Демоны Олимпа: Мой дорогой враг

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме и любыми средствами, включая фотокопирование, запись, сканирование или иные электронные либо механические методы, без предварительного письменного разрешения правообладателя, за исключением случаев, предусмотренных законодательством Российской Федерации.

Данная книга является произведением художественной литературы. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или используются в вымышленном контексте. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, организациями, событиями или местами является случайным и не подразумевается.

Есения

Чувство долга частенько заставляет людей совершать феерические глупости. Например, заявляться на вечеринку, где добрая половина присутствующих тебя искренне ненавидит. Или опускаться до того, чтобы месить подошвами лужи разлитого пива, пробираться сквозь сизые клубы дыма и лавировать между подростками, которые сплелись в объятиях так тесно, будто пытаются срастись кожами. Но самое паршивое — это заставлять себя вежливо разговаривать с Дьяволом.

Ну, или с одним из его верных демонов.

Я пробыла в этом доме всего пару минут, но уже чувствовала знакомое, противное напряжение в районе копчика. Этот дом был меньше и скромнее привычных обителей «элиты», но аура здесь стояла такая же удушливая. Мой шаг стал рваным, механическим — меня вела вперёд чистая цель и ничего больше.

Первым мне попался Марк. Всё такой же: небрежно зачёсанные волосы, смазливое лицо и это вечно приклеенное выражение самодовольства, которое так и хочется стереть наждачкой. На нём была красно-чёрная клубная куртка, усыпанная значками за спортивные заслуги. На левой стороне красовалась нашивка с переплетёнными буквами «ОЛ» — академия «Олимп». Нижний хвостик буквы «Л» был хитро вытянут в форме дьявольских вил. Клеймо зверя. Знак их касты.

Марк точно должен знать, где Снежана. Ведь это он её сюда притащил.

Он окинул меня ленивым взглядом, в котором читалось неприкрытое удивление.

— О, глядите-ка, сама Уэнсдэй Аддамс соизволила к нам заглянуть. Не знал, что по ночам фриков выпускают из клеток.

Шуточка про семейку Аддамс. Ух ты! Как оригинально и свежо. Учитывая, что моя фамилия Адамова. Уровень развития — начальная школа, как раз там, где Марк и решил окончательно застрять. Я ума не приложу, что Снежана в нём нашла.

— Где она? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Кто именно?

Он отхлебнул пива, и на его верхней губе осталась белая полоска пены.

— Я знаю, что она пришла с тобой, Марк.

Я обвела взглядом забитую комнату. В коридоре выстроилась целая очередь. Видимо, в туалет.

— Она верит, что ты к ней серьёзно относишься.

Парень рядом с ним, ещё один «олимпиец», Арсений Давыдов, толкнул Марка локтем и состроил притворно-влюблённую гримасу. На нём была точно такая же куртка — их униформа всевластия. Щёки Марка вспыхнули. Ему было стыдно, что его ассоциируют со Снежкой. Со мной. С нашей семьёй.

— Ты бесполезен, — процедила я и резко развернулась, собираясь уйти.

Но не успела я сделать и пары шагов, как чья-то рука по-хозяйски перехватила мой локоть. Я обернулась. Марк всё же пошёл за мной. Он цокнул языком и закатил глаза, изображая высшую степень снисхождения.

— Она исчезла, ясно? Кинула меня. Как только увидела, что здесь полно пацанов из Зареченского колледжа, тут же начала с ними бухать и куда-то смылась.

— Снежана не стала бы бросать тебя ради кого-то из Заречья, — отрезала я.

Она ждала этого свидания как манны небесной. Новое платье, часы, потраченные на укладку её золотистых волос... Она даже уговорила меня помочь ей с макияжем. Мы просидели в нашей общей ванной вечность: я пыталась отговорить её от этой затеи, а Снежана лишь порхала перед зеркалом и восторженно шептала: «Я чувствую себя принцессой!». Этого просто не могло быть.

Лицо Марка мгновенно стало непроницаемым, как каменная стена.

— Ну, а она взяла и сделала. Так что я с ней завязал, — бросил он и пошёл прочь, не оборачиваясь.

Словно она ему вообще была нужна. Я чуяла подвох с самого первого дня. Такие парни не опускаются до «простых смертных». Им это не нужно. Для них свидание с одной из сестёр Адамовых — это просто экзотическое сафари, поход в трущобы ради забавы.

— Видимо, вечеринка официально окончена, народ. Кто-то забыл закрыть дверь и впустил мусор.

От этого голоса у меня по коже продрал мороз. Я ошиблась раньше. Марк, Арсений, Тимур... они не были демонами. Они были лишь мелкой свитой. А вот Даниил Волков, подонок, стоящий сейчас прямо передо мной, — это и был настоящий Сатана. Главарь стаи. Его невозможно не узнать. Лицо ангела, тело греческого бога и характер, сравнимый по приятности с удалением зуба без анестезии.

— Хотя, — продолжил он густым, бархатистым голосом, совершенно игнорируя какую-то девицу, что увлечённо обслюнявливала его мочку уха, — мусор здесь и так повсюду. Прямо эпидемия какая-то. Эти зареченские пускают к себе кого попало. Никаких стандартов, если честно.

— Я здесь не ради тусовок.

Его стальные глаза медленно, с оскорбительной неспешностью просканировали меня с ног до головы.

— В таком прикиде ты годишься только для того, чтобы полы здесь драить.

Я прекрасно знала, что мой безразмерный кардиган, тертые джинсы и поношенные ботинки не вписываются в стандарты «Олимпа». Впрочем, во мне никогда ничего не соответствовало их идеалам. Я поправила очки на переносице. Я сняла линзы ещё дома, когда пыталась дозвониться до младшей сестры. Шесть сообщений. Ноль ответов. Да, я помчалась сюда, даже не глянув в зеркало.

— Хотя... — Даниил бросил на меня косой взгляд, — образ «сексуальной секретарши» мог бы сработать. Знаешь, только на девушке правильной породы.

«Правильная порода» на его языке означало происхождение. Синие капли крови в жилах. И сколько бы денег ни зарабатывали мои родители, какими бы успешными и образованными они ни были, для таких, как Волков, мы всегда останемся чужаками. Потому что кровь у нас «не того» оттенка.

Я закатила глаза. За годы учёбы я научилась не пропускать этот яд через сердце.

— Я поняла. Я тебе противна. Где она?

Он отхлебнул из стакана, не сводя с меня ледяного взгляда.

— Кто?

— Моя сестра.

Его губы тронула самодовольная, колючая усмешка.

— Ты про ту девчонку из детдома, которую твои предки притащили в дом, чтобы поиграть в благотворительность?

— Волков, клянусь богом...

Его взгляд метнулся за моё плечо, туда, где замерли Марк и Арсений.

— Я видел её. Раньше. Но уже давно не встречал. Кажется, она ушла с каким-то парнем из Заречья.

— Ты же знаешь, как сильно ей нравился Марк, — прошипела я сквозь зубы. — Она бы ни за что не ушла с другим.

Когда люди смотрят на Снежану, они видят красавицу. Душу компании. Хамелеона, который впишется в любую тусовку. Они видят солнечную, добрую девочку. Но я? Я вижу ту пятилетнюю малышку, которую попросили доесть овощи, а через десять минут её вырвало от страха разочаровать взрослых. Я вижу шестилетку, которая заметила, как меня похвалили за успехи в плавании, и едва не утонула, пытаясь повторить то же самое, лишь бы получить капельку внимания. Я вижу восьмилетнюю девочку, которая случайно капнула маркером на плитку в ванной и тёрла её пять часов подряд, пока из-под ногтей не пошла кровь.

Я вижу человека, который готов на всё, лишь бы принадлежать к стае. Чтобы её ценили. Принимали. Хвалили. Хотели.

Никто в этой комнате не хотел её по-настоящему, и от этой мысли меня накрыла волна липкой, абстрактной тревоги. Словно что-то ужасное уже случилось, просто я ещё не успела это осознать.

— Может, я и принц этой школы, — произнёс Даниил без тени иронии, — но ты и твоя сестра — не моя забота. Вы не из наших. И никогда ими не станете. Марку вообще не стоило звать её сюда. Это было… скажем так, нарушением границ. Разумеется, он её бросил. — Он небрежно указал большим пальцем на очередь в коридоре. — Последний раз я видел её там.

Если Марк её отшил, Снежана воспримет это болезненно. Слишком болезненно. Я сглотнула подступившую ярость.

— Если с ней что-то случится, я тебя...

— Что ты мне сделаешь, Есения?

От того, как он произнёс моё имя, его лицо скривилось, будто во рту стало горько. Его манера поведения изменилась в миг: из ленивого мажора он превратился в нечто пугающее. Он навис надо мной; его широкие плечи пловца отбрасывали на меня густую тень. Взгляд был холодным, как арктический лед, — ни капли сострадания, ни грамма эмпатии.

Я тщетно пыталась разглядеть в нём того мальчика, которого знала давным-давно. Но от того беззаботного детского смеха, от совместных игр в пиратов на залитой солнцем площадке не осталось и следа. Теперь был только этот Даниил: с каменным лицом и пустым взглядом. А я была — со сжатыми кулаками. Я даже не знала, зачем трачу время на разговоры с ним.

Я двинулась в ту сторону, куда он указал, волнуясь за сестру гораздо больше, чем за растоптанную детскую дружбу. Очередь в ванную всё ещё извивалась живой змеёй, и, подойдя ближе, я заметила странную деталь: в ней стояли одни парни.

У закрытой двери я увидела ещё одного «олимпийца», Тимура Тулеева. Он прижимал к стене свою подружку, местную «королеву ада» Киру Котову. В этот момент из комнаты вышел какой-то парень в футболке Зареченского колледжа, но другой тут же шмыгнул внутрь, и дверь закрылась с отчетливым щелчком замка. Тимур оторвался от Киры и обменялся с вышедшим парнем, торжествующим «дай пять».

По спине пробежал загробный холодок. За обычный поход в туалет «пять» не дают.

Я остановилась рядом с одним из парней в очереди.

— Это очередь в уборную?

— Типа того, — ответил парень, нервно переглянувшись с другом. В руках они держали бутылки, один затянулся вейпом.

Я уже хотела развернуться, но «парильщик» добавил с сальной ухмылкой: — Там внутри девка обслуживает всех подряд. Один за другим. Конвейер, прикинь?

В животе всё оборвалось. Потому что я знала. О боже, как бы я хотела этого не знать. В ту крошечную секунду между неведением и осознанием я взмолилась, чтобы мир просто рухнул прямо здесь. Но я знала. Знала. Знала.

Я рванулась мимо них. Лица мелькали — сплошь чужаки из Заречья. Но красно-чёрная куртка была всего в паре шагов. Когда Тимур увидел меня, он дёрнулся, схватил Киру за руку и поспешил скрыться в толпе. Я оглянулась: все «демоны» академии внезапно испарились, включая их принца.

Я потянулась к ручке двери, но дорогу мне преградила чья-то туша.

— Куда прёшь, без очереди? — буркнул парень в толстовке футбольного клуба «Заречье». Номер 16 на груди. Я запомнила это. На всякий случай.

— Уйди.

Слово вырвалось хриплым, сдавленным звуком, похожим на замах для удара.

— Слушай, она там работает ртом, а не тем, что тебе нужно, — осклабился охранник двери. — Но, если подождёшь часок, может, она и тебе не откажет. Потому что, честно? Похоже, ей вообще плевать, кто заходит.

Мой глубокий вдох закончился рывком. Я вцепилась в его воротник обеими руками и с силой отшвырнула его в сторону. Он врезался в парня позади себя, потеряв равновесие от неожиданности. По очереди пошла «волна»: парни толкались, ругались и спорили.

— Ты что, дура?! — взвизгнул парень, пытаясь выпрямиться. — Я тут час стоял!

Час?

— Пошли вон с моей дороги! — выплюнула я, прыгнула к двери и рванула её на себя.

Картина внутри заставила время замереть. Какой-то парень сидел на кровати, штаны спущены до щиколоток. Моя сестра стояла перед ним на коленях, её золотистый хвостик двигался в такт... Парень замер, челюсть отвисла, глаза тупо уставились на меня.

Я должна была что-то сказать. Должна, но в голове была лишь гулкая пустота. Парень наконец оттолкнул Снежану и начал судорожно заправлять своё хозяйство в джинсы. Сестра обернулась. Её глаза были затуманенными, расфокусированными. И в этот миг я снова увидела её. Ту самую девочку. Такую милую, такую отчаянную, снедаемую жаждой любви, как неизлечимой болезнью. На секунду я задалась вопросом: как? Как другие не видят, что она сломана? А потом я подумала... может, я ошибаюсь. Может, они всё видят. И именно поэтому так с ней поступают.

Она вытерла рот и прохрипела: — Еся?

Мой взгляд переместился на парня. Уродливое, потное, свиноподобное существо. Я хотела задушить его. Я хотела задушить их всех. Мне хотелось найти что-то тяжёлое и проложить себе путь сквозь этот дом, круша всё на своём пути. Вместо этого я бросилась на него с криком: — Вон отсюда! Пошёл вон!

Он издал какой-то жалкий писк и вылетел из комнаты, на ходу пытаясь застегнуть пуговицу на джинсах. Я вышла следом, чтобы проводить его взглядом, но коридор был пуст. Очередь испарилась. Остался лишь один человек — в паре метров от меня, засунув руки в карманы своей красно-чёрной куртки. Даниил Волков.

То самое желание крушить вернулось с новой силой. Я почти видела, как делаю это. Потому что... никогда. Никогда, за все те годы, что он издевался надо мной, над моей семьёй, за все те гадости, что он говорил день за днём, я не могла представить, что Даниил Волков способен на такое чудовищное зло.

Самым страшным было странное чувство потери. Глубокая, острая боль от предательства. Словно он не был потерян для меня давным-давно. Словно всё то дерьмо, что он творил годами, можно было когда-нибудь смыть и начать сначала. Я и сама не знала, что всё ещё цепляюсь за эту надежду. До этого самого момента. Теперь он умер для меня. Окончательно. Он сделал нечто настолько непростительное, что мне стало легко — легко, как дышать — смотреть на него тем же ледяным, ненавидящим взглядом, которым он всегда награждал меня.

— Может, не сегодня, — произнесла я. Голос звучал пугающе спокойно, несмотря на ком в горле и застилающие глаза слёзы. — Может, даже не завтра. Но я клянусь богом, Даниил... ты за это заплатишь.

Я не дала ему возможности вставить какую-нибудь остроумную шпильку. Я просто боялась самой себя в этот момент. Боялась того, что могу совершить прямо сейчас. Я вернулась в комнату и плотно закрыла дверь, чтобы позаботиться о девочке, которая ещё пару часов назад чувствовала себя принцессой.

Есения

Лето в наших краях — существо упрямое. Оно цепляется за сухие ветки, тянет свои жаркие лапы через весь сентябрь и замирает лишь на пороге ноября. Сегодня первое число, и я впервые за весь год накинула кашемировый свитер поверх академической формы, выходя из жилого корпуса академии. Утренний холод тут же принялся бесцеремонно покалывать мои голые ноги под короткой юбкой, напоминая, что календарь не врёт.

Вообще-то, по правилам «Олимпа», покидать территорию пансиона в учебное время запрещено, но для тех, кто живёт в резиденции при академии, это правило звучит как издевательство. В России такие «элитные интернаты» для детей со всей страны — вещь специфическая. Родители платят целое состояние, чтобы мы жили в дизайнерских комнатах с панорамными окнами, но по факту это просто золотая клетка с усиленной охраной на КПП. Я переехала в общежитие, чтобы быть подальше от домашнего хаоса, но здесь, в этом стерильном мире «золотой молодёжи», одиночество ощущается ещё острее.

Впрочем, сегодня я была даже рада холоду. Весь этот оранжево-чёрный хлам — импортные тыквы из эко-маркетов, пластиковые скелеты и паутина, которыми облепили холл резиденции к Хэллоуину, — наконец-то снимут к концу занятий. Терпеть не могу этот праздник. В наших широтах он всегда выглядит натужно и фальшиво, как и всё в этой академии. Хэллоуин — слишком навязчивое напоминание о том, что в этом богом забытом «Олимпе» я вынуждена носить маску каждый божий день.

Для местных мажоров надеть маску раз в году — это весёлый аттракцион. Для меня это вопрос выживания. Я ни за что не позволю этим людям увидеть настоящую Есю. Пусть смотрят на ту версию меня, которая им удобна: Еся-отличница, Еся-чемпионка по плаванию, Еся, которая всегда держится особняком, а главное — Еся, которая ничего не чувствует. В этом месте даже малейший намёк на уязвимость — это как капля крови в бассейне с акулами. Я не дам им этого удовольствия.

Они не разрушат меня. Только не так, как они поступили со Снежаной.

Есть и хорошие новости: для всех я превратилась в невидимку. Особенно после того, что случилось в прошлом году. Слово «бойкот» слишком слабое, чтобы описать мой статус. Меня «отменили» сразу после того, как я разгромила ту вечеринку. Отменили после того, как я привезла сестру домой, и мы вдвоём, глотая слёзы и борясь с тошнотой, пересказали родителям всё, что произошло. Отменили, когда администрацию академии, совет попечителей и всех родителей вызвали на ковёр, заставив признать: их «золотые детки» и звёзды спорта — на самом деле стая шакалов.

Даже представить страшно, что бы началось, если бы кто-то тогда реально вызвал полицию. Хотя в те редкие ночи, когда я лежу без сна и пялюсь на пятно в форме сердца на потолке своей комнаты, я только об этом и мечтаю.

Последние полгода, с тех пор как улеглись волнения после той ночи, вокруг меня выросла стена мертвой тишины. Я и так никогда не была душой компании. «Странное семейство Адамовых» — так нас звали за глаза. Пятеро детей, усыновлённых Дмитрием и Светланой Адамовыми. Этого уже было достаточно, чтобы на нас поставили клеймо. Рождённые вне брака от бедных, необразованных и, чего греха таить, зависимых родителей. Но хуже всего — мои младшие двойняшки. Они метисы, так что окружающим даже не удаётся притвориться, будто мы «свои». А местная элита, знаете ли, просто обожает старое доброе самовнушение и чистоту крови.

Конечно, на людях все натягивают вежливые улыбки. Мы же в приличном обществе, здесь манеры — это всё. Правда в том, что у двойняшек даже есть пара настоящих друзей в корпусе средней школы. Но мой класс? Весь этот серпентарий, где заправляют «демоны» во главе с Волковым? Они годами выхаживали вокруг нас, как тигры в клетке, выискивая повод для удара. И то, что я «настучала» на них после вечеринки, стало для них подарком на серебряном блюдечке.

Закинув рюкзак на плечо, я зашагала по аккуратной гранитной брусчатке в сторону внутреннего дворика и главного КПП, где по утрам выстраивается бесконечная вереница представительских авто. Наш кампус чертовски красив: это не просто школа, а настоящий закрытый пансион, спрятанный за высоким кованым забором в сосновом бору. Главное здание — помпезный сталинский ампир, отреставрированный на деньги попечителей до ослепительного блеска, с белоснежными колоннами и тяжёлыми дубовыми дверями. Вокруг — вековые липы, ухоженные английские газоны и лавочки, на которых никогда не увидишь случайных прохожих.

Глядя на этот безупречный фасад, напоминающий элитный санаторий для политиков, никогда не догадаешься, сколько гнили и сломленных судеб прячется за этими стенами. Здесь всё пропитано духом «престижа», который на деле оказывается просто дорогим саваном. В начале лета, если выглянуть из окна моей комнаты в резиденции, можно увидеть, как над подстриженными кустами сирени пульсирует рой светлячков. В такие моменты кажется, что жизнь может быть прекрасной, но это лишь иллюзия — в «Олимпе» даже природа кажется купленной и дрессированной.

Под ногами хрустела сухая листва, выметенная дворниками в идеальные кучи. Я уже начала сомневаться, стоило ли надевать кашемир — на Кубани ноябрь коварен: утром тебя пробирает горная изморозь, а к обеду солнце припекает так, что хочется лезть в воду. Но я была полна решимости заставить осень начаться, даже если мне будет душно. Впрочем, в этом пансионе мне всегда не хватает кислорода. С чего бы сегодняшнему дню быть исключением?

Вскоре в бесконечном потоке глянцевых «Майбахов», «Порше» и новеньких «китайцев» из высшего дивизиона, мелькавших в матовой плёнке, показался наш синий минивэн. На фоне этого парада тщеславия он смотрелся как старая, выцветшая заплатка на дорогом итальянском костюме, и это было чертовски символично. Мы, дети Адамовых, всегда были как квадратные колышки, которые кто-то упорно пытался вбить в идеально круглые дыры этого гламурного мира.

Машина нашей няни, Дарьи, притормозила у обочины, и задняя дверь тут же распахнулась.

Мои двенадцатилетние двойняшки, Руслан и Ясмина, вывалились наружу, словно спелые горошины из переполненного стручка.

В них обоих сразу угадывалась та самая «неправильная» для этого места порода: густые, почти чёрные волосы, которые у Руслана вились непокорными кольцами, и смуглая, золотистая кожа, на которой даже в ноябре держался южный загар. В сериалах таких персонажей называют «вижуалами» — за них цепляется взгляд, даже если они просто стоят в тени. Они бросились ко мне, пока Даша медленно опускала стекло и высовывалась из окна, щурясь от яркого солнца.

— Привет, радость моя, как ты?

Это был единственный момент за весь день, когда мне не пришлось выдавливать из себя улыбку.

— Всё хорошо.

Ясмина подбежала и крепко обняла меня за талию. Я прижала её к себе и шутливо дернула за одну из её тугих косичек.

— Сегодня на ужин моя фирменная лазанья, не хочешь заехать? — с надеждой спросила Даша.

Искушение было огромным. Готовит она божественно. Это одна из причин, почему мама наняла именно её. Это, и ещё тот факт, что ни мать, ни отец не имеют ни малейшего понятия о том, как на самом деле воспитывать детей. Моя улыбка стала чуть напряжённее.

— Я бы с радостью, Даш. Но завтра важный тест, надо готовиться.

— Ну да, конечно, — скептически отозвалась она. В её голосе не было злости, только грусть. Даша понимала, почему в начале года я перебралась в общежитие пансионата, но ей это категорически не нравилось. — Не пропадай надолго, ладно?

Я кивнула, и дежурный по парковке махнул ей рукой, поторапливая. Мы с Ясминой помахали вслед отъезжающей машине.

— Ну, как вчера всё прошло? Корону «Короля и Королевы Осени» не выдали? — усмехнулась я, глядя на двойняшек.

Они готовились к этому празднику неделями. В «Олимпе» традиционный Осенний бал — это не просто чаепитие, а настоящая битва за статус. В этот раз наши решили сделать ставку на стиль: Ясмина выбрала летящее платье глубокого винного цвета, а Руслан... Руслан превзошёл сам себя.

Он был в полнейшем восторге от своего нового бомбера насыщенного изумрудного цвета из тяжёлого атласа и белоснежных кроссовок из лимитированной коллекции. Выглядел он потрясающе, и я его понимала. В «Олимпе» уставной дресс-код — синий, серый, чёрный — строже, чем в кадетском корпусе. Любое яркое пятно здесь воспринимается как вызов общественной морали и карается презрительным поджатием губ завуча. Моему братишке пришлось с ранних лет учиться выбирать, за какие модные битвы стоит сражаться, и я сомневаюсь, что он до конца осознаёт, насколько это несправедливо.

Ясмине прощают её любовь к массивным ботинкам и огромным мужским худи — её просто списали со счетов как «пацанку». Но для Руслана даже выбор ярко-красного шарфа или брендовой толстовки с кричащим принтом — это повод для внеочередного разбора на совете по этике.

— У меня теперь конфет столько, что можно открыть свой бизнес! — похвастался Руслан, поудобнее перехватывая лямки своего модного рюкзака. Его светоотражающие вставки под лучами кубанского солнца вспыхивали яркими искрами, перекликаясь с чистотой его новеньких кроссовок.

Глядя на него, я почувствовала, как внутри что-то потеплело. Несмотря на весь этот удушающий пафос, Руслан находил способы делать ровно обратное тому, что делала я. Он не прятался в серый кокон безликой формы. Он одевался ярко, броско, словно заявляя этому стерильному миру: «Я здесь, и я не такой, как вы».

— А мама разрешила нам съесть столько шоколада, сколько влезет, прямо перед сном, — добавил он с победным видом.

Ещё бы. Зачем нашей матери устанавливать какие-то границы? Проще же разрешить всё, лишь бы дети не отвлекали её от собственных дел.

Всю дорогу до их корпуса — крыла средней школы, окружённого аккуратно подстриженными вечнозелёными туями, — двойняшки наперебой рассказывали о вчерашнем вечере. Оказалось, что акции импортных батончиков сейчас на высоте, а вот фьючерсы на местную карамель в подарочных наборах резко упали. Экономика сладостей в нашем закрытом посёлке переживала серьёзный кризис — «шоколадный дефицит» премиальных брендов.

— Еся, а когда ты уже вернёшься домой? — вдруг спросила Ясмина, резко сбавляя тон.

Этот вопрос она задавала каждый день с упорством героини сериала, которая ждёт возвращения сестры из долгого изгнания. И каждый день мой ответ был одинаковым.

— Не раньше выпускного, Ясмина.

Она хитро прищурилась, и в её тёмных миндалевидных глазах мелькнула искорка истинной интриганки.

— А мама сказала, что, если ты не вернёшься к Новому году, она официально разрешит мне окончательно занять твою комнату.

Пустая угроза. Даша уже по секрету проболталась, что Ясмина перебазировалась в мою комнату ещё три недели назад. Перетащила туда свой любимый плед и как минимум дюжину коллекционных мягких игрушек. Скорее, это была проверка на прочность: хитрая Яся хотела понять, как скоро ей придётся эвакуироваться обратно в их общую с Русланом спальню. Руслан у нас парень бесхитростный и искренний, а вот Ясмина... Ясмина — настоящий гроссмейстер многоходовок.

Я театрально вздохнула, приложив руку к груди.

— Что ж, это риск, на который мне придётся пойти. Дело не в том, что я не хочу быть с вами. Просто мне легче учиться и ходить на тренировки, когда я живу здесь.

Руслан долгим взглядом посмотрел на меня, но промолчал. Я видела, что с моего переезда отношения между нами натянулись. Двойняшки считают всех нас — приёмных детей — одной неразрывной цепочкой. Для них синоним «семьи» — это «быть рядом всегда». Я стала уже третьей, кто покинул дом. В их глазах это выглядело как предательство идеалов братства.

— А когда сезон заплывов начинается? — спросила Ясмина.

Я сжала её ладошку.

— На следующей неделе.

— Может, когда он закончится, ты всё-таки приедешь?

— Может быть, — солгала я, легонько потянув её за косичку на прощание. — Ну всё, мы на месте. Хорошего дня, мелкотня.

Ясмина снова обняла меня, а Руслан просто кинул «мир» двумя пальцами и зашагал внутрь. Я постаралась отогнать тревогу, глядя, как они скрываются в дверях. Они слишком маленькие, чтобы понимать, что на самом деле произошло со Снежаной. К тому же, в школе и в академии об этом запрещено даже заикаться. Вообще. Навсегда.

Таков был уговор, который мои родители заключили с академией и остальными семьями. Никто не заявляет в полицию на «золотых мальчиков» «Олимпа», а взамен — эта тема навсегда вычёркивается из истории. Официально считалось, что они «просто стояли рядом», даже если не участвовали напрямую. В этом и была главная проблема — и для академии, и для тех «демонов», которых я видела в ту ночь. Они знали, что Снежана в той комнате. Они знали, что там происходит. И они позволили этому случиться.

Хуже того: они стояли в очереди, ловили кайф от ситуации, превратив нечто грязное и ужасающее в злую шутку. Своеобразную валюту из взаимных подмигиваний и приглушённого смеха. Снежана подтвердила это давным-давно. Никто не вмешался. Но и никто из «своих» к ней не притронулся. Честно говоря, я до сих пор не уверена, не выгораживает ли она их. И дело тут не в защите обидчиков. Дело в её отчаянной потребности принадлежать к ним, быть одобренной.

Я могу пережить бойкот. Могу вынести тишину и одиночество. Это неприятно, но это меня не сломает. Но для Снежаны стать изгоем было бы хуже любого кошмара. Это стало бы для неё официальным подтверждением того, что она «второй сорт».

— Кто это был, Снежана? Ну же, отвечай! — спрашивала я в ту ночь, с трудом удерживая машину на пустой трассе.

Я до сих пор помню, как немели руки и ныли костяшки пальцев от того, с какой силой я вцеплялась в руль. Родители подарили мне этот новенький «китайский» кроссовер на восемнадцатилетние — забавная ярко-красная игрушка, пахнущая пластиком и дешёвым парфюмом из автосалона. В нашем кругу такой подарок считался «скромным стартом». Мама тогда ещё добавила, что это научит меня ответственности, хотя на самом деле им просто хотелось, чтобы я сама развозила младших по кружкам. В ту ночь тесный салон, подсвеченный ядовито-синими диодами приборной панели, казался мне ловушкой, из которой нет выхода.

Я гнала по ночному шоссе, стараясь не смотреть на Снежану, а внутри всё клокотало от липкого бессилия.

 — Кто-то из «демонов»? Арсений? Тимур? Неужели... — мой голос сорвался, но я заставила себя договорить сквозь зубы: — Неужели это Волков заставил тебя?

Я бросила на неё короткий взгляд. Снежана выглядела потерянной, в её глазах застыла смесь непонимания и пугающей невинности.

— Я сама этого хотела, — сказала она тогда, и эти слова ударили меня сильнее любого кулака. — Было весело. — Она осторожно коснулась своей челюсти. — Только мышцы теперь немного ноют.

***

Господи, дай мне сил.

Я иду к главному учебному корпусу и чувствую себя на миллион лет старше, чем была в ту злополучную ночь. Именно тогда блестящий фасад этого места был содран с мясом. Теперь я никогда не смогу смотреть на академию прежними глазами.

Меня больше не восхищает эта историческая архитектура: арочные окна с оригинальными свинцовыми переплётами и волнообразным стеклом, которое помнит ещё дореволюционные времена. Тяжёлые резные двери, пол — паркетный в западном крыле и каменный, холодный в старом, восточном. Вдоль стен тянутся портреты директоров в позолоченных рамах. Третий по счёту носит слишком знакомую фамилию. Волков.

Прапрадед нашего Даниила Волкова. Местная династия «хозяев жизни».

Я пробираюсь сквозь толпу учеников, как лосось, плывущий против течения. Это больно и требует чертовского сопротивления. Несмотря на официальный «обет молчания», в спину мне как минимум дважды прилетает отчётливое: «Странная». Или что-то похуже. Я даже не пытаюсь оборачиваться, чтобы запомнить лица этих острословов. Какой смысл? Просто иду вперёд, чеканя шаг, и выдыхаю только у своего шкафчика.

Первым человеком, которому я рассказала о Снежане, была наша няня Даша. В нашем доме она всегда была единственным здравомыслящим существом. Мои родители — люди умные, образованные и запредельно успешные. Оба закончили МГУ, оба блестящие адвокаты. У обоих золотые сердца и... Как бы помягче описать Дмитрия и Светлану Адамовых? Точно. Они — блаженные идиоты.

Свобода самовыражения, личные границы, индивидуальность — для них это святые истины. А такие приземлённые вещи, как безопасность или стабильность? Нет, не слышали. Это совсем не то, что на самом деле нужно детям.

Даша тогда взломала соцсети Снежаны и нашла переписку с какой-то девицей, где та хвасталась тем, что натворила ночью. Мама пришла в ужас... от того, что личное пространство Снежаны было «вероломно нарушено». Даша пыталась объяснить, что у пятнадцатилетних подростков не бывает права на частную жизнь, когда речь идёт о саморазрушении. Скандал был эпический, но в итоге даже маме пришлось признать: что-то пошло не так. Слухи поползли по академии, как ядовитый туман.

Снежане нужна была помощь, и родителям пришлось — впервые в жизни! — включить режим взрослых. Совет попечителей, мои родители и родители тех мажоров пришли к соглашению. Снежану отправляют в закрытый реабилитационный центр под Сочи. «Демоны» и все остальные студенты той вечеринки не получают никакого наказания, но взамен вводится политика «нулевой терпимости». Никаких сплетен, никаких сообщений в чатах, никакой травли. Та ночь официально перестала существовать.

К их чести и моему огромному удивлению, все сдержали слово. Ни полиции, ни постов в интернете. Маховик сплетен замер. Но они перешли в другую крайность. Не знаю, кто отдал приказ — хотя догадываюсь, чьих рук это дело, — но если студенты решили притвориться, что Снежаны Адамовой не существует, то и всех остальных Адамовых тоже стёрли из реальности. Особенно меня.

После того собрания я стала призраком в собственных коридорах академии. Как будто это я виновата в том, что защищала сестру. Как будто это я совершила преступление, показав, что этим бессердечным подонкам плевать на одноклассницу, если у неё в жилах течёт «не та» кровь. Знаете, есть кое-что похуже открытых издевательств.

Это полное, абсолютное «обнуление».

Я копаюсь в учебниках, готовясь к следующему уроку. Они могут делать вид, что меня нет, но у меня нет такой роскоши — забывать. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда иду по коридорам. Каждый раз, когда вижу их пафосные тачки и кроссовки по цене моей машины. Каждый раз, когда вижу эти проклятые бомберы с эмблемой академии.

Я вижу это в их самодовольных лицах. В его лице. Я помню размазанную тушь на щеках Снежаны, хотя она клялась, что ей всё понравилось. Я знала, что это ложь. И я помню, как сильно мне хотелось, чтобы руль, который я душила руками, оказался чьим-то горлом. В тот момент в моей груди словно взорвалась боевая граната.

Я обещала ему, что он заплатит. Но пока ничего не сделала. Как вообще заставить таких парней платить? У них есть всё: деньги, связи, врождённое чувство превосходства…

Это вина Волкова, что она оказалась там. Он — вожак. У него, как он любит хвастаться до тошноты, есть власть. В лучшем случае он позволил Марку Звереву пригласить её, поиграть с ней, заставить её почувствовать себя особенной, а потом бросил её на растерзание волкам.

А в худшем... Что ж.

Даниил Волков — не просто случайный свидетель. Он мой главный конкурент. Последние четыре года мы грызёмся за место лучшего ученика выпуска и за капитанство в сборной по плаванию. Да, я — девчонка без «родословной» — на равных сражаюсь с принцем академии. Он не может игнорировать меня, потому что я — заноза в его заднице. Угроза его коронации. Его личный кошмар.

Значит, решено. Вот как я заставлю его платить. Я буду лучше. Во всём.

Как и каждое утро, я заглядываю в маленькое зеркальце на внутренней стороне дверцы шкафчика. Смотрю на своё отражение — светлые волосы, холодные синие глаза — и повторяю: — Ты лучше него. Умнее. Быстрее. Сильнее. Не играй в его игры. Заставь его играть в твои.

Я улыбаюсь своему отражению и снова надеваю маску равнодушия. Пора на поле боя.

***

Я переехала в общежитие пансионата на следующий день после того, как Снежана уехала в центр. Казалось бы, зачем добровольно лезть в логово, где тебя презирают? Глупо? Возможно. Но оставаться дома было ещё невыносимее. Я не могла смотреть в глаза родителям.

Мама и папа... я люблю их, правда. Они забрали меня, когда мне было три года, вытащив из сурового ада, где царили нищета и зависимости. Странно, ведь я понимаю: жизнь с ними — это гарантия безопасности, лучшее образование и возможности, которых у меня никогда бы не было с родной матерью. Но чтобы быть хорошим родителем, недостаточно одних лишь денег и благих намерений.

Как бы я ни презирала помешанность Волкова на «династиях», иногда в голову лезет гадкая мысль: а вдруг эти снобы в чём-то правы? Возьмём моего старшего брата, Артёма. Его усыновили первым, ещё младенцем. Он не знал другой жизни, кроме той, что дали ему Адамовы: богатство, перспективы, статус. Он даже сам был в банде Волкова, главной звездой футбольной команды. Его биологическая мать, насколько я знаю, была какой-то перекати-поле из области с тяжёлой зависимостью от всего, что горит или вставляет. Мои родители, опьянённые собственным благородством, свято верят в «открытое усыновление» и поощряли нас искать корни.

Ну, Артём и нашёл. Он встретился с мамашей. Не знаю точно, что там произошло, но факты таковы: отличник и многообещающий спортсмен внезапно «поплыл». Сейчас он работает в автосервисе — моет полы и чистит туалеты, надеясь, что его когда-нибудь возьмут в ученики к мотористу.

А потом Снежана. Она на год младше меня. Ей был всего год, когда папа и мама привезли её домой — улыбчивую малышку, несмотря на следы от сигаретных ожогов на руках. Даже будучи крохой, она интуитивно поняла: чтобы выжить, нужно делать вид, что всё в шоколаде. Она была как эмоциональная губка — наше счастье делало её счастливой. Это казалось милым, пока я не поняла, что это значит. Она — идеальная жертва для манипуляций.

Двойняшки были совсем крошечными, когда мама привезла их. Мальчик и девочка. В тот год всё изменилось. Притворяться «настоящими» Адамовыми стало невозможно. Цвет их кожи кричал правду. Мы любили их, конечно. Я до сих пор помню, как сидела в их детской и ждала, когда кто-то из них проснётся и захнычет, чтобы я могла взять их на руки и успокоить — моих личных маленьких брата и сестру.

Но за стенами нашего эклектичного дома люди не были такими понимающими. Наши одноклассники прекрасно знали, что мы не такие, как они с их генеалогическими древами до десятого колена. Род Адамовых, может, и был древним, но в глазах сверстников мы не были Адамовыми. Мы были социальным проектом. Отходами. Бракованным товаром.

Мама и папа твердили, что не надо в это верить, но серьёзно, да? В определённом возрасте ты начинаешь всё понимать. Артём понял. Потом я. Почему, по-вашему, Снежане так нужно было чужое одобрение? Почему Ясмина вечно что-то вынюхивает и хитрит? Почему Руслан выдаёт миру себя крошечными порциями, боясь открыться? Почему я не хочу возвращаться домой?

Родители спасли нас от трудной и неопределённой жизни, но бросили прямо в клетку к львам. И я не уверена, что это спасение. Честно говоря, иногда мне кажется, что стало только хуже.

Даниил

— Братан, ты вообще куда вчера слился? Мы тебя по всему коттеджу искали, — Арсений Ветров нагоняет меня на лестнице, ведущей из жилого крыла для парней. — Вечеринка была просто пушка, зря ты так.

— Ты как был тормозом, так и остался, — бросаю я через плечо. — Я там был. Глаза разуй.

Арсений, который числится моим лучшим другом ещё со времён средней школы, поправляет свои нелепые хипстерские очки и недоверчиво щурится: — И в каком же ты был костюме?

— Олимпийского чемпиона. Плавки, шапочка, очки и связка золотых медалей на шее. Ничего лишнего.

— Серьёзно? Как я это просмотрел?

Арсений выглядит именно так, как и должен выглядеть парень по имени Арсений. Каждая деталь его образа — от очков без диоптрий до небрежного пучка на затылке — была тщательно подобрана с долей высокородного идиотизма. Иногда желание приложить его ладонью по затылку становится таким невыносимым, что я едва не задыхаюсь.

Обычно таким импульсам лучше просто поддаваться.

— Эй! — вскрикивает он. От скорости моего удара очки съезжают ему на кончик носа. Арсений возмущённо их поправляет. — Не круто, Волков!

— Ты был в хлам, — поясняет наш самый умный друг, Тимур Тулеев, пристраиваясь рядом. В отличие от Арсения, у Тимура память как у швейцарских часов. Он на год младше нас, но вписался идеально. — Ты утащил Элину Максимову за корпус «Б». Через полчаса она вылетела оттуда вся в слезах и в рвоте, оря на всю академию, какой ты козёл. Нам со Зверевым пришлось волочь твою тушу в комнату, пока охрана не сцапала.

— А-а-а, — протягивает Арсений, будто у него в голове наконец сошлись пазлы. Он осторожно косится в телефон. — Это объясняет тридцать шесть пропущенных от неё.

Марк негромко кашляет: — Сталкерша.

Я лишь усмехаюсь. Элина Максимова — это классический случай «прилипалы пятого уровня». Если такая вонзит в тебя свои ухоженные коготки, проще перевестись в другую академию или колледж, чем отделаться от неё. Но Арсений, будучи неисправимым романтиком нашего круга, всегда в поиске «той самой», хотя от мимолётного секса никогда не отказывается.

Если честно, я на той вечеринке долго не задерживался. Появился — как и положено лидеру. Немного пофлиртовал с Региной — как и положено парню с моим статусом. И свалил к себе. В ближайшие пару недель на кону стоит слишком многое, чтобы спускать всё в унитаз ради одной ночи с дешёвым алкоголем. Вот когда меня официально объявят капитаном сборной по плаванию, тогда и отпразднуем. Эта строчка в портфолио станет финальным штрихом для поступления в МГИМО и окончательно докажет: Есения Адамова в этой академии больше не решает ничего.

Это будет последний гвоздь в гроб её репутации, и я с удовольствием его заколочу.

— Ты чего завис? — спрашивает Тимур. — У тебя сейчас лицо как у главного злодея из фильма ужасов.

Я пожимаю плечами, не скрывая ухмылки.

— Да так. Планирую захват мира.

— От тебя — охотно верю, — фыркает он. — Опять тебя кто-то выбесил?

Вопрос риторический. Все в «Олимпе» знают, кто занимает первое место в моем списке врагов. Она восседает там уже полгода. А если быть честным — гораздо дольше.

Мы выходим в главный холл, и я пробегаю глазами по толпе, проверяя, нет ли поблизости Регины. Она тоже склонна к навязчивости — не так сильно, как Элина, но всё же вечно чего-то ждёт. Приглашения на зимний бал? Официального статуса «девушки Волкова»? Моего внимания? Ничего из этого не будет. Не поймите меня неправильно — Регина горячая. Сексуальная. И чертовски хороша в постели. Но в этой академии всё слишком просто. Никакого вызова. Иногда мне хочется настоящей охоты, хотя это и нелогично.

Я выдыхаю с облегчением, не заметив её в толпе, но тут мой взгляд цепляется за бледное лицо и светлые волосы, мелькнувшие в массе учеников. Она идёт сквозь толпу, глядя строго перед собой, словно никого вокруг не существует. Холодные синие глаза, в которых застыло презрение ко всему миру. Мои глаза непроизвольно сужаются.

Марк щелкает пальцами перед моим носом.

— Волков! Земля вызывает Даниила!

— А? — я с трудом отрываю взгляд от девчонки.

— Спрашиваю, хочешь в эти выходные в ВИП-ложу на футбол? Отец улетел в Москву по делам, оставил мне билеты.

— На матч «Краснодара»? — я вскидываю бровь, и он кивает. Если фишка Арсения — быть нелепым хипстером, а Тимура — заумным всезнайкой, то Марк — это человек-связи. — Я в деле, сто процентов.

— Огонь. Спишемся. Там будет полный бар, так что затусим по-взрослому.

Мы ударяем по рукам, и Марк уходит на первый урок, но я задерживаюсь, продолжая сканировать помещение.

— Опять ты за своё, — замечает Арсений.

Я моргаю.

— О чём ты?

— Ищешь её глазами.

Мы оба знаем, о ком речь. Светлые волосы. Ледяные синие глаза. Резкие, породистые черты лица.

— Ну ещё бы. Я её ненавижу и хочу сделать всё, чтобы она не попадалась мне на пути.

Арсений поправляет очки.

— Чувак, не ты один огрёб проблем из-за той подставы.

— Верно, — челюсть непроизвольно сжимается, — но на кону больше всего стоит именно у меня.

После той памятной встречи с советом попечителей и родителями Снежаны, все подписали «Условия». Да, именно так — с заглавной буквы. Большинство родителей посчитали, что простого запрета на обсуждение достаточно. Но не мой отец. У него для любой проблемы заготовлена эмоциональная кувалда. Быть на той вечеринке, позволить «Демонам» выйти из-под контроля, не удержать ситуацию в руках — для него это признак слабости. Видите ли, тот факт, что я лучший — в учёбе, в спорте, генетически — накладывает на меня ответственность за всех остальных. Бред сивой кобылы. Но «настоящий лидер», по его словам, не допустил бы такого. Истинный Волков не позволил бы какой-то выскочке без имени и родословной диктовать условия его будущему.

В своей манере отец перегнул палку. По его мнению, мне вообще не следовало дышать одним воздухом с отребьем из другого колледжа, что была на той вечеринке, и уж тем более приближаться к семейке Адамовых. Хуже всего было то, что он заставил меня переехать из нашего поместья в общежитие пансиона для «дополнительного надзора». Вдобавок он отобрал мою БМВ. Теперь она стоит на стоянке академии с GPS-трекером под днищем, и мне разрешено пользоваться ею только для поездок домой.

Весь этот унизительный контроль сопровождался лекцией о «девушках такого сорта» и о том, что от них лучше держаться подальше. А в конце он добавил, что, если мне так приспичит, он наймет мне элитную эскортницу, лишь бы я не пачкал репутацию об Адамову.

Боже. Я бы отдал всё, чтобы стереть этот разговор из памяти.

— Как только стану капитаном, он остынет, — уверяю я скорее сам себя. — Ему просто важно, чтобы я не прерывал преемственность.

Академия «Олимп» — это лишь первая ступень. Дальше — престижный вуз в Москве, а затем — место в совете директоров или в госструктурах, где связи нашей семьи передаются по наследству. У меня есть всё: кровь, деньги, престиж. Но если я это запятнаю — всё рухнет. Я не строю иллюзий. «Безусловная любовь» — это сказочки для таких неудачников, как Адамовы. В моей семье любовь нужно заслуживать результатами.

— Сходил бы с Региной куда-нибудь, — советует Арсений. — У неё же отец в краевой администрации? Может, это успокоит твоего старика.

Я не хочу давать отцу лишних поводов, но да, Регина с её идеальной укладкой, безупречным макияжем и фигурой, доставшейся от матери-фотомодели, могла бы на время отвлечь отца. Хотя, зная его, он бы скорее начал гадать, подходит ли она мне или лучше присмотреться к ней самому.

Мерзость. Я отмахиваюсь от этих мыслей, пока не подступила тошнота.

— Нет, всё будет нормально. Тренер объявит решение на следующей неделе. Думаю, тогда всё уляжется.

Арсений скептически приподнимает бровь: — А если нет?

Мой взгляд следует за плавным покачиванием бёдер Есении, когда она скрывается за поворотом коридора. Пальцы непроизвольно подрагивают от ярости, которая медленно закипает где-то глубоко внутри.

— Тогда всё станет по-настоящему серьёзно.

***

Я опускаюсь на своё место в кабинете литературы, скидываю рюкзак и с глухим стуком роняю учебник на парту.

Следом входит Глеб Вилков — ещё один «демон» из нашей компании — и падает на соседний стул. Наши отцы рулят местным бизнесом, светятся в одних и тех же закрытых клубах и когда-то сами заканчивали «Олимп». Нас свели вместе ещё в подготовительной группе, так что это чертовски хорошо, что мы ладим. Мы тренируемся в одном бассейне с четырёх лет: то плечом к плечу, то как заклятые враги. Тысячи часов тренировок, сборов и бесконечных выходных у воды. Это наш последний год в команде. Мы ещё в сентябре поклялись друг другу, что этот сезон станет триумфальным, и никакая идиотская драма с Адамовыми не собьёт нас с курса. Наоборот, это только добавило спортивной злости.

— Как плечо? — спрашивает Глеб, открывая тетрадь.

Я непроизвольно вращаю суставом. Тягучая боль, преследовавшая меня весь прошлый семестр, отступила, оставив после себя лишь лёгкую скованность.

— Лучше. Физиотерапия даёт плоды, чувствую, что рука окрепла.

— Это радует, — он расслабленно откидывается на спинку стула.

— Мне нужен мой финишёр.

Когда мы не соревнуемся друг с другом на личных дистанциях, мы плывём в одной эстафете. Глеб — стартовый этап, он рвёт воду с самого начала, вырывая для нас преимущество в несколько корпусов. Я — последний этап, «якорь», тот, кто ставит жирную точку. Логика проста: если он лажает на старте, мне приходится пахать вдвое больше, но это ещё не конец. Я умею вытаскивать мёртвые заплывы. Но если лажаю я — это финиш. Все его усилия, пот всей команды — всё коту под хвост.

История всей моей жизни. Груз ответственности, который я несу, не снимая, как те самые золотые медали.

Мы три года подряд брали чемпионат края, и чтобы забрать четвёртый титул, мне нужно быть в идеальной форме. Без вариантов.

Я скашиваю глаза на настенные часы. До начала урока ровно минута. Розанова Алла Михайловна— старая карга с фетишем на пунктуальность — уже замерла у доски. Опоздаешь хоть на секунду — получишь выговор и отработку, и плевать ей на твою фамилию. Я перевожу взгляд на два ряда вперёд. Там есть одно место, которое всегда пустует до самого звонка.

Ровно за двадцать пять секунд до начала она влетает в класс. Юбка академической формы мерно покачивается в такт её длинным шагам. Она не удостоила взглядом никого, даже Розанову, просто привычным жестом повесила сумку на спинку стула. Села, аккуратно разгладив складки на бедрах. У неё типичная фигура пловчихи: сухая, сильная, длинная. Секунду спустя звенит звонок, она перебрасывает светлые волосы через плечо и замирает, глядя строго перед собой.

Я вздрагиваю от резкого пинка под столом. Глеб скалится и одними губами произносит: — Одержимый.

— Отвали, — шиплю я в ответ, утыкаясь в учебник и лихорадочно листая страницы до нужной темы.

— Отвалю, когда ты перестанешь смотреть на неё так, будто хочешь живьём кожу содрать, — шепчет он, давясь смешком. — Твоя фамилия Волков, Даня, а не Потрошитель. Угомонись.

Челюсть сводит от напряжения. Бесит ли меня Есения? О да, до потемнения в глазах. Хочу ли я, чтобы она заплатила за то, что втянула меня в этот позор? Каждой клеткой тела. Но Глеб прав — мне нужно остыть. Проблема в том, что эта девчонка даже не осознаёт, насколько сильно она переломала мне жизнь. Отец был в ярости, но мать... та вообще впала в истерику. Она была уверена, что меня заклеймят как сексуального маньяка, что это попадёт в новости, и «люди» (читай: её подружки из благотворительных фондов и жёны бизнес-партнёров) будут шептаться за спиной.

Плохой пиар? Боже упаси. Для моей матери — это хуже смерти.

Есения Адамова и её братья-сёстры — это просто мусор, который её родители-хиппи подобрали из какой-то болезненной нужды показать миру, какие они добродетельные и святые. Не дом, а какой-то паноптикум. Мой дед всегда говорил: можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки — никогда. В случае с Адамовыми это работает на сто процентов.

Если честно, я виню совет попечителей и своих родителей — вообще всех родителей — в том, что они позволили этому случиться. Я помню, когда Артём и Есения только появились в «Олимпе», мы тогда ещё в начальной школе учились. Мы даже на одной площадке в футбол играли на переменах. Артём был нормальным пацаном, отлично гонял мяч. А Еся... Господи. Она была такой красивой и тихой... ровно до того момента, пока не открывала рот. Эта девчонка лезла в драку по любому поводу. Помню, она выкатывала целые петиции о том, кто за кем должен стоять в очереди на качели. Половина детей просто бросала игрушки и уходила, лишь бы не слушать её занудные лекции.

Я уже тогда понимал, что это наследственное — от папаши-адвоката нахваталась. Сначала мы думали, что они такие же, как мы. Фамилия Дмитрия Адамова была в списках почетных выпускников. Кто бы мог подумать? Правда вскрылась, когда появились двойняшки. Моя приёмная мама просто пришла в школу с двумя младенцами, и — ну камон! — всем было ясно, что она не была беременна. Она была такой же тощей, как всегда. Но когда она показывала этих детей, она называла их своими.

Только они не были её. С этой золотистой кожей и черными кудрями.

Вот тогда-то мы всё и поняли. Все дети Адамовых были приёмными. Они не были такими, как мы. За ними не стояли поколения и традиции.

Они не заслужили находиться здесь, впитывать наши знания, забирать наши награды и указывать нам, как себя вести. Есения Адамова — худшая из этой компании. Весь этот спектакль с её непутёвой сестрицей? Это был удар по нам. По «демонам». По популярным парням, которые здесь по праву рождения. Она вознамерилась обрушить нашу систему, нашу историю и всё то, что делает нас теми, кто мы есть.

И я костьми лягу, но не позволю ей этого сделать.

Есения

— Плюх!

Слипшаяся горка макарон с сыром на моём подносе вздрогнула, когда её наконец вытряхнули из половника. Тётя Люба, наша бессменная работница столовой, добавила к этому водянистую ложку фасоли и пристроила рядом подозрительно блестящий от жира кусок курицы.

Казалось бы, в академии для «золотых» деток еда должна быть изысканнее, но столовская стряпня — это, пожалуй, один из величайших уравнителей в мире. Богатый ты или бедный, а переваренные макароны на вкус у всех одинаковые.

— Держи, милая, — добавила она, положив на край тарелки внушительный квадратный кусочек медового торта.

— Спасибо.

Мой голос прозвучал тихо и как-то чуждо, будто я разучилась им пользоваться. Кажется, это были первые слова, которые я произнесла вслух с того момента, как утром проводила двойняшек. Выйдя из очереди, я развернулась лицом к залу. Теперь каждое моё движение напоминало прогулку по минному полю. Очевидно, это часть их плана: они не могут отомстить нам со Снежаной обычными способами, поэтому решили сделать каждую мелочь моей жизни максимально невыносимой. Что ж, стоит отдать им должное — в искусстве остракизма эти люди достигли небывалых высот.

Стоило мне зашагать мимо столов, как свободные места тут же «проглатывались» — ученики демонстративно придвигались друг к другу или закидывали на стулья рюкзаки. Ни одного взгляда в глаза. Никаких приглашений. Какое-то время я тайно обедала в библиотеке: там можно было спокойно сделать уроки и получить передышку от этого агрессивного игнорирования. Но лавочка прикрылась внезапно: по радио объявили, что приём пищи вне столовой теперь строго запрещён. Случайному наблюдателю это могло бы показаться неудачным совпадением.

Но я-то знала лучше.

Я пересекла зал и направилась к маленькому столику у торговых автоматов. Не самое плохое место: отсюда из окна виден сад при блоке средней школы, и иногда мне удавалось мельком увидеть Руслана или Ясмину. Открывая сок, я уставилась в окно и… чёрт.

В отражении стекла застыл силуэт — прямо за моей спиной. Словно я смотрела ему в лицо. Даниил Волков.

Я знала, что он следит за мной. Я чувствовала его лазерный взгляд кожей почти постоянно. Поначалу это вызывало у меня паранойю, но теперь это странное чувство стало чем-то вроде жутковатого утешения. Держи врагов близко, верно? А Даниил определённо был моим врагом. Он ненавидел меня, винил меня во всех смертных грехах. И это было взаимно.

Я всегда заставляла себя не оборачиваться, как бы сильно ни зудели инстинкты, как бы громко ни орало моё «паучье чутьё». Я делала вид, что не замечаю его в коридорах или на общих уроках. Притворялась, что мне плевать, как он отслеживает мои результаты на тренировках в бассейне или сверлит мне спину во дворе. Это же Волков. Он законченный козёл, но знает, где проходит черта, за которую нельзя заступаться, иначе папочка пустит в ход кнут.

А ещё он бы никогда ко мне не прикоснулся. Боже упаси, вдруг он заразится моими «неполноценными» генами.

Но в этот момент, глядя на его отражение, я позволила себе на секунду рассмотреть нашего «демона» со стороны. Честно говоря, он был трагически красив. Лицо и тело греческого бога, и эти холодные глаза, которые способны пригвоздить тебя к месту, даже если он не пытается прожечь в твоём черепе дыру. Как человек, который видел его почти голым с тех пор, как мы начали вместе плавать, я могу подтвердить: генетически он совершенен. Идеальное тело пловца — длинное, поджарое, с рельефными мышцами. Размах его рук позволяет ему скользить по дорожке так, будто он родился в воде. Весь его торс — это какая-то нелепая насмешка над обычными смертными.

А его лицо? Ну, его черты были резкими и чёткими, плодом поколений «правильных» браков. Парень буквально выглядел как звезда дорогого сериала, и это дико раздражало. Но всю эту красоту портила вечная хмурая маска. Его брови всегда были сердито сведены, из-за чего глаза казались темнее обычного. Бездушными. Потерянными. А его полная нижняя губа вечно была искусана и обветрена — привычка, которую он явно не контролировал.

Я так долго и пристально разглядывала его отражение, что не сразу поняла — наши взгляды встретились в стекле. Я была поймана. Слишком поздно. Его губы искривились в злой ухмылке, будто это я была той, кого застукали за подглядыванием. Волна жгучего смущения ударила мне в лицо, но я не моргнула. Не отвела взгляд. Он не победит…

— Можно присесть?

Я вздрогнула, едва успев скрыть этот порыв.

— Что?

Незнакомец повторил: — Не против, если я займу это место?

Я снова бросила взгляд на окно, ища отражение Даниила, но он уже исчез, испарился, как злобный мираж. Глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, я наконец посмотрела на парня перед собой. Он был не очень высоким, но крепко сложенным. Под белой рубашкой угадывались натренированные мышцы. Галстук съехал набок, а когда он пошевелился, я уловила едва заметный запах хлорки.

— Ты кто? — спросила я, стараясь не звучать слишком грубо.

— Денис Ригин, — он откинул светлую чёлку с глаз и протянул мне руку. Я секунду смотрела на неё, потом вспомнила о приличиях и пожала. Парень пояснил: — Я новенький. Перевёлся из Зареченского колледжа.

— Из Заречья? — я внимательно всмотрелась в его лицо, лихорадочно пытаясь вспомнить: не был ли он в той толпе парней, которые ждали своей очереди, чтобы поразвлечься с моей сестрой? К счастью для нас обоих, память выдала чистый лист.

Я огляделась по сторонам, гадая, не очередная ли это подстава. Обычно здесь ко мне никто не подходит, так что от этой ситуации отчётливо пахло подвохом.

— Я получил спортивную стипендию в команду по прыжкам в воду. Мой тренер подсуетился и пристроил меня к вашим «красным демонам». Похоже, в этом году у вас не хватало прыгуна, вот они и заткнули дыру мной.

— А-а, — протянула я, всё ещё в замешательстве. — Ясно.

Он сел напротив и взял пластиковую вилку.

— Ты ведь Есения Адамова?

— Еся, — поправила я, чувствуя, как напрягаются плечи. — Мы знакомы?

Он запихнул в рот ложку макарон и заговорил, не проглотив до конца: — Я видел твой заплыв на чемпионате края в прошлом году. Ты взяла золото на двухсотметровке вольным стилем и поставила рекорд. Было круто.

Я долго всматривалась в его глаза, ища признаки издёвки или фальши. Но взгляд, который встретил мой, был тёплым и открытым. Я отвернулась, прочистив горло.

— Это… ну, спасибо.

Он оторвал кусок курицы, отправил в рот и облизал пальцы от жира.

— Прости, что видишь это зрелище. Я умираю с голоду. Утренняя тренировка и всё такое.

— У меня братья есть, — ответила я, подавляя улыбку. — Я знакома с отвратительными привычками растущих организмов.

Он усмехнулся и откусил кусок булки. Я наклонилась чуть вперёд, решив, что он выглядит достаточно искренним. Наверное, неплохой парень. Наверное, с ним было бы весело. И, скорее всего, он не хочет испортить себе репутацию в первый же день в академии.

— Послушай, это очень мило с твоей стороны — подсесть ко мне, и я не хочу показаться стервой, но… не уверена, что соседство со мной поможет тебе завести здесь друзей. Тебе лучше найти другое место.

— О, тот факт, что ты сидела одна, стал для меня огромным плюсом, — его голубые глаза пробежались по залу. — Я хоть здесь и новенький, но поверь, я знаю этих придурков. Соревновался с ними годами. Такое чувство, что поколения близкородственного скрещивания превратили их мозги в токсичную кашу. Когда я зашёл, узнал тебя и увидел, что ты сидишь одна, я понял — это знак свыше.

Он вытащил из-под воротника цепочку с серебряным крестиком и прижал его к губам. Забавно.

Я со вздохом посмотрела в свой поднос.

— Ты сейчас рисуешь на своей спине огромную мишень, даже не представляешь какую.

К этому моменту уже достаточно людей заметили новичка. И они определённо заметили, что он вовсю болтает со мной.

— Да плевать, — он пожал плечами и вытер рот салфеткой. — Мне как-то всё равно, что думают остальные. А тебе разве нет?

Короткий смешок вырвался из моего горла, больше похожий на странный всхлип. Я знала, что на деле всё не так просто. Но эй, разве это не мой девиз?

— Нет, — я взяла вилку, решив, что аппетит всё-таки можно попробовать пробудить.

— Вот и отлично. Я здесь новенький, и мне нужен друг. Ты не новенькая, и… — он огляделся и скорчил рожу, — ну, похоже, у тебя есть вакантные места для друзей. Если хочешь, конечно. Хотя, может, тебе по кайфу образ такой загадочной и недоступной одиночки. Это тоже уважаемо.

Щёки обдало жаром от того, как легко он назвал меня симпатичной. Наверное, за годы прыжков в воду его мозгу всё-таки не хватало кислорода, потому что здесь никто не считал меня «горячей». Для местных я была чем-то вроде грязи на ботинке. И можно сколько угодно твердить себе, что тебе плевать на чужое мнение, но это не помогает, когда ты каждое утро смотришь в зеркало и видишь там только изгоя.

— Если я чего-то и хочу, — решительно произнесла я, отгоняя мрачные мысли, — так это сделать свой последний сезон в плавании лучшим. И прыжки в воду тоже в деле. Так что… да. Было бы неплохо иметь кого-то, с кем можно просто посидеть.

Он широко улыбнулся, принимаясь за обед, и моя улыбка в ответ получилась неожиданно лёгкой и естественной. Я откинулась на спинку стула, поражаясь тому, как мелочь способна изменить весь внутренний настрой. Не знаю, кто или что послало Дениса Ригина в мою жизнь. Я не религиозна, но кто знает? Может, это и правда вмешательство свыше.

Я обвела взглядом зал, ища красно-чёрные бомберы. Они сбились в кучу на другом конце комнаты, и в одном я была уверена точно.

Это «свыше» определённо не имело никакого отношения к нашим «демонам».

***

Я люблю соревноваться и мне искренне нравится плавать в компании, но нет ничего лучше, чем оказаться один на один с пустым, застывшим бассейном. Плоская зеркальная поверхность, словно застывшее время, гул насосов и резкий, пронзительный запах хлорки — это мой дом. Моя стихия. Большинство пловцов и прыгунов предпочитают просто прыгнуть в воду с разбега, но я? Я люблю сначала коснуться поверхности кончиками пальцев ног, прежде чем сделать решительный шаг. Ощутить этот первый бодрящий укол холодной воды и проследить за рябью, которую он создаёт — наше негласное «привет».

Я отталкиваюсь от бортика, и моё тело послушно разрезает водную гладь. Каждый гребок приближает меня к цели, каждый поворот — это шанс вырваться вперёд. Там, в синей глубине, где вода прозрачна, а единственный звук — это приглушённый свист моих собственных движений, я наконец-то могу по-настоящему сбежать от всего мира. Я не думаю ни о чём, кроме холодного цвета эмали, жжения в мышцах и потоков воды, омывающих бока. Я не думаю о Снежане. О Волкове. Вообще ни о ком.

Хотя, признаться честно, о Денисе я всё же немного размышляю.

Его появление стало полной неожиданностью. После того как мы разошлись в столовой, я, конечно же, провела своё маленькое расследование и залезла в соцсети. К моему огромному облегчению, парень оказался абсолютно «чистым». В его профиле полно фотографий с соревнований по прыжкам в воду со всей страны. Было даже несколько снимков с осеннего бала в Заречье, который прошёл пару недель назад. В костюме он выглядел просто очаровательно и явно отлично проводил время с друзьями — особенно с той симпатичной девчонкой, которая, судя по всему, была его парой. Он в первом курсе академии, а не на втором, что делает его перевод сюда куда менее подозрительным. Честно говоря, я и сама всерьёз подумывала о переводе, когда всё это случилось со Снежаной. Мама с папой предлагали такой вариант, но я не хотела начинать всё с нуля. Я просто хочу, чтобы всё это поскорее закончилось.

Я завершаю последний круг и кидаю взгляд на настенные часы. Скоро должен прийти Семёныч, наш охранник, чтобы всё запереть, а мне не положено здесь находиться. Точнее, совсем нельзя. В бассейне нет дежурного тренера, а плавать без присмотра — грубейшее нарушение правил академии. Но я досконально изучила расписание. Если пробраться сюда между 20:15 и 21:20, когда тренировка по водному поло уже закончилась, а обход ещё не начался, никто и не узнает. На часах 21:13.

Времени вагон.

Вода стекает с меня ручьями, когда я выбираюсь на бортик. Схватив полотенце, я плотно оборачиваю его вокруг талии и вхожу в маленькую общую раздевалку. Основные залы всегда запирают сразу после окончания занятий, но здесь стоит кодовый замок, который позволяет персоналу заходить в неурочное время. Я иду к шкафчику, где оставила одежду. Наспех вытершись, я натягиваю фланелевые штаны прямо поверх мокрого купальника в надежде согреться, а затем наклоняюсь, чтобы выжать лишнюю воду из волос. Я застываю в этой нелепой позе — голова между коленями, волосы в запутанном полотенце — когда дверь внезапно распахивается.

Сердце уходит в пятки. Чёрт. Если Семёныч меня поймает, мне крышка. Прощай, капитанство.

Я резко откидываю волосы назад, собираясь закрутить их в узел и на ходу сочинить оправдание, но вместо этого издаю короткий вскрик. Я не одна. И это не Семёныч.

Я замираю с поднятыми руками, во все глаза глядя на хмурого парня, стоящего передо мной. Его взгляд моментально опускается к моей груди, и… ну да. Я только что вышла из бассейна, который прогревают, мягко говоря, экономно. Там холодно. Мне даже не нужно смотреть вниз, чтобы понять: соски отчётливо проступают сквозь тонкую ткань купальника.

Его ледяной взгляд медленно ползёт вверх к моим глазам, а губы искривляются в каком-то греховном союзе насмешки и ухмылки.

— Надо же. Неужели ты так рада меня видеть?

Я даже не удостоила его ответом. Просто молча смотрела, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев.

— Плаваешь после закрытия? Без охраны?

Ухмылка Даниила Волкова сменяется выражением самодовольного удовлетворения. Он качает головой, прицокивая языком.

— Как-то это не вяжется с обликом примерной ученицы, которая метит в капитаны команды. Думаю, мой прямой долг — доложить об этом тренеру.

Его волосы и футболка потемнели от пота. Рукава майки безжалостно оторваны, обнажая жилистые бицепсы, блестящие предплечья и атлетические перчатки на руках. Похоже, он только что из качалки.

Я вскидываю бровь, стараясь вернуть себе самообладание: — Я могла бы сказать о тебе то же самое. Спортзал закрылся час назад.

В его глазах вспыхивает ярость, пальцы в перчатках сжимаются в кулаки. Но гнев исчезает так же быстро, как и появился, уступая место его обычному ледяному спокойствию.

— Валяй, рассказывай кому хочешь. У меня есть официальное разрешение на дополнительные часы в зале для физиотерапии.

Понятия не имею, врёт он или нет. Его «покерфейс» всегда был пугающе безупречным. Это одна из причин, почему он так опасен. И почему рядом с ним мои нервы всегда натянуты как струны: я вечно пытаюсь нащупать почву под ногами, но она неизменно уходит.

— Ну разумеется, — ядовито цежу я, затягивая резинку на волосах. — Всё, что делаешь ты, никогда не идёт вразрез с правилами. Всегда найдутся «особые обстоятельства», оправдания для твоего поведения, да? «Демоны» всегда прикрыты со всех сторон.

Его глаза снова вспыхивают, но я демонстративно игнорирую это. Тянусь за футболкой, делая вид, что не чувствую его абсолютной ненависти ко мне — ненависти просто за то, что я не стала очередной идеальной копией местных мажоров. Зажмурившись, я натягиваю футболку через голову, радуясь возможности хоть на миг спрятаться от его тяжёлого взгляда.

Однако, когда моя голова показывается из горловины, Даниил оказывается в считанных сантиметрах от моего лица. Я резко отпрянула назад, с грохотом врезавшись спиной в шкафчик.

— Вот чего ты никак не поймёшь, Адамова. — Его голос звучит подчёркнуто контролируемо, но в нём слышится едва сдерживаемое рычание. — В моей жизни нет места ошибкам, оправданиям или плохому поведению. Я следую строгим правилам и кодексам. Я окружаю себя людьми, которые разделяют те же ценности. Те же идеалы. То же понимание того, как устроен этот мир и что нужно для успеха.

Он так близко, что я чувствую запах пота и дезодоранта на его коже. Пытаюсь сдвинуться в сторону, потому что ручка шкафчика больно впивается мне в лопатку, но я зажата между его взглядом и стеной его собственного тела.

Заметив моё движение, он прищуривается и продолжает: — Я знаю, ты думаешь, что я причастен к тому, что случилось с твоей сестрой, но давай проясним одну деталь. — Его челюсть напрягается, он наклоняет голову ещё ближе, понижая голос до хриплого шепота. — Она — мусор. Ты — мусор. Вся ваша чертова семейка — сборище диких, никому не нужных отбросов. Ваша кровь, ваша слюна — всё это грязное. Я бы ни за что не стал пачкать свой член или любую другую часть тела об одну из вас. Усекла?

Боже, какой же он предсказуемый, по-детски глупый и… ну просто жалкий. Его слова даже не задевают меня — они настолько нелепы в своём пафосе, что вызывают лишь смех. Смешок невольно вырывается у меня из груди. Глаза Волкова наливаются гневом, и тут — видит бог, я просто не смогла удержаться — я протягиваю руку и нежно глажу его по щеке, проводя кончиками пальцев по его точёной челюсти.

Он отпрянул так, словно я прижгла его калёным железом.

— Ты что творишь?! — выплюнул он.

Я безмятежно улыбаюсь: — Успокаиваю тебя, как маленького. Это ведь была истерика, верно? Жаль, у меня под рукой нет ни соски, ни пледика, а то бы я тебе выдала.

Он делает резкий выпад, полностью сокращая дистанцию. Его ладони с оглушительным грохотом бьют по металлу шкафчиков прямо у моей головы. Мускулистые руки запирают меня в ловушку с обеих сторон, но я успеваю подавить дрожь и вскидываю подбородок.

Его зрачки расширены от ярости, я буквально окружена им. Слишком близко, слишком высоко, слишком… Волков. За все те годы, что я его знаю, за все часы в классах и спортзалах, мы никогда не были так близко. Не знаю почему, но первое, что я замечаю — это раздражающее отсутствие изъянов на его лице даже с такого расстояния. Этого парня можно рассматривать под микроскопом и найти там ответ на загадку Вселенной.

Мой взгляд невольно прослеживает за каплей пота, которая срывается с пряди его иссиня-чёрных волос и замирает на реснице.

— Думаешь, дразнить меня — это весело?

— Хочешь знать, что я думаю? — Я выдерживаю его взгляд, оставаясь абсолютно спокойной, несмотря на то что в венах пульсирует что-то горячее и лихорадочное. — Я думаю, что ты — посмешище, Волков. Ты слабый и до боли неоригинальный. Ты настолько жалок, что веришь, будто контроль над своими приспешниками делает тебя сильнее, хотя на самом деле это не так. Но думаю, дело скорее в том, что один из них посмел явиться с моей сестрой, вместо того чтобы порыться в твоём запасе «одобренных тобой девок» — и ты на деле показал ему, чего она, по-твоему, на самом деле стоит.

Его реакция следует мгновенно. Он хватает меня за запястья и с силой вжимает мои руки в металл над головой. Он придавливает меня своим крепким телом, обдавая жаром.

— Заткнись. — Его тёплое дыхание обжигает лицо, я чувствую резкий запах жвачки и невольно сглатываю. — Господи, ты можешь хоть когда-нибудь просто закрыть свой рот?!

Его хватка, влажная и скользкая, напрягается раз, другой, и, убейте меня, я просто не могу остановиться.

— Нет.

Ноздри Даниила раздуваются от резкого вдоха, он закрывает глаза, словно просит у высших сил терпения. Похоже, не помогает, потому что, когда он снова открывает глаза, мне впервые становится по-настоящему страшно.

Если бы вы спросили меня раньше, зайдёт ли он так далеко, я бы сказала «нет». Сказала бы, что он — сплошной пафос и родословная, просто шахматная фигура на доске, которой его учили править. Но сейчас я уже не уверена. Его тщательно выстроенная маска трещит по швам, и за ней проглядывает что-то безумное, какой-то острый край, от которого по спине пробегает холодок.

Нет, он просто пытается меня запугать. Он не может контролировать меня, как остальных, и это — его жест отчаяния. Эта мысль придаёт мне сил. Я пытаюсь вырваться, скрывая гримасу боли: кости запястий так и хрустят под его пальцами.

— Пусти.

Но он только усиливает хватку.

— Да брось, Еся. Признайся. Ты бы всё отдала, чтобы я сорвался — хоть разок — ради такого мусора, как ты, верно?

Я замираю, не понимая, с кем он сейчас спорит: со мной или с самим собой? Как бы то ни было, отпускать он меня не собирается. Мы застыли в этой битве импульсов, которую я не до конца осознаю. Если он так меня ненавидит, если я вызываю у него такое отвращение, почему он так меня держит? Почему прикасается?

Тот же вопрос читается в его глазах. Его взгляд опускается к моим приоткрытым губам. Он думает о том же самом.

Даниил наклоняет голову, и я вижу, как на его челюсти перекатываются желваки. Но затем его хватка на моих запястьях наконец ослабевает, и мне кажется, что это конец. Сейчас он отпустит меня, и мы разойдёмся, забыв об этой неловкой и странной стычке.

Его губы кривятся в презрении, он бормочет: — Я ненавижу тебя.

Я закатываю глаза: — Взаимно, ты, кусок идио…

Его губы врезаются в мои. В этот момент я почему-то вспоминаю теорию струн.

Понимаете, Есения из любой другой вселенной была бы так шокирована и так раздавлена этим омерзением, что её бы, наверное, стошнило прямо в его идеальный, мокрый и невыносимо правильный рот. Скорее всего, она бы заехала ему коленом в пах. Наверняка она бы закричала и оттолкнула его. Что бы ни сделала та «другая» Есения из Вселенной Здравого Смысла, это точно не было бы тем, что делаю я.

Я была совершенно не готова к этому разряду тока — к этой вспышке ослепляющего, бессмысленного желания, которое захлестнуло меня с такой силой, что я невольно всхлипнула ему в губы. Его губы… какого чёрта? Тёплые, мягкие и одновременно жёсткие.

Потерявшись в этом жарком, запутанном месиве, я лишь смутно осознаю, что он отпустил мои руки. Я чувствую это как удар молнии, когда он меняет хватку: одна рука сжимает моё бедро, а другая зарывается в волосы на затылке, прижимая наши тела вплотную.

Крупица смысла всё же пробивается сквозь туман, ровно настолько, чтобы я поняла: он меня больше не держит силой. Мне нужно бежать. Или сделать то самое «коленом в пах», которое так любила Есения из параллельной вселенной. Это был бы отличный план. Мне нужно спасаться.

Я не делаю ничего из этого. Вместо этого я приоткрываю губы, углубляя поцелуй, и прерывисто вдыхаю, когда наши языки наконец встречаются. С моим позвоночником происходит что-то странное и текучее, когда он проникает в мой рот — сплошная скользкая жара и острые грани.

Мои руки скользят по его груди, изучая твердые мышцы, выкованные годами изнурительных тренировок. Он кажется надёжным, горячим и живым. Совсем не похожим на хладнокровного демона. Находясь здесь, прижатая к нему всем телом, я чувствую его пульс под своей ладонью. Он зашкаливает. Так же, как и мой.

Его пресс вздрагивает, когда я задеваю низ живота, и его стон звучит рвано, будто его вырывают из груди силой. Он подаётся вперёд, его бёдра вжимают меня в шкафчики, и я отчётливо чувствую, насколько он возбуждён. Я ахаю ему в губы от этого ощущения и замираю.

Даниил резко отпрянул. Его взгляд затуманен и остекленел, но в глубине глаз я вижу подступающую истерику. И я знаю, что — возможно, впервые в жизни — мы с Даниилом Волковым на одной волне. Это зашло слишком далеко. Неприлично далеко. На самом деле, мы проскочили отметку «слишком далеко» ещё сто километров назад и теперь дрейфуем где-то посреди океана странности размером с Атлантический.

Дверь в раздевалку внезапно скрипит, и этот звук действует на нас как ведро ледяной воды. Наши глаза расширяются, я замираю, затаив дыхание. Слышатся далёкие, шаркающие шаги, и в этот момент свет гаснет. Нас окутывает тьма, но лишь на мгновение — затем ярко-красные таблички «ВЫХОД» над дверями заливают комнату зловещим пульсирующим светом.

Даниил прерывисто выдыхает, и я вслед за ним. Я чувствую, как его грудь опускается под моими руками, но пульс в ушах так грохочет, что я почти ничего не слышу. Если нас застукают в таком виде… Даниил Волков и Есения Адамова? Последствия будут просто невыносимыми.

Наши глаза встречаются, и это знание безмолвно проходит между нами. Что скажут «демоны»? О боже, как я объясню это семье? Снежане? Ощущение предательства камнем падает мне в желудок.

— Я никому не скажу, — шепчу я, хотя сама не знаю почему.

Затем всё заканчивается так же быстро, как и началось. Он отскакивает назад, грубо сбрасывая мои руки.

— Уходи, — бросает он глухим, надтреснутым голосом. — Просто проваливай отсюда к чёрту.

Я смотрю на него, как сова, не в силах пошевелиться и борясь с желанием коснуться своих искусанных губ. Его ответный взгляд должен был меня напугать, но эффект смазывается тем, как он поспешно поправляет шорты.

— Какого хрена ты ждёшь, Адамова? Вали! Я же сказал, я тебя ненавижу. Терпеть не могу всё, что с тобой связано. Ты уродина. Ты тупая. А твоя сестра — конченая шалава.

Оскорбления, которые так и сыплются из его рта, звучат вяло, будто он выдаёт их просто по привычке, на автопилоте. Но последнего оказывается достаточно, чтобы ко мне наконец вернулся рассудок.

Я со всей силы упираюсь ладонями в его голую грудь и толкаю. Застигнутый врасплох, он теряет равновесие, задевает подколеньями скамейку и валится спиной назад. Пока он пытается подняться, я хватаю сумку и вылетаю из раздевалки, стараясь оказаться как можно дальше от Даниила Волкова.

Даниил

Если кто-нибудь узнает…

Эта мысль набатом стучала в висках, пока я почти бегом пересекал двор академии. К счастью, на улице уже стемнело, а время близилось к отбою, так что свидетелей моего «позорного марша» было немного, если они вообще были. Резкий порыв ноябрьского ветра заставил меня вздрогнуть. Я выскочил из раздевалки без сумки, в которой осталась тёплая толстовка. Плевать. Это было самое меньшее из моих сегодняшних фиаско. Мне в любом случае нужно было остыть — причём буквально, с головы до ног. И — чёрт возьми — это, судя по всему, касалось и того, что было у меня в штанах. Потому что… Господи Иисусе.

Что это сейчас было?

Ни единой здравой мысли в голове.

В одну минуту я издеваюсь над ней, надеясь, что она наконец сдастся и оставит всю эту затею, а в следующую — я её целую.

И она отвечает. Всем телом.

Я резко затормозил, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок скрутило от смеси возбуждения и отвращения к самому себе, но мне удалось сдержаться. Я с силой вытер рот тыльной стороной ладони, пытаясь избавиться от фантомного ощущения её губ, от этого привкуса её поцелуя.

Проклятье.

Что я наделал?

В голове тут же отозвался голос отца — холодный, надменный и пугающе спокойный. Если он когда-нибудь — упаси боже — узнает об этом… Я уже знал, что он подумает. Знал, что скажет. И кем я стану в его глазах.

Слабаком.

Она ведь тоже это сказала. «Я думаю, что ты — посмешище, Волков. Ты слабый…»

Я до боли сжал кулаки. Неужели это меня так завело? Её дерзкий вызов, брошенный прямо в лицо?

Легко было бы списать всё на это. Но правда в том, что я был на взводе с той самой секунды, как вошёл в раздевалку и увидел её в этом облегающем спортивном купальнике. Девчонки из команды всегда носят такие — с открытой спиной и высоким вырезом на бедрах, которые почти ничего не оставляют воображению. Ну камон, я же живой человек. И её соски, ставшие твёрдыми от холодного воздуха…

Но не это я заметил первым. Первым делом я увидел её широко распахнутые синие глаза и вспыхнувший румянец на щеках. Её полные, розовые губы. Она совсем не похожа на остальных девчонок в «Олимпе» — ей не нужны тонны макияжа или секретные визиты к косметологу на весенних каникулах.

Один её вид, одно осознание того, сколько проблем она мне доставила, заставляли мою кровь закипать. И самое бесячее — ей плевать. Всегда было плевать. Она называет нас жестокими, бессердечными социопатами, но на деле? Она ничем не лучше. Теперь, когда я пытаюсь прокрутить всё это в голове, я понимаю — вся эта ситуация в раздевалке была её виной. Она меня спровоцировала. Унизила. Буквально заставила меня напугать её до смерти.

Я толкнул тяжелую дверь Южного корпуса и взлетел по лестнице через две ступеньки, игнорируя лифт. Первый этаж, второй, третий… наконец четвертый — этаж выпускников. Я воровски огляделся по сторонам, проверяя, нет ли кого в коридоре. Если кто-нибудь пронюхает…

Чёрт, я же этого вовек не отмою. Никогда. Столько лет я железной хваткой держал «демонов» в узде. Столько лет задавал безупречный стандарт того, с кем нам стоит общаться, а как — презирать остальных. Да, я был жесток с теми, кто переходил черту, но у меня всегда были веские причины. Так поступают лидеры. Они ведут за собой.

…Личным примером.

А лидеры «демонов» точно не зажимаются с таким отребьем, как Есения Адамова, в общих раздевалках.

Если хоть до кого-то дойдёт слух о том, что я сделал, от моего авторитета не останется и следа. Вся работа, всё, чего я добился — коту под хвост.

Мой блок находился в самом конце коридора, с видом на озеро. Отец, может, и заставил меня жить в общежитии вместе с «простыми смертными», но ни один Волков не стал бы ютиться в убогой конуре. Нет, я открыл дверь своего люкса, и внутри меня что-то наконец слегка расслабилось. Даже когда дело касалось наказаний, у меня было всё самое лучшее.

— О, явился! — Марк выглянул из-за спинки дивана. — Ты где пропадал?

Я откашлялся, надеясь, что мой голос не звучит так же рвано, как я себя чувствую.

— В зале был.

Я направился прямиком в свою комнату, по пути прихватив со стойки кухни протеиновый батончик и сок. Но Марк не собирался отставать. Он по-хозяйски прислонился к дверному косяку, пока я стягивал кроссовки.

— Эй, ты в порядке? Вид у тебя… странный.

Что? Почему? Неужели он заметил? Надеясь, что он не разглядел, как я на мгновение оцепенел, я скрутил крышку с бутылки.

— В полном. С чего ты взял?

— Да не знаю, — он пожал плечами и всё-таки зашёл в комнату. — Ты весь день какой-то дёрганый. Тимур говорил, что ты придёшь с нами в «Фифу» рубиться после ужина, но ты так и не всплыл.

— А, точно. Извини, вылетело из головы. — Я откусил батончик, стараясь говорить с набитым ртом. — Совсем забыл, что у меня физиотерапия по расписанию.

Марк перевёл взгляд на моё плечо.

— Переживаешь из-за места капитана?

Я фыркнул, изображая привычное высокомерие: — Из-за этой Адамовой? Смеёшься? Это место у меня в кармане.

Мой отец вбухал столько денег в новый водноспортивный комплекс, что у руководства просто нет шансов меня продинамить. Хорошая ли она пловчиха? Ну, допустим. Для девчонки — вполне сойдёт. Но у Адамовой нет тех лидерских качеств, которые нужны, чтобы вытащить нас на край. Команде нужен тот, кто понимает: победа — это всё.

Помимо моей воли в памяти всплыла картинка: она подо мной, вся из мягких изгибов и внезапной дерзкой силы. Этот податливый, жадный рот. Жаркий, скользкий язык. То, как она прерывисто дышала мне в щеку. Как её тело отозвалось на мой порыв, подаваясь навстречу поцелую.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я схватил бутылку и влил в себя половину содержимого так быстро, что едва не поперхнулся. Чувствуя, что начинаю вести себя как псих, я неуклюже предложил: — Дай мне принять душ, и я спущусь. Надеру вам задницы в приставку, идёт?

Марк закатил глаза и направился к выходу. Но прежде чем он скрылся, я поддался внезапному импульсу: — Эй, подожди.

Он обернулся.

— Чего?

Я огляделся по сторонам, как параноик, будто кто-то мог подслушивать нас в элитном блоке.

— Послушай… насчёт той ночи. Ну, на той вечеринке…

Брови Марка взлетели вверх, он молча закрыл дверь в мою комнату. Никто из нас не обсуждал ту ночь. Никогда. Вообще никто. Совет академии, директор, наши родители — все ясно дали понять, что будет, если мы откроем рот. Но мне…

Мне просто нужно было знать.

— Зачем ты вообще пригласил Снежану на ту тусовку? — спросил я.

Выражение лица Марка стало настороженным, почти враждебным. Я его не винил. Он мой лучший друг. Мне не стоило ворошить это дерьмо, это никому не пойдёт на пользу. Но я понимал: если не спрошу, этот вопрос будет сверлить мне мозг, пока я окончательно не свихнусь.

— Серьёзно, Марк. Всю правду.

Марк скрестил руки на груди и отвёл взгляд.

— Да я думал, она погорячее многих. Смешная такая. Наивная немного, ну, знаешь, из тех, кого легко затащить в постель. — Он выглядел смущённым, признаваясь в этом, и именно это убедило меня, что он не врёт. — А что, зачем спрашиваешь?

Я закусил губу, переваривая информацию.

— И как так вышло, что она из твоей пары на вечер превратилась в ту девчонку в той комнате… которая вытворяла всё это?

— Мы поссорились, — признался он. Челюсть Марка напряглась. — Она заныла, что хочет уйти, пойти куда-нибудь в другое место. А я хотел зависнуть с вами. Я… — он запнулся, опуская глаза.

— Ты что?

Он пожал плечами.

— Не хотел, чтобы вы подумали, будто я на неё реально запал. Потому что… ну, ты сам понимаешь…

— Потому что она из Адамовых, — закончил я за него.

Марк прищурился. Эта фамилия в наших кругах звучала как ругательство.

— Да, именно. Я знал, как ты и остальные к ней относитесь. И всё просто… — он резко махнул рукой, — закрутилось. Наверное, из-за выпивки. Она психанула и начала заигрывать с каким-то олухом из Заречья, меня это взбесило, и я обозвал её шалавой. А она выдала: «Раз ты так считаешь, значит, тебе плевать, что я буду делать с любым из этих парней». — Его лицо скривилось. — Я думал, она просто переспит с тем типом из Заречья. А оказалось, что она в той комнате, делает… ну, ты в курсе.

Он тоже огляделся, опасаясь лишних ушей.

Я чувствовал, что должен это сказать, хотя и так всё было ясно.

— Ты же знаешь, что я не был в курсе того, что там творилось в ту ночь?

Он кивнул: — Да, я знаю.

А вот Есения — нет.

Она искренне верила, что я всё контролировал. Что я всё это подстроил, позволил тем отморозкам из Зареченского колледжа по очереди «проучить» её сестру. Я могу быть кем угодно. Я деспотичен, иногда жесток и, скорее всего, веду себя как заносчивый ублюдок.

Но я не монстр.

Марк вздохнул, наконец расслабившись.

— Почему ты вообще об этом вспомнил?

На самом деле он хотел спросить: «Почему именно сейчас?». Но я не мог сказать ему правду. Не мог признаться, что пятнадцать минут назад я был пригвождён к стене огнём чистой ненависти в глазах Есении. И уж точно не мог рассказать, что это каким-то образом так подстегнуло моё либидо, что я едва не кончил в штаны, пока целовал её.

Я запустил пятерню в волосы. Да что со мной, чёрт возьми, не так?

— Да так. Сезон в бассейне начинается, придётся торчать рядом с её сестрой постоянно, вот и всплыло в голове. Ерунда. — Я приложился к бутылке и допил сок, давая понять, что разговор окончен.

Это, видимо, успокоило Марка, потому что он кивнул и потянулся к ручке двери. Но перед уходом бросил: — Слушай, забей ты на эту Есю. Не бери в голову, это никому не поможет. — С этими словами он вышел.

Я долго смотрел на закрытую дверь, затем швырнул пустую бутылку в корзину и стянул футболку. Пора в душ. Марк подтвердил то, что я и так знал: Снежана Адамова сама вляпалась в ту историю, просто чтобы отомстить ему.

Точно так же, как сегодня Есения. У неё был шанс сбежать, но она этого не сделала. Она ответила на поцелуй. Она прикасалась ко мне. Она тянулась навстречу.

Ко мне.

Она сама этого хотела, вот и всё. Горячее, податливое тело под моими руками, девчонка, которая дрожит от желания получить хоть кусочек меня… Как я и сказал: я всего лишь человек. Любой другой на моём месте поступил бы так же.

Только поэтому я и сорвался.

***

Я никак не могу это смыть. Этот запах, это унижение, этот жгучий стыд. Я торчу под душем уже в третий раз, но всё равно чувствую каждое мгновение вчерашнего вечера на своей коже.

Первый раз я пошёл в душ сразу, как вернулся в корпус. Второй — после того как надрал всем задницы в «FIFA». А в третий раз я залез под ледяные струи, когда проснулся в шесть утра, весь в поту и запутанный в паутине одного и того же навязчивого сна. Я яростно вспениваю мыло, пытаясь буквально содрать, выжечь эту девчонку со своего тела. Но мысли предательски возвращаются к сновидению. Оно преследует меня годами, но в последнее время затихало, пока старые воспоминания снова не потянули меня на дно.

Лето на побережье. Сумерки. На пирсе зажигаются первые огни.

— Скажи маме с папой, что я встречусь с ребятами у причала, ладно?

Это моя старшая сестра, Алина. Ей шестнадцать. Мне двенадцать.

— Можно с тобой?

Она внимательно вглядывается в припудренное зеркальце, крася губы вызывающе-розовой, почти ядовитой помадой.

— Прости, мелкий. Тебе ещё рано.

— Не такой уж я и мелкий! — спорю я, чувствуя, что это самое обидное оскорбление на свете. — Я уже в средней школе, Алина! Ну правда, я справлюсь. И не выдам родителям, если ты будешь пить.

Она бросает на меня косой взгляд. Её ресницы густо накрашены тушью, отчего она похожа на дикую кошку.

— Ты думаешь, маму и папу волнует, курю я или пью?

Я хмурюсь: — А что их тогда вообще волнует?

Она нажимает на распылитель флакона, и даже во сне я чувствую этот приторный цветочный аромат.

— Наследие, — бросает она просто. — Только оно. Репутация семьи — это всё, что у них есть. Поверь мне, Даня, однажды ты это поймёшь.

Она ерошит мои волосы и направляется к двери, ведущей на балкон её комнаты. Шум моря врывается в помещение вместе с запахом соли и влажным воздухом. Алина машет мне через плечо и исчезает за перилами. Я бегу за ней на балкон, высматривая её на пляже, где её встречает какая-то тень. Я не вижу их лиц, но вижу, как они целуются, прежде чем, взявшись за руки, скрыться в темноте береговой линии.

Я подставляю лицо под тугие струи душа, пытаясь заглушить эти образы. Ну пляж, ну двое подростков сбежали на свидание — подумаешь? Кому какое дело? Моему отцу. Вот кому.

Та ночь, когда Алина ушла, стала началом конца. Она превратилась в главный «скелет в шкафу» нашей семьи, в наш самый большой позор. Именно поэтому у меня нет другого выбора, кроме как быть идеальным. Быть лучшим. Теперь всё на мне. Я единственный, кто остался, чтобы нести этот грёбаный груз семейного наследия. Мне больше не с кем разделить эту ношу. Больше нет.

Я яростно тру волосы руками и тянусь за гелем для душа, выдавливая его в дрожащую ладонь. Суть проста: давление идеальности — это неподъемная тяжесть. Иногда я просыпаюсь от этого сна, а иногда — от ощущения, что я просто задыхаюсь. Грудь сдавливает так, что невозможно сделать даже крохотный вдох.

Не поймите меня неправильно. Я справлюсь. Я знаю это. Меня для этого растили, меня к этому готовили, но любая осечка… любая ошибка — и всё рухнет. Бывают ночи, когда я лежу в постели и составляю бесконечные списки того, что может пойти не так. Быть безупречным — это как пытаться вдеть нитку в игольное ушко, когда сама иголка спрятана в стоге сена размером с Китай.

Если бы отец узнал о вчерашнем… От одной этой мысли мой позвоночник становится жёстким, как арматура. И в то же время я задаюсь вопросом: может, именно поэтому я это сделал? Неужели я ломаюсь под этим давлением? Мне просто нужна была разрядка?

Мой разум раз за разом прокручивает сцену: Есения, прижатая к шкафчикам, этот мимолётный проблеск страха в её глазах, когда она наконец поняла, что я могу быть опасным. По-настоящему пугающим. И тот пьянящий восторг власти, который я ощутил в этот момент. Она сопротивлялась дольше, чем я ожидал. Она держалась — и физически, и морально, отвечая на мою силу, на мою язвительность, на каждый мой укус. Пока я не оступился. Пока не сдался. Пока не поддался импульсу заявить на неё свои права. Победить единственным доступным мне способом — силой.

Вот только она не впала в истерику, не запаниковала и не разрыдалась. Тот тихий всхлип в мои губы не имел ничего общего со страхом. Ей это чертовски понравилось.

Тело предательски отзывается на это воспоминание. Я упираюсь предплечьем в холодный кафель и выдыхаю сквозь зубы. Кажется, я в перманентном состоянии возбуждения с тех пор, как вылетел из раздевалки вчера вечером. Стоит только вспомнить изгибы её тела или вкус её языка.

Да что со мной не так? А, ну да. Мне девятнадцать. Гормоны зашкаливают. Я взвинчен до предела. Совершенно, раздражающе нормален. И вообще, в конце концов, грудь есть грудь.

По крайней мере, именно так я пытаюсь себя убедить, когда моя рука начинает медленные, уверенные движения. Какая разница, кому она принадлежит? Например, можно подумать о Регине. Милая, фигуристая, всегда готовая угодить Регина. Регина с её идеальными блондинистыми волосами, отцом-сенатор и готовностью сделать для меня что угодно. Она не спорит. Она не огрызается. Она не…

Чёрт. Чёрт. Чёёёёрт. Есения, мать её, Адамова. Вот кому принадлежит это тело в моих мыслях. Чудачке, изгою, стукачке. Но при этом — мой разум услужливо подсовывает картинки — красивой, сильной и чертовски упрямой.

Дыхание перехватывает. Я так устал постоянно сдерживаться, всегда быть под контролем, всегда держать лицо. Я добавляю мыла и ускоряю темп, представляя себе совсем другую руку. Представляю девчонку в купальнике, её поджарое, сильное и одновременно мягкое тело. Воображаю, как эти горячие губы скользят по моей шее, вниз по груди. Я слишком живо помню, как её пальцы касались моего пресса, и мои движения становятся резче, быстрее. Я подаюсь вперёд, вжимаясь в пустоту, просто гадая, что было бы, если бы её руки опустились ниже. Если бы она сжала меня своей горячей ладонью, двигаясь в такт моим гребкам, пока её язык исследует мой рот.

Прижавшись лбом к руке, я глухо рычу и кончаю так сильно, что тело пробивает дрожь. Я хватаю ртом воздух, пока мой позор стекает по белой плитке.

Может, в этом всё и дело. Может, это был просто обряд экзорцизма? Способ выплеснуть эти неуместные, застоявшиеся гормоны, весь стресс и эмоции, что накопились за ночь. Наверняка так и есть.

Я выключаю воду, чувствуя наконец странное опустошение. Я говорю себе, что всё кончено. Инцидент исчерпан. Я больше ни секунды не буду думать о Есении «Странной» Адамовой. Я обязан об этом забыть. И ей лучше тоже об этом забыть. Если нет, мне придётся сделать так, чтобы она горько об этом пожалела.

Есения

Всю ночь я проворочалась в постели, вздрагивая от каждого воспоминания, которые вспыхивали в голове, словно фотовспышки. Тот короткий сон, что мне удалось ухватить, был рваным и тревожным: мне снились яростные глаза, обжигающие губы и всепожирающее пламя. В этих снах я то и дело проваливалась в изумрудную глубину обвиняющих глаз Снежаны и всё равно горела — возможно, даже сильнее, чем наяву. Стоило мне вынырнуть из одного кошмара, как другой липкий щупалец дыма тут же затягивал меня обратно.

Я проснулась раньше обычного, мечтая поскорее отделаться от этого ночного бреда, но, когда оделась, даже не смогла заставить себя взглянуть в зеркало. Я прекрасно знала, что увижу там: предательство. Неоновый румянец на моих щеках невозможно скрыть никакой пудрой. Бессмысленно отрицать — это мои губы. И именно так они выглядят после поцелуя с Даниилом Волковым. Это мои руки — те самые, что касались его с вполне определённым намерением. Это моё тело, которое отозвалось на его близость, которое жаждало его.

Когда я объявила войну «Демонам» и лично Даниилу Волкову, я представляла себе что угодно, только не это.

Мне не следовало удивляться его агрессии. Подобное поведение идеально вписывается в его образ избалованного, властного и привыкшего всё контролировать мажора. Нет, по-настоящему шокировало другое: я ответила на этот поцелуй. Я не сбежала, когда была возможность. Не заехала ему коленом в пах и не влепила пощёчину по его смазливому лицу.

Как и во всём остальном, я приняла его вызов и пошла до конца. И, боже мой, мне это понравилось.

Каждый шаг к машине казался мне дорогой на гильотину. Ясмина и Руслан слишком умны и чертовски наблюдательны для своего возраста. А вдруг они всё поймут?

Я внутренне фыркнула. Господи, это был просто поцелуй. Всего лишь последняя отчаянная попытка задиры запугать меня, не более. Обычный приём из арсенала академического тирана. Ничего больше.

Микроавтобус Даши затормозил у ворот, и я попыталась вытряхнуть из головы остатки ночного тумана. У меня есть свой «покерфейс», и, хотя я почти никогда не использую его рядом с близкими, пора бы уже научиться, верно? Плечи расправлены, лицо расслаблено, уголки губ чуть приподняты в подобии улыбки. Всё в порядке, Еся, ты просто не выспалась.

Когда двойняшки выскочили наружу, Ясмина тут же подлетела ко мне и крепко обняла. Даша внимательно посмотрела на меня через открытое окно: — Ты выглядишь уставшей. Заболела?

— Нет, — я обняла Ясмину так же крепко в ответ. — Просто плохо спала.

— Держи, — сказала Даша, протягивая мне свой утренний латте. Она всегда берёт их в кофейне на углу по дороге в школу — это их неизменный утренний ритуал. Горячий шоколад для двойняшек, латте для неё. Раньше, когда я ездила с ними, мой заказ всегда был «мокко». Я нахмурилась, когда Ясмина меня отпустила: — Даш, я не хочу забирать твой кофе.

Но она лишь отмахнулась: — Я себе ещё куплю. А тебе явно нужен заряд кофеина, чтобы дожить до конца дня.

Спорить было бесполезно, и я потянулась за бумажным стаканчиком. Но она вдруг отдернула руку прежде, чем я успела его схватить.

— Я знаю, что дело не только в недосыпе.

Я замерла, глядя на неё широко распахнутыми глазами.

— В смысле?

Как она догадалась?! Чёрт, вот поэтому я и не практикую «покерфейс» с семьёй. Они видят меня насквозь.

— Я узнаю это лицо из тысячи, Есения Адамова, — продолжила она, пристально изучая меня. — В последний раз я видела его, когда тебе было четыре и я поймала тебя внизу с конфетами во время тихого часа. И я наблюдаю его уже несколько месяцев. Это твоё «лицо виноватого». — Она вздохнула, сокрушённо качая головой. — Я уже говорила тебе: то, что случилось со Снежаной — не твоя вина. Наоборот, благодаря тебе она получила помощь.

Снежана. Она думает, что всё дело в Снежане. И, пожалуй, она даже не совсем ошибается.

— Я знаю, — я заправила прядь волос за ухо, чувствуя, как горит лицо. — Просто… иногда в этих стенах слишком трудно не вспоминать.

— Ты можешь вернуться домой в любой момент, милая. Знаешь ведь, что можно просто сменить учебное заведение. Твои родители с радостью это устроят. О, в этом я не сомневалась. Дмитрий и Светлана больше всего на свете любят оставлять прошлое позади и переключаться на что-то новенькое и блестящее. Новое учебное заведение, новый дом, новая идеальная жизнь.

— Я не могу, — настояла я. — На следующей неделе начинается сезон соревнований в бассейне.

Она посмотрела на меня так проницательно и мудро, будто знала, что дело здесь вовсе не в команде. К счастью, сзади нетерпеливо засигналили — водители в очереди на высадку явно устали ждать. Даша наконец передала мне стакан, подбадривающе улыбнувшись: — Просто позвони мне, если станет совсем туго.

— Обязательно, — я попыталась выдавить ответную улыбку.

Я отступила назад и увидела, что двойняшки уже убежали в свой корпус. Сверившись с часами, я с ужасом поняла, что мы проболтали слишком долго. Теперь мне придётся бежать со всех ног, иначе Алла Михайловна впаяет мне выговор за опоздание.

Главный холл был уже пуст — редкая возможность пройтись без косых взглядов и шепотков за спиной. Но мне нужно было заскочить к шкафчику за учебником — ещё один пункт, в котором Розанова была просто беспощадна. Попросить у кого-то поделиться книгой я не могла: вся академия объявила мне бойкот.

Я долетела до шкафчика, лихорадочно набрала код, схватила книгу и, хлопнув дверцей, помчалась по коридору. Это было на грани даже для меня. За недели учёбы я высчитала свой маршрут до секунды, чтобы заходить в класс ровно со звонком. Своеобразная экономия нервов: чем меньше времени я провожу под прицелом презрительных взглядов, тем лучше для моей психики.

Пробегая мимо кабинета биологии, я мельком глянула на часы: 07:58. Тихо выругавшись, я прибавила ходу. Вон он, нужный кабинет, уже виден. Если поднажать, я успею.

Но на самом повороте я была вынуждена резко затормозить, едва не вписавшись в стену. Даниил Волков стоял прямо у двери. Его широкие плечи были напряжены, в глазах читалось какое-то дикое беспокойство, а волосы выглядели чуть более растрёпанными, чем тот «творческий беспорядок», над которым он наверняка колдует перед зеркалом каждое утро. Увидев меня, он выпрямился, и я заметила, как на его шее дернулся кадык.

Я замялась. Он что… ждал меня? Зачем? Каждый нерв в моём теле натянулся, когда наши взгляды встретились в пустом коридоре. Это была какая-то лихорадочная немая дуэль.

Я заставила себя сдвинуться с места, потому что меньше всего на свете мне хотелось добавить в список своих проблем ещё и отработку после уроков. Я добежала до двери ровно в тот момент, когда прозвенел звонок. Глядя строго перед собой, я проскользнула внутрь, демонстративно его игнорируя.

Миновав Глеба, который тут же расплылся в какой-то слизкой ухмылке, я быстро заняла своё место. Регина демонстративно посмотрела сквозь меня, сосредоточившись на своём парне, который зашёл следом. Я невольно заметила багровое пятно у основания её шеи — «метку Демона». От этого зрелища желудок предательски скрутило. У него есть девушка, боже мой. Это делает всё произошедшее ещё более мерзким.

Даниил с шумом бросил рюкзак на пол за моей спиной, но я едва слышала этот звук из-за грохота собственного сердца. Стыд, раскаяние, вина — теперь к этому коктейлю добавилось ещё и унижение от того, что я чуть не опоздала.

Я ждала, что Алла Михайловна сейчас обрушит на нас свой гнев, но, к моему удивлению, она сразу начала лекцию. Может, слухи о её суровости преувеличены? Желание обернуться и посмотреть, о чём думает Даниил, было почти непреодолимым, но инстинкт самосохранения, и те жалкие ошметки достоинства, что у меня остались, победили.

При этой мысли в памяти снова вспыхнул Даниил. Его твердый пресс под моими пальцами, потемневшие глаза, то, как он хмурился, когда я на мгновение открыла глаза в самом разгаре поцелуя. Но ярче всего я помнила его жар. Эту ярость, пульсирующую под кожей, то, как он вжимал меня в шкафчики, требуя подчинения всем своим телом…

Я заёрзала на стуле, чувствуя, как лицо заливает краска. Кого я обманываю? Какое достоинство? Если от него и оставалась хоть одна ниточка, я только что сама её перерезала.

Весь урок меня подташнивало, и я не слышала ни слова из того, что говорила Розанова, пока наконец не прозвенел звонок, обещавший спасение… — Адамова, Волков. Задержитесь, пожалуйста.

Я застыла на полпути к двери, сердце рухнуло куда-то в район пяток. Я не шевелилась, пока класс не опустел. Только тогда я рискнула взглянуть на Даниила. Вид у него был по-настоящему убийственный. Настолько суровый, что мне показалось — его день проходит ещё хуже моего. Я-то вчера предала сестру, а он предал нечто гораздо более важное для него: своё «наследие» и собственное «я». Он позволил себе опуститься до поцелуя со мной, с пустым местом. С изгоем. Хотя нет, пустое место — это нейтрально. А я для «Олимпа» — чудовище. И он со мной зажимался. Должно быть, это его знатно коробит.

Алла Михайловна Розанова была миниатюрной женщиной с копной рыжеватых волос и очками в пол-лица. Из-за её роста её легко было недооценить, но это была бы фатальная ошибка. Степень в МГУ, куча публикаций — она была настоящим бриллиантом в короне нашей академии. И характер у неё был кремнёвый.

Она смерила нас обоих тяжёлым взглядом.

— Я полагаю, вы оба в курсе моих правил насчёт опозданий. Я замялась, едва слышно ответив: — Нулевая терпимость.

Даниил промолчал.

— Моё время стоит дорого. Если я могу приходить вовремя, продираясь через пробки этого Богом забытого города и успевая забросить двоих детей в школу, то и вы, господа мажоры, вполне способны выкатить свои холёные тушки из постелей и пройти два квартала от общежития.

Я сглотнула ком в горле: — Да, Алла Михайловна. Извините.

Её взгляд переместился на Даниила. Его челюсть напряглась, но он всё же выдавил: — Да, Алла Михайловна.

— Две недели отработок, — сказала она, утыкаясь в бумаги. — После уроков.

У меня челюсть отвисла. Две недели?!

На лице Даниила ярость сменилась похожим шоком. Он быстро взял себя в руки: — При всём уважении, Алла Михайловна, у меня курс физиотерапии, а со следующей недели начинаются тренировки по плаванию.

Она поправила очки и посмотрела на меня: — А у тебя?

— У меня дополнительные занятия в библиотеке и… — я замялась, — тоже плавание.

— Прекрасно. Значит, субботние отработки. Два часа каждую субботу в течение пяти недель. — Она улыбнулась улыбкой женщины, которая прекрасно понимает, насколько нам это не нравится, но также знает, что мы не в том положении, чтобы качать права.

Очевидно, она плохо знала Даниила Волкова.

— Пять недель по субботам?! — он буквально задохнулся от возмущения. — И что мы будем делать?

— Будете помогать Семёнычу или коменданту. Он найдёт вам занятие.

— В смысле… вдвоём? — выпалил Даниил.

Она моргнула: — Вы вместе опоздали. Вместе будете и отрабатывать.

— Но… — начал он.

— Это было просто совпадение! — выпалила я. — Случайность!

— Переживёте. — Она сложила бумаги в стопку. — Я не собираюсь придумывать два разных наказания только потому, что иду навстречу вашему расписанию. — Она кивнула на дверь. — Свободны. Идите, пока не опоздали на следующий урок.

Это было окончательное «пошли вон», и даже Даниил не рискнул спорить. Вцепившись в лямку рюкзака, я последовала за ним из кабинета. Все мои мысли о том, что он, возможно, ждал меня перед уроком, рассыпались в прах. Исключено. Не после того, как он отреагировал на перспективу провести время со мной в субботу.

Чувство было взаимным.

Регина, ждавшая его в коридоре, тут же вцепилась в его руку. Она оттащила его в нишу за витриной с кубками, думая, что их не видно.

— Ну что? — спросила она. — Сильно влетело?

— Пять недель, — голос Даниила так и сквозил яростью. — Каждое субботнее утро.

— Ого. С этой… Адамовой?

Я замерла, прижавшись спиной к стене так, чтобы видеть их отражение в стекле витрины. Его улыбка была кривой и саркастичной: — Ага. С ней.

— Кошмар, Данечка. Это же просто двойное наказание — торчать рядом с такой крысой. Он запустил руку в волосы, на его челюсти снова заходили желваки.

— Регин, я не хочу об этом говорить.

— Ну, я просто имею в виду, что она вечно строит тебе козни…

— Регина! — Его голос стал низким и пугающе твердым. — Я сказал: я не хочу, блин, об этом говорить! Закрыли тему.

На её лице отразилась обида.

— Боже, ладно. Я просто хотела посочувствовать. Столько свободного времени в компании этой стервы…

— Я же провожу время с тобой, разве нет? — огрызнулся он. Вот это было больно. Даже мне стало не по себе.

Обида Регины исчезла так же быстро, как и появилась. Она прижалась к его груди, поглаживая ладонью: — Слушай, ты в последнее время сам не свой. Весь такой напряжённый, холодный… На Хэллоуин вон вообще рано спать ушёл. Я же знаю, как помочь тебе расслабиться, если ты только позволишь…

Он посмотрел на неё сверху вниз, и в моём животе что-то неприятно ёкнуло. Отвращение? Брезгливость? Я не стала дожидаться, пока эти чувства оформятся во что-то конкретное, и уж тем более не собиралась выяснять, каким именно способом Регина собирается помогать ему «расслабляться».

***

К моему огромному удивлению, когда я прихожу в столовую, Денис уже сидит за столом и вовсю уплетает гору макарон.

— Господи, Еся, ты видела эту женщину на раздаче? Она просто святая! — Денис восторженно замахал вилкой. — Сказала, что мне нужно «нагулять жирок на костях», и положила двойную порцию. Если бы моё сердце не было уже занято другой, я бы прямо тут встал на одно колено и сделал ей предложение.

Я невольно улыбнулась, чувствуя, как часть напряжения сползает с моих плеч.

— Да, тётя Люба — мировая женщина. Имей в виду: если будешь ей улыбаться, она начнёт подкидывать тебе лишнюю порцию десерта. Денис замер с открытым ртом, и в его глазах зажегся фанатичный огонь.

— Да. О да. Считай, что я уже начал операцию по её обольщению.

Я повесила рюкзак на спинку стула и скользнула взглядом по залу. Яркий блонд Регины сразу бросился в глаза — они с Даниилом сидели совсем рядом, и её рука по-хозяйски покоилась на его бедре. Я внимательно присмотрелась к его лицу: те резкие, злые морщинки, которые я видела утром, разгладились. Видимо, она всё-таки помогла ему «расслабиться». Фу, какая гадость. Аж зубы заломило.

— Это кто? — спросил Денис, проследив за моим взглядом.

— Кто именно? — Я поспешно уткнулась в свою тарелку.

 — Та кукла, за которой ты шпионишь. — Он кивнул в их сторону. — Блондинка.

Я издала короткий, неубедительный смешок: — Я за ней не шпионю. Больно надо.

Денис состроил лицо в духе «рассказывай это кому-нибудь другому».

— Ладно-ладно, сделай вид, что я поверил, и просто просвети новичка. Кто это такие? Кто все эти люди? Выкладывай весь компромат, Еся. В этом «Олимпе» я чувствую себя как в серпентарии без карты.

Я поморщилась: — Я не особо люблю сплетничать.

Трудно любить сплетни, когда большая часть из них — о тебе и твоей семье. В драматических сериалах в такие моменты обычно нагнетают музыку, а главная героиня делает максимально загадочный вид.

Денис закатил глаза: — Если слово «сплетни» тебя так пугает, назови это «инструктажем для новобранца». Мне просто нужна информация, чтобы день прошёл без эксцессов. Кем восхищаться? Кого обходить за версту? Кто с кем встречается, чтобы мне не начистили физиономию за то, что я заговорил не с той цыпочкой?

Я посмотрела на него с явным неодобрением.

— «Цыпочкой»? Серьёзно?

— Сказал и не жалею! — он картинно выпятил грудь.

Денис был другим. Смешным. В «Олимпе» у нас дефицит юмора — здесь в почёте только жестокость и запугивание. Шутки в академии существуют только для того, чтобы унизить, а не развеселить. И по закону подлости, если кто-то смеётся, значит, мишенью стала я. Я прикинула, о чём просит мой новый друг, и решила, что на его месте я бы тоже хотела знать, в какую яму с крокодилами меня занесло.

— Ладно, — я обвела взглядом столовую. — Учеников в «Олимпе» нельзя разделить на простые категории типа «ботаники» или «качки». Тут все умные. У всех есть деньги. Кто-то одарён в науке, кто-то в музыке или спорте. Есть те, кто генетически безупречен в плане внешности… Ну, или те, чьи родители могут оплатить эту безупречность.

Денис понимающе кивнул.

— Пластическая хирургия.

— В точку. У нас в порядке вещей уйти на зимние каникулы с одним носом, а вернуться с другим. — Я мельком глянула на своих холёных одноклассников. — Но самая главная валюта здесь — это власть.

Денис эхом повторил это слово, словно пробуя его на вкус.

 — Власть.

— Эти дети… они на ней помешаны. Их родители — политики, гендиректора, ректоры вузов, члены советов директоров из списка «Форбс», лоббисты… И не забывай про закрытые клубы. Они — часть огромного механизма, который работает веками. И этот механизм признаёт только одно, — я накрутила спагетти на вилку. — Наследие. Родословную. Чистую кровь. Вот что здесь имеет значение.

Он откинулся на спинку стула и внимательно на меня посмотрел.

— Но ты в эту схему почему-то не вписываешься.

Я пожала плечами.

 — Мои родители — часть системы. Я — нет.

Его брови поползли вверх.

— Погоди, а это как работает?

Я решила быть предельно честной — скрывать всё равно бессмысленно.

— Я приёмная. Как и все мои братья и сёстры. Мы живём в правильном доме. У нас правильные родители с правильными карьерами. У нас есть деньги и привилегии. Но у нас нет «той самой» крови.

— Ничего себе… — Денис выглядел по-настоящему ошарашенным. — Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— Ну, тогда эти люди меня точно возненавидят, — заключил он, оглядываясь по сторонам. — У меня мама одиночка. Она психолог. Так что я бедный, незаконнорожденный!

— Ого, ну и наборчик для нашего гадюшника. — Я слегка толкнула его колено своим, давая понять, что я на его стороне. — Похоже, нам придётся держаться вместе.

Он откусил кусок чесночного хлеба и начал медленно жевать.

— Так что там насчёт Блондинки? Где её место в этой пищевой цепочке?

Я закатила глаза: — Её отец — сенатор. Мать — бывшая «Мисс Поволжье». Кстати, грудь у неё натуральная, природа постаралась. Пока никакой пластики. — Я украдкой глянула в сторону их стола. — В остальном она такая же, как и все девчонки в их компании. Я называю их «игрушками Демонов».

Денис поперхнулся хлебом и зашёлся в кашле.

— Прямо как талисман! Мне нравится. А чисто из любопытства: как именно получают статус «игрушки»?

Я вспомнила, как Регина обещала Даниилу помочь расслабиться.

— Слушай, это на уровне грязных сплетен… но все знают, что у каждого «Демона» есть свой тест для потенциальных девушек. Или, ну, игрушек.

Он подался вперёд.

— Тест?

— В основном всё завязано на сексе. Тройнички и всё такое. Но пара тестов звучат чуть менее извращённо.

В памяти вспыхнуло воспоминание. Снежана на кухне, в руках миксер, с которого капает тесто. Это было за две недели до той злосчастной вечеринки.

— Что ты тут устроила? — спросила я, глядя на разгром.

— Пеку пирожные для Марка.

Снежана смотрела на бардак на столе, и её щёки были пунцовыми.

— Либо это сработает, либо я обречена на целую ночь мытья посуды. Время покажет.

Я вскинула бровь.

— Пирожные?

— Ну, — объяснила она, раскладывая тесто по формочкам, — Кира Котова сказала, что Марк обожает сладости. Это вроде как обязательное условие, если хочешь быть его девушкой.

— А какой тест прошла Блондинка? — голос Дениса вернул меня в реальность столовой. Я моргнула, чувствуя, как настроение стремительно портится.

— А, ну её «Демон» известен своим «оральным тестом».

Денис на мгновение застыл с открытым ртом, а потом сделал неопределённый жест рукой.

— Продолжай.

— Говорят, любая девушка, которая на него претендует, должна встать на колени и хорошенько его обслужить. Если ему понравится — можешь оставаться. Если нет… — я просто пожала плечами.

Это одна из причин, почему я до сих пор подозреваю Даниила в том, что случилось со Снежаной. Оральный секс? Я знаю, что в этом нет ничего уникального — он парень, в конце концов. Но это его фирменный стиль демонстрации власти. Способ унизить и обесценить. Я также подозреваю, что он предпочитает именно это, потому что он ленив как чёрт и ему плевать на удовольствие партнёра. Наверное, слишком много усилий для такого величества.

— Я так понимаю, тот тип, в которого она вцепилась мёртвой хваткой — и есть Демон? — Денис бросил сомневающийся взгляд на свой крестик на шее. — Надеюсь, это не считается святотатством.

— Их там несколько. — Я кивнула на главный стол. — Костяк держится вместе, как закрытый клуб. Арсений Ветров — бейсболист. Тимур Тулеев — наш футболист. Он на год младше, но со всеми на короткой ноге. Его лучший друг Максим Сивов загремел в колонию пару лет назад, так что ребята его типа усыновили. Не последнюю роль играет и то, что Кира Котова по нему сохнет. — Я огляделась и нашла глазами симпатичную блондинку двумя классами младше. — А это его сестра, Тая. Она попала в страшную аварию несколько лет назад — по вине того самого Максима — и теперь она самая «защищённая» девушка в академии. С ней лучше не связываться.

— А зачем мне с ней связываться? — Денис нахмурился.

Я пожала плечами. Откуда мне знать, что в голове у этих парней?

— Просто предупреждаю.

— Принято.

— Парень рядом с ним? Это Марк Зверев. — Я с трудом выговорила его имя, до сих пор чувствуя горечь из-за его мимолётного «интереса» к Снежане. — Тоже играет в футбол. Ну и ещё Глеб…

— Ты сейчас сказала: «Глеб»? — Денис прыснул. — Господи, я знаю этого типа по тренировкам. Сначала я подумал, что «Глеб Вилков» — это какая-то шутка. Ну, типа, пафоса столько, будто он минимум граф в пятом поколении.

— Точно? Самое вычурное имя на свете! — Я рассмеялась вместе с ним, впервые за долгое время почувствовав, что меня кто-то понимает.

— Но да, Глеб Вилков — потрясающий пловец. — Видел его в деле, — признал Денис. — Он хорош. Как и Волков.

При упоминании фамилии Даниила мои глаза непроизвольно метнулись к нему. К несчастью, именно в этот момент он смотрел в мою сторону, и наши взгляды встретились. Похоже, «метод релаксации» Регины перестал действовать. Его лицо снова превратилось в каменную маску, челюсти сжаты, глаза сощурены.

Затылок обдало жаром, и я быстро уткнулась в тарелку, заталкивая в рот макароны, чтобы просто дать себе секунду прийти в норму. В длинном-длинном списке причин, по которым я ненавижу Даниила Волкова — а этот список мог бы потягаться по длине с чеком из гипермаркета — эта причина явно в топе. Как один его взгляд умудряется вызвать во мне такую бурю злости, смятения и дикого раздражения? Я не понимала. Но факт оставался фактом. Меня всю буквально колотило.

— Так, этот взгляд… — Денис вовремя остановил руку, чтобы не ткнуть в нашу сторону пальцем. — Этот взгляд что-то да значит. Что между вами происходит?

Я заставила себя проглотить макароны.

— Ничего.

Денис фыркнул.

— Ага, конечно. Прямо так я и поверил.

— Я его ненавижу, — отрезала я. — А он ненавидит меня. Мы вечно вынуждены конкурировать — то в классе, то в бассейне. В этом году мы оба метим в капитаны. Денис откинулся на стуле, скрестил руки на груди и принялся меня изучать. Я уставилась на него в ответ: — Что?

— Слушай, Еся, я знаю, что такое конкуренция. Причём очень хорошо. Я в олимпийском резерве по прыжкам в воду. Там глотки режут и не морщатся. Тот взгляд, которым он тебя наградил? — Он скосил глаза в сторону Даниила. — Это не про конкуренцию. Настоящие соперники отключают эмоции. Там только сухой расчет, мотивация и успех. А тут… тут искрит так, что проводка сейчас сгорит.

Ох, Денис, ты слишком проницателен. Это тебя когда-нибудь погубит.

— Ладно, — сдалась я, тоже скрестив руки. — Он ненавидит меня из-за моего происхождения. Считает всю мою семью и меня лично мусором. Он… — я запнулась, не желая вываливать на него всё сразу, но потом решила, что пустые столы вокруг — отличная гарантия приватности. — У нас есть прошлое. Кое-что очень, очень плохое случилось с моей сестрой в прошлом году, и это его вина. Он позволил своим цепным псам выйти из-под контроля.

Денис, видимо, почувствовал ту боль и мерзость, что скрывались за моими словами, и не стал лезть с расспросами. Вместо этого он открыл пакет с молоком.

— Хорошая новость в том, что он пловец, а я прыгун. Мы не конкуренты. Так что я с радостью возьму на себя часть его ненависти к тебе. Я посмотрела на него с сомнением, но не смогла сдержать улыбку.

— Не думаю, что это так работает, но спасибо.

— Посмотрим. — Он оглянулся на раздачу. — Реально думаешь, я смогу уболтать её на лишний десерт?

Моя улыбка стала ещё шире: — У меня такое чувство, что ты можешь уболтать кого угодно на что угодно.

— Самое время проверить теорию на практике! — Он вскочил и зашагал через весь зал.

Иногда пребывание здесь похоже на ношение огромной сумки, набитой свинцом. Каждый день, каждый урок, каждую ночь. И хотя то, что произошло с Даниилом в раздевалке, увеличило вес моего багажа примерно в миллион раз, появление кого-то, с кем можно просто поговорить — кто понимает тебя, пусть даже поверхностно — сделало эту ношу чуть легче. И это…

Я наблюдала, как Денис, облокотившись на стойку, вовсю очаровывает тётю Любу. И о чудо! Спустя минуту он вернулся с двумя лишними пирожными и сияющей улыбкой на лице. Ну, это уже что-то.

Даниил

Я начал этот чертовски паршивый день идеально чистым, только что из душа, твёрдо решив забыть о Есении Адамовой и её губах. И о её теле. И о том, как её бёдра прижимались к моим, а руки касались моего… Впрочем, проехали.

Очевидно, что нам требовалось одно — финальное и максимально доходчивое — объяснение. Мне нужно было вбить в неё страх божий, чтобы она даже дышать в мою сторону боялась.

Я не горжусь тем, как сбежал из раздевалки в ту ночь. Бегство — это явный признак слабости, а Волков слабости не прощает. По-хорошему, мне следовало взять ситуацию под контроль. Спокойно забрать сумку, в красках обрисовать, что я с ней сделаю, если она хоть пискнет о случившемся, и выйти из спортзала с гордо поднятой головой.

Но в реальности всё вышло через задницу: моя сумка так и осталась в раздевалке, Адамова разгуливает по академии с воображаемой ядерной бомбой, нацеленной на само моё существование, а я провёл всю ночь, занимаясь самовыводом, как какой-то озабоченный малолетка в пубертате. Так дело не пойдёт.

Отец всегда говорил: «Лучшее время, чтобы предотвратить скандал — за пять минут до него. Второе лучшее время — сразу после. Третье — прямо сейчас». Поэтому я подкараулил её перед первым уроком. Я точно знал: когда она будет проскальзывать в класс, коридоры уже опустеют. Само собой, никто не должен был видеть, как я с ней разговариваю. Лишние риски мне не нужны.

План был безупречен, если бы не одно «но». Она опоздала. Нагло, раздражающе и совершенно на неё не похоже. И опоздала именно на тот единственный урок, где за это карают без суда и следствия. Когда я увидел, как она бежит ко мне по пустому коридору, я сразу понял — спала она ещё меньше моего. Под её покрасневшими глазами залегли тёмные тени, а длинные волосы были скручены в какой-то нелепый узел, который уже начал рассыпаться и смешно подпрыгивал при каждом её шаге. Расстёгнутая толстовка сползла с одного плеча, удерживаемая только лямкой тяжёлого рюкзака.

Боже, она выглядела просто раздавленной. Как будто поцелуй со мной был чем-то по-настоящему ужасным. Словно это Адамова снизошла до меня в тот вечер. Как будто поцелуй с самым привлекательным и успешным парнем академии — это непосильная ноша. Тошнит от этой драмы.

Так или иначе, из-за её идиотского опоздания мы оба теперь под прицелом. Пять субботних отработок и десять часов в изоляции наедине с ней. Нет, это просто исключено. Теоретически, я мог бы позвонить отцу, и к закату проблема бы решилась. Обычно так и бывает. Но сейчас я и так у него в немилости после последних косяков. Меньше всего мне хочется давать ему новый повод для разочарования в «единственном наследнике».

Придётся разбираться с комендантом самому. Неужели так трудно уговорить его рассадить нас по разным комнатам? Но есть проблема посерьёзнее. Есения успела подружиться с новеньким — тем самым прыгуном из Заречья, которого взяли по квоте. Он сидит с ней уже второй день подряд, и последние пятнадцать минут она явно «вводила его в курс дела». Мне, в общем-то, плевать на него, но меня бесит, что они оба уже не раз косились в мою сторону. Я прямо-таки слышу её шепот у себя в голове: как она врёт ему, приукрашивает и во всех подробностях расписывает то, что произошло между нами в раздевалке.

— Дань, может, прогуляемся к озеру перед следующим уроком? — прошептала Регина, поглаживая моё бедро. Эта девчонка… никак от неё не отделаться. Весь день липнет ко мне как банный лист. Она что-то знает? Откуда ей знать? Честно говоря, я сам её нашёл утром, после той удручающей ночи. Мне нужно было вернуть уверенность в себе, переключить мозги. Поэтому я зажал её за главным корпусом и несколько минут старательно целовал в шею, оставляя ту самую «метку». Это была попытка стабилизироваться — притвориться, что всё в норме.

И да, ладно. Я достаточно мужик, чтобы признать это. Я хотел, чтобы Адамова это увидела.

Теперь же я чувствовал только глухое раздражение. Мои утренние нежности лишь распалили интерес Регины, а это последнее, что мне сейчас нужно. Я осторожно взял её за запястье и убрал её руку. Моя натянутая улыбка вряд ли смягчила отказ.

— Мне нужно зайти в… э-э… библиотеку. Кое-что забрать.

Лицо Регины, только что вытянувшееся от обиды, мгновенно просияло.

— Я с тобой! Сейчас только вещи соберу.

Я бросил умоляющий взгляд на Киру Котову. Она у них тут вроде «королевы-матери». Сейчас она с Тимуром, но мы встречались в девятом классе. Это была катастрофа — мы с Кирой слишком похожи. Но зато она знает, как держать этих девиц в узде.

— Регина, — подала голос Кира, её зелёные глаза холодно сверкнули, — сходи со мной в дамскую комнату. Мне нужен тампон. Парни за столом синхронно застонали. Никто не хочет слушать про такие подробности, именно поэтому она это и сказала. Я едва заметно кивнул Кире в знак благодарности.

— Хорошо, — Регина быстро подхватила сумку. Она боится Киру больше, чем меня. — Увидимся позже?

— Возможно. У меня куча дел на сегодня.

Схватив рюкзак, я пулей вылетел из столовой, пока она не передумала.

Минуту я бесцельно слонялся по коридору, соображая, как поступить. Ни одна живая душа не должна узнать правду. Я слишком хорошо знаю, как в «Олимпе» разносятся сплетни — быстрее, чем хламидиоз в борделе. Весело, пока в процессе, но потом чертовски больно лечить последствия.

Заметив небольшую каморку для инвентаря в главном холле, я нырнул туда, приоткрыл дверь и замер. Сердце колотилось в ушах — странный прилив адреналина. Страх? Тревога? Что-то взвинтило меня до предела, и когда я увидел, как она выходит из столовой, прощаясь с новеньким, это чувство накрыло меня с головой. На её лицо снова вернулась эта невозмутимая маска, как шоры у лошади, чтобы не отвлекаться на окружающих. О, Еся, «Олимп» — не то место, где стоит расслабляться.

Как только она поравнялась с каморкой, я высунул руку, схватил её за локоть и буквально втащил внутрь. Дверь закрылась с угрожающим щелчком. Я прислонился к ней спиной, перекрывая путь к отступлению.

— Что за… — её синие глаза округлились от испуга. — Волков, ты серьёзно?!

— Тссс! — Я прижал ладонь к её губам. Они были тёплыми, влажными и припухлыми. Я тут же отдёрнул руку, словно обжёгся, и брезгливо вытер ладонь о джинсы. — Замолкни.

— Сам замолкни! — Она огляделась, осознавая, где мы находимся, и нахмурилась. — Господи, ты что, опять собираешься на меня напасть?

— Напасть? — Теперь настала моя очередь выпучивать глаза. — Я на тебя не нападал.

— Ты набросился на меня в раздевалке! — прошипела она.

— Ой, да пошла ты, — я презрительно сверху вниз посмотрел на неё. — Я не первый, кому пришлось пойти на крайние меры, чтобы ты наконец заткнулась. — Я прищурился. — И давай не будем забывать ту часть, где ты с энтузиазмом ответила на поцелуй.

У неё буквально челюсть отвисла.

— Ты держал меня этими своими… этими… — её взгляд метнулся к моим рукам, которые я изо всех сил старался не пустить в ход, чтобы не придушить её, — медвежьими лапами! У меня не было выбора!

Я издал издевательский смешок.

— Какая избирательная память. Тебе стоит записаться в кружок видеомонтажа, отлично режешь реальность. Вспомни, как я тебя отпустил. Ты могла уйти в любой момент. Но осталась.

Она замерла, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Слова явно закончились, и было очевидно, что в этом раунде победа за мной. Я самодовольно ухмыльнулся. Но тут в её глазах вспыхнул опасный огонёк, а верхняя губа презрительно дернулась.

— У тебя он встал, Волков. Я это чувствовала.

Эта информация повисла в тесном пространстве каморки, как невыносимо вонючий запах, который невозможно игнорировать.

— И что с того? — я равнодушно пожал плечами. — Я парень, так бывает. Если у меня не встаёт, когда я целую девчонку, значит, кто-то из нас двоих сломан.

— То есть я должна быть польщена тем, что ты тёрся об меня, как озабоченный пёс? — фыркнула она.

— Слушай, даже не надейся. Не льсти себе. Я живу в общежитии с кучей парней, Адамова. Нас может возбудить даже мокрая тряпка. — Я смерил её взглядом с головы до ног. — В тебе нет ничего особенного.

— Да? А в тебе, значит, есть? — Она окончательно завелась: глаза стальные, спина прямая, ноздри раздуваются. Совсем как героиня сериала перед тем, как влепить пощёчину главному герою. — Возможно, то, что ты так эффективно лишил меня нормального человеческого общения, сделало твой мерзкий рот «привлекательным» на те пять секунд, что ты его навязывал. Но поверь мне, это не победа. — Она оглядела меня с тем же презрением, что и я её. — Ты отвратителен.

— А ты — стерва, — огрызнулся я.

— А ты — социопат! — кипятилась она. — И я заранее прошу прощения у сообщества настоящих социопатов за это сравнение! — Она рыкнула, запуская руки в свои растрёпанные волосы. — Чего ты на самом деле хочешь, Волков? Зачем ты затащил меня сюда?

Я смотрел на неё: щёки пылают от ярости, грудь тяжело вздымается… И мне потребовалось мучительно много времени, чтобы вспомнить, зачем я вообще это сделал.

— Я так и думала, — ответила она на моё молчание. — Ты просто снова издеваешься надо мной. Она двинулась к выходу, что мгновенно вернуло меня в реальность.

— Мне нужно было поговорить с тобой! — выпалил я, едва не схватив её за руку. — Чтобы прояснить одну вещь.

Она скрестила руки на груди.

— Какую?

— То, что произошло вчера… — Я не стал её держать, но наклонился ближе, глядя прямо в глаза. — Если ты кому-нибудь расскажешь, хотя бы этому новенькому…

— То, что? Сделаешь мою жизнь невыносимой? Перестанешь со мной разговаривать? Ой, погоди, я знаю — ты убедишь всю академию игнорировать меня и превратишь в изгоя. — Она закатила глаза. — Поверь мне, Волков, тебе не стоит переживать, что я кому-то расскажу о нашей «близости». Знаю, тебе трудно это представить, но для меня это куда более постыдно, чем для тебя.

Мой смех прозвучал почти истерично.

— Ну да, конечно.

— Ты думаешь, я шучу?

Когда наши взгляды встретились, я увидел, как горько она усмехнулась.

— Вчерашний вечер был самым унизительным моментом в моей жизни. И не только потому, что ты меня поцеловал, а потому что… — Она запнулась и отвела взгляд. — Ладно, хочешь правду? Я ответила тебе. Ты дал мне шанс уйти, а я осталась. — Она выглядела такой же потерянной и сбитой с толку, какой я чувствовал себя весь день. — И я даже не понимаю почему. Я сама себя сейчас не узнаю, ты хоть представляешь, каково это? Я не просто унизилась, я предала всё, во что верю. Включая свою семью. — Она сглотнула и снова посмотрела на меня. — Поверь, я меньше всего на свете хочу, чтобы кто-то узнал об этом. Этот секрет уйдёт со мной в могилу.

Это была целая тирада — полная жалости к себе и заблуждений. Ну и ладно. Пусть внушает себе что угодно.

— Идёт. Главное, чтобы так оно и оставалось.

С этими словами я первым вышел из каморки, не позволив ей снова уйти красиво. Это было мелочно и по-детски. Но Есения Адамова всегда действовала на меня иррационально, хочу я это признавать или нет. Те времена давно прошли, всё изменилось. Эта девчонка — настоящий криптонит. Она — идеальный способ окончательно пустить под откос мой и без того хреновый выпускной год. Одно я знаю точно: я не позволю ей стать причиной моего краха. Я сделаю так, что она сбежит из «Олимпа» гораздо раньше.