругов, означавших девять ступеней погружения в Бессознательное – каждая из которых открывала следующую грань откровения непостижимости.

– Готово, – подтвердил он и язвительно добавил: – Если только вы с Исаией ничего не напутали, конечно!

Исаия хмыкнул, не отрываясь от последнего круга.

– Не переживай, Зеки. Мы проверили каждый знак трижды. Всё выверено до последней точки.

– Мо-ло-д-цы! – с явной иронией в голосе «похвалил» коллег демон и скомандовал: – Тогда начинаем! Даниил, ты становись по правую руку от меня, Исаия, ты – по левую. Иеремия ты – между ними… Читаем заклинание и ныряем на мой счёт «три».

Старейшины встали по четырём сторонам круга, точно ориентируясь на стороны света. Мантии цвета – запёкшейся крови и чернёного серебра – тяжело ниспадали с плеч, придавая им сходство с высеченными из камня статуями.

В унисон, глубоким четырёхголосым хором, они воззвали к Кроносу.

– О, Хранитель Начал и Концов, вплетающий судьбы в непрерывную спираль бытия! Судия мгновений! Владыка времени, что замыкает круги и разрывает их вновь. Мы взываем к тебе. Даруй нам зрение за пределами времени. Поддержи нас в пути сквозь хаос возможностей. Прими нашу жертву разума и воли – открой нам врата грядущего и позволь нам узреть его, не исказив ткань настоящего!

Каждая строка звучала, словно удар медного гонга. Слова прожигали воздух; руны на полу вспыхивали более ярким светом, переливались серебром и огнём льдисто‑синих искр. Мрамор под их ногами едва заметно завибрировал. Пространство вокруг них исказилось и подернулось дымкой…

Иезекиль вскинул правую руку и начал счёт:

– Unus… – зал содрогнулся от невидимого удара.

– Duo… – свечи задрожали, и пламя их стало пульсировать в такт с сердцем каждого из участников ритуала.

– Tres…

Четыре фигуры одновременно сделали шаг вперёд – не телом… духом.

Их сознание сорвалось с якоря реальности и устремилось в безвременье навстречу хаосу, лишённому формы, но полному намёков, обещаний и ловушек.

И в то же мгновение тела Старейшин будто бы пронзили сотни разрядов молний: мышцы свело судорогой, грудь и виски сдавило стальным обручем, спины выгнулись, а головы резко откинулись назад. Вспыхнувший в солнечном сплетении жар стремительно разлился под кожей. Лоб покрылся испариной, дыхание стало прерывистым, рваным, каждый вдох, казалось, был последним. Пульс набатом застучал в ушах… Удар за ударом он гнал разум вперёд, прочь от тела, от оков плоти, туда, где стираются границы и реальность растворяется в пульсирующем тумане возможностей и забвения.

Плоть отчаянно цеплялась за рассудок – как мать, не желающая отпускать своё дитя в опасное путешествие. Она сопротивлялась изо всех сил, но очарованный бескрайними возможностями разум решительно и даже жестоко подавил собственнические инстинкты тела и все же сумел вырваться из его, как ему теперь казалось, удушающих объятий и…

Едва не захлебнулся в обрушившихся на него волной цунами хаотичных потоках возможных будущих, порождённых анархией мыслей, желаний, страхов и стремлений всех существ во Вселенной.

Каждый из этих потоков в свою очередь ветвился на тысячи новых, эти новые – на ещё большее число, и так бесконечно, пока не исчезало само понятие последовательности, а прошлое, настоящее и будущее не сливалось в единый неупорядоченный гул.

Иначе говоря, Старейшинам предстояло вычленить и распознать вариации собственного будущего – и будущего Сумеречного мира – среди бесчисленных вариаций чужих судеб, среди миллиардов сценариев, множащихся в безумной прогрессии с каждой секундой.

Им уготовано было пройти через бесконечную череду событий – от незначительных до поистине катастрофических, включая те, что обжигали душу своей трагичностью и несправедливостью. Которые они не могли не отвидеть, ни изменить: любое промедление, малейшая попытка вмешаться грозила потерей ориентира и, как следствие, утратой связи с реальностью и вечным заточением в беспредельной глубине Бессознательного.

Однако Старейшины не были новичками и уже не раз возвращались оттуда, где многие теряли себя навсегда. Их воля была закалена, а разум приучен отличать истину от обманчивых фантомов. Они не шли вслепую – они знали, что искать, следуя тончайшим колебаниям мира, как опытный целитель нащупывает пульс под кожей больного. Внутри каждого из них звучала невидимая струна, резонирующая с тканью грядущего. Они чувствовали как она напрягается, предвещая перелом, как дрожит грань между возможным и неизбежным.

Их было не обмануть ни яркими видениями, ни откровениями, ни мольбами о помощи – они видели сквозь иллюзии, как сквозь чистейшее и прозрачнейшее из стекол.

И вот уже позади остались миллионы теней возможного, отзвучали соблазны ложных путей, растворились фантомы чужих судеб…

Перед ними, наконец, проступило очертание их собственного будущего – или, точнее, бесчисленных его вариантов, которое, тем не менее, можно было разбить на три узловых ветви…

Вероятности первой ветви – обрывались почти сразу, оставляя за собой лишь пепел и тишину. Вторые – тянулись чуть дальше, но таили в себе тупик. И только третьи, зыбкие и туманные, исчезали за горизонтом, намекая на дальнее, ненадежное, но живое будущее.

Отбросив в сторону первые две ветви Старейшины с хладнокровной решимостью сосредоточились на последней. Они вытянули из неё нити, развернули в своём сознании цепь событий, ведущих к выживанию Сумеречного мира…

– Мать вашу! – присвистнул обычно невозмутимый Исаия.

– И твою тоже! – в унисон парировали Иезекиль, Даниил и Иеремия, давая тем самым понять, что увиденное потрясло их не меньше.

Глава 1
03 декабря 1562 года.

– Грррр-а-ау! – содрогнулось вдруг огромное подвальное помещение от раската грома. По крайней мере, именно так всем показалось. Кроме хорея, чья глотка, собственно, и стала источником этого устрашающего звука.

– А-аау! А-аау! А-аау! – подобострастно подхватило эхо и услужливо разнесло по всем углам.

И первое, и второе очень не понравилось задрожавшим от страха стенам и потолку. Ибо не любили они ни тех, кто на них рычит, ни тех, кто им поддакивает. И посему, как не страшно им было, смолчать они просто не смогли и ответили!

Тихим, но очень выразительным треском, пыле, камне-, паутино- и паукопадом. Последних, к слову, была целая делегация. Не иначе, как на переговоры, послали. Разумеется, мирные. Пауки они ж, как известно, по-другому вести переговоры не умеют. А зачем? Зачем действовать грубо, если можно нежно и ласково оплести паутиной и… всё – все на все согласны, если, конечно, хотят жить.

– Грррр-а-ау! Исаия, Иезекиль, Иеремия, хватит уже! – снова громоподобно-раскатисто прорычал хорей, который…

Дабы его аргументы произвели максимально-неизгладимо грозное впечатление, перекинулся в огромного льва, который своими размерами раз так в надцать превышал самого крупного из существующих в природе.

Его золотистая грива была подобна пламени, бушующему вокруг горделиво поднятой головы. Приоткрытая в хищном оскале мощная пасть демонстрировала клыки, каждый размером с меч Зигфрида[1]. Его тело, покрытое блестящей, подобно самой дорогой золотой парче, шерстью поспорило бы своей мощью со слоном, а лапы, каждая размером с небольшой обеденный стол и когтями размером с кинжал могли, в зависимости от необходимости, использоваться либо как сносящие стены крепостей боевые тараны, либо как гигантские кирки, пробивающие путь даже через самые прочные горные породы, либо просто… как мухо… точнее, старейшино-бойки. Хлоп, и нет надоедливого Старейшины. Хлоп, и нет еще одного…

И сверкающие ярким янтарным светом глаза напротив говорили, что лапы эти не просто совсем не против это сделать, они прям-таки еле сдерживаются…

– Грррр-а-ау! – ещё раз раскатисто прорычал хорей для пущего эффекта. – Насколько я помню, мы пригласили сюда молодого аундайца…

Микаэль мог бы поспорить с определением «пригласили» и, поскольку правда была на его стороне, наверняка выиграл бы спор. Вот только…

С огромной степенью вероятности выиграл бы он его лишь после того, как был бы приласкан громадной хорейской лапой, которая оставила бы от него лишь мокрое место.

И потому Микаэль решил воспользоваться случаем и воспитать в себе кротость и смирение, кои он тут же и продемонстрировал, промолчав.

– Не для того, чтобы он послушал, как вы скандалите, словно базарные бабы, – тем временем, не позволяя никому и слова вставить властно и грозно продолжал хорей. – А для того, чтобы он помог нам справиться с угрозой! – Его пасть при этих словах приоткрылась, обнажая огромные, острые, словно выкованные из чистого серебра, клыки. – С угрозой, которую сами мы не смогли предотвратить! Поэтому…

Хорей сделал несколько шагов вперёд. Каждый удар его гигантских лап об каменный пол отдавался гулким, зловещим эхом, проснувшегося в недрах хорошо вулкана и теперь рвущегося наружу.

[1] Меч Зигфрида, Грам (Gram) – в скандинавской мифологии описывается как оружие, способное с первого удару снести голову дракону.

К чести Старейшин, никто из них не попятился. Хотя всем троим этого очень-очень-очень хотелось. Микаэль же решил, что уж если воспитывать в себе кротость и смирение, то по полной программе, и сделал столько шагов назад, сколько позволила стена, в которую уперлась его спина.

И оказался прав…

Потому как давление внутри ходячего вулкана, меж тем, достигло критической точки, и из его недр изверглось «Грррр-а-ау!», такой силы, что всех троих и нефелима, и рефаима, и демона подхватило звуковой волной и, каждого впечатало в угол. Каждого в свой собственный. Благо углов было более чем достаточно.

Шмяк! Шмяк! Шмяк!

О-уууй! У-уууй! А-ааай!

И только Микаэля лишь просто более крепко прижала к себе стена.

– Отлично, – констатировал хорей. – Теперь, когда все успокоились и расселись по разным углам…

– Дэни, а ты не офигел часом! – прорычал из своего угла демон.

– Зеки, тебе мало? – «заботливо» поинтересовался Дэни. – Так я добавлю и широко открыл пасть…

– Достаточно! – строгим голосом взрослого, обращающегося к детям, потребовал Рефаим.

Громадный лев с нарочито громким щелчком закрыл пасть.

– Ты хотел что-то сказать, Дэни? – все тем же тоном строго взрослого, поинтересовался у хорея Исаия. – Говори, мы тебя слушаем!

– Сидя на холодном полу? – возмутился демон.

– Зэ-эки! Ну что ты как маленький? – укоризненно выдохнул Исаия, создавая себе кресло и с комфортом в нем устраиваясь.

То же самое вслед за ним сделали Микаэль и Рефаим.

– Почему сразу маленький! – притворно обиженно надул губы демон. – А вдруг бы он опять! А у меня еще после первого раза уши не отошли. И спина. И плечо. И задни…

– Гррррау! – повторил хорей, причём на сей раз звуковая волна была направлена только на демона. Ну а почему бы и нет, раз просят.

– Зеки, заткнись! – перевел Исаия и сразу же, без перехода, поинтересовался: – Дани, а как насчёт тебя?

– О-о! Мне лучше всех, – заверил его хорей.

Растянувшись, он прилёг в центре огромной темницы, когда-то служившей для того, чтобы удерживать в ней провинившихся или взбесившихся драконов.

Положив украшенную роскошной золотистой гривой голову на лапы, он зевнул. Намерено медленно. И столь же намеренно широко.

Золото гривы мягко переливалось в тусклом свете подземелья. Не спешившая закрываться громадная пасть демонстрировала смертельную мощь острых, как лезвия, и мощных как удар молота по наковальне, всех своих тридцати зубов.

А еще были навостренные уши, которые выдавали то, что хорей начеку. И нетерпеливо подергивающиеся хвост и лапы.

Наконец хорей закрыл пасть.

– Надеюсь, никто не возражает, если я введу, наконец, аундайца в курс дела? – поинтересовался он в полной тишине.

– Можно подумать тебя интересует наше мнение! – фыркнул демон. – Давай уже!

– Вот-вот, давай уже, – закивал головой Иеремия.

Исаия возвел очи к потолку, тяжко вздохнул и, с явной иронией в голосе, процедил сквозь зубы:

– Пожалуйста!

– Благодарю, – с явным сарказмом в голосе отозвался хорей и продолжил: – Аундаец, я понимаю твоё возмущение. Но поскольку обернуть время вспять мы не можем, то… уже что случилось, то случилось. А посему, что имеем, то и имеем, – тяжело вздохнул он. – Я это к тому веду, что хотя каждый из нас и обладает весьма впечатляющими способностями, мы далеко не всесильны и, даже собравшись все вместе, мы не можем одним только щелчком пальцев изменять существующую реальность по своему усмотрению.

– Я понимаю это, – кивнул Микаэль. – Я понимаю, что ваша власть – значительна, но не всепроникающа и не безгранична. Я понимаю, что в отличие от некоторых земных монархов и императоров, буква закона, как и слова «кому многое дано с того и спрос больший» для вас не пустое место, вы всегда и в любых ситуациях, прежде всего думаете о последствиях, – ответил он, тщательно подбирая слова, дабы не оскорбить, приуменьшив власть Старейшин.

– Именно так, – тряхнул роскошной золотой гривой Даниил. – Именно так, – повторил он, – в отличие от человеческих царьков мы, принимая решения и предпринимая действия, прежде всего думаем о последствиях, – с тяжелым вздохом добавил он, говоря этим вздохом, насколько подобное отношение к власти усложняет им жизнь. – И потому да, мы не позволяем себе ни забывать о букве закона, ни переписывать закон под себя. И потому нам нужна твоя помощь, аундаец! – он снова тряхнул гривой и она, блеснув в тусклом свете факелов, расплескала своим мягкие золотистые блики по стенам стены темницы. – Буду откровенен… помощь эта будет сопряжена с серьезной опасностью для тебя. Мы тоже не будем сидеть без дела, но… думаю, ты и сам понимаешь, насколько это сложное и неблагодарное дело – собрать доказательства против того, кто еще при жизни был виртуозом манипуляции законами, превращая их в орудие своей власти. Того, кто, будучи, хотя и королем крупной державы[1], но всего лишь обычным человеком, прогнул под себя папу Римского и, ради того, чтобы пополнить казну изгнал из страны целый народ[2] и уничтожил на пике его рассвета богатейший, влиятельнейший и могущественнейший из когда-либо существовавших орденов[3]. И наконец, тому, кто, как и ты, понимает, насколько ограничены наша власть и возможности, и который отлично умеет прятать концы «в воду».

– И который, к тому же получил фору в сто пятьдесят лет! – не удержался от саркастического замечания Микаэль.

– Грррр-а-ау! – лаконично парировал хорей, от рыка которого, казалось, сделались ниже и ближе стены, а воздух – гуще и намного-намного теплее.

– Понял, молчу, слушаю, – в миг растеряв и сарказм, и желание продолжать острить, часто закивал он головой, подобно китайскому болванчику.

[1] Король Франции Филипп IV Красивый (1268–1314). Правил с 1285 года и до своей смерти, и получил прозвище «Красивый» не столько за свою внешность, сколько за то, как красиво с точки зрения закона он умел обставлять свои вопиющие по жесткости, алчности и аморальности преступления. Настолько красиво, что это его умение, проницательность и политическая хватка заставляют дивиться историков. Филипп IV стал известен как монарх, значительно усиливший централизованную власть французской короны, что привело к укреплению абсолютной монархии в стране.

[2] В 1306 году Филипп изгнал евреев из Франции, конфисковав их имущество, обосновав свои действия как защиту христианской религии, государственной целостности и интересов, утверждая, что евреи практикуют ростовщичество, запрещённое церковью, и это ведёт к эксплуатации христианского населения.

[3] Филипп обвинил тамплиеров, которым был должен очень много денег, в многочисленных преступлениях: ереси, содомии, идолопоклонстве и оскорблении христианской веры. Все эти обвинения он подтвердил «доказательствами», полученными под пытками.

– И правильно делаешь, целее будешь, – «одобрил» его выбор хорей, блеснув в полумраке подземелья желтым кошачьим глазом. И, очевидно для того, чтобы произвести совсем уж неизгладимое из памяти своего оппонента впечатление, мечтательно облизнулся. Микаэль на это мысленно закатил глаза: «Да понял я уже понял, что ты страшный и большой серый волк, а я маленький зайчишка!» – Но ты прав, – тем временем продолжал «серый волк», – мы слишком долго не понимали, что происходит. Мы, я имею в виду себя, глав кланов оборотней и ведьм. Мы были уверены, что за исчезновениями одаренных и полусумеречников[1] стоит Инквизиция, которая в то время, как раз и зверствовала, да и сейчас тоже зверствует, больше всего на территории Испании, Португалии и Франции, откуда, собственно, с пугающим постоянством и исчезают одаренные и полусумерчники[2].

И, если бы не одна общая особенность всех этих исчезновений… – тяжело вздохнул он, откашлялся и сокрушенно покачал золотой гривой. – На которую, к моему стыду, я обратил внимание далеко не сразу… – он снова тяжело вздохнул и откашлялся. – Все мы знаем, что псы господни предпочитают действовать максимально публично[3]. И знаем, зачем это делается. А тут… вдруг ничего! Ни одного из известных нам одаренных или полусумеречников не подвергли аутодафе[4]. Ни одной публичной порки, ни одного сожжения на костре… Поначалу мы думали, что этого не допускают Опекуны и не особо беспокоились. Более того, мы были даже благодарны Опекунам за проявленное ими понимание, идиоты! – в очередной раз сокрушенно потряс хорей гривой, издав при этом из груди утробный рык. – И так уверились в их понимании, – на сей раз слово «понимание» он произнес уже с явным сарказмом, что даже решили обратиться к ним за помощью, когда в застенки Инквизиции попал Джордано[5]. И тут то, сюрприз, сюрприз, и выяснилось, что Опекуны не имеют никакого отношения к тому, что ни один из наших подданых не был подвергнут ни аутодафе, ни тем более публичному наказанию[6].

Микаэль нахмурился и, хотя и давал себя слова, молчать и слушать, все же не сдержался и иронично поинтересовался.

– Что ж это за Джордано такой, что ради него вы ДАЖЕ пошли на поклон к Опекунам?

[1] Полусумерчники – те, кто одинаково хорошо чувствуют себя в обоих мирах: и в мире смертных, и Сумеречном.

[2] Даниил обобщил: инквизиция действительно наиболее активно действовала в XVI–XVII веках, но были нюансы. В Испании (1478–1834) она достигла пика под руководством Томаса Торквемады, с массовыми преследованиями евреев, мусульман и еретиков. В Португалии (1536–1821) её главной целью были криптоевреи и отступники. Во Франции в XVI–XVII веках инквизиция как официальная структура уже не играла той роли, которую она играла с 1209–1229 гг (Альбигойский крестовый поход), но на описываемый период пришелся пик религиозных войн между католиками и гугенотами (протестантами). Преследования последних достигли пика во времена Варфоломеевской ночи (1572) и после издания Эдикта Фонтенбло (1685), отменившего Нантский эдикт, что легитимизировало гонения на протестантов. Однако в отличие от Испании или Италии, эти преследования осуществлялись не инквизицией, а светскими властями под контролем католической церкви.

[3] Публичные наказания намеренно превращались Инквизицией в грандиозные зрелища, для чего сопровождались церемониями, проповедями и музыкой. Более того, даже допросы и пытки нередко оформлялись так, чтобы информация о процессе достигала общественности. Делалось это для того, чтобы показать, что церковь не только контролирует ситуацию, но и беспощадно карает за любую ересь. Подобная публичность была орудием как террора, так и пропаганды.

[4] Аутодафе – это торжественная религиозная церемония, проводившаяся инквизицией для публичного оглашения приговоров осуждённым за ересь, колдовство или иные преступления против католической церкви.

[5] Джордано Бруно был сожжён на костре 17 февраля 1600 года на площади Кампо-деи-Фьори в Риме. Он был обвинён в ереси за свои философские и космологические взгляды, включая: Учение о бесконечности Вселенной и множественности миров. Отказ от основных догматов католической церкви, включая Троицу и божественную природу Христа. Вольнодумство, противоречащее официальной доктрине Церкви.

[6] Аутодафе – часто, но не всегда влекло за собой публичное наказание.