Держите фармацевта! или Лавка в захолустье

Все вымышлено. Любые совпадения случайны.

— Я не потерплю убогую поганку в своем доме, — долетело до края моего сознания угрожающее рычание. — Не хочешь уходить по-хорошему — во тьме сгинешь! Ты слышишь меня?

Я вздрогнула и попыталась удержать тонкую ниточку сознания, но она оказалась слишком эфемерной и рассыпалась сама собой. Так и не успев ничего понять, я опять провалилась в небытие.

Назойливое жужжание проникло в мозг и заставило разлепить веки.

Вместо холодного белого свечения медицинской лампы в глаза ударили желтые лучи, льющиеся из лампочки накаливания. Мощной, ватт этак на 500. Последний раз я такую видела лет пятнадцать назад, у деда на чердаке.

В глазах зарябило, а щеку лизнуло жаром, и я, пытаясь увернуться от непрошеного тепла, заерзала как уж на сковородке. Но пошевелиться оказалось непростой задачей. Все тело застыло, как если бы я пролежала несколько часов в одной позе.

Рывок — и локоть уткнулся в холодный металл. В стороне что-то громыхнуло, а мне на голову посыпалась пыль вперемешку с паутиной.

— Апчхи! Апчхи! — вслед за грудной клеткой мое тело неловко дернулось, а в голове зазвенело, словно она была чугунная.

Чихание прозвучало странно. Раньше так громко, даже с небольшим эхом, я не чихала.

«Надеюсь, это не побочный эффект от наведения красоты», — сокрушенно хмыкнула я и, теперь уже с опаской, дернула пятой точкой. Осторожничала не зря: удобного стоматологического кресла подо мной тоже не обнаружилось.

Что происходит? Где я?

И я сконцентрировалась на жужжании, которое сопровождалось легким движением воздуха около лица. Шире приоткрыла веки и уставилась на источник звука.

Желто-черное полосатое брюшко мелькнуло у самых ресниц. И я взмахнула ладонью, собираясь отогнать насекомое повышенной опасности.

— Не трожь! — взревел над моей головой незнакомый мужик, и в его голосе прозвучали истерические нотки. — Очухалась на мою голову, дура!

Но я лишь поморщилась от звуковой волны, ударившей по ушам, и продолжила преследовать насекомое, которое теперь норовило запутаться в волосах.

А с хамом, советов которого никто не просил, я потом поговорю. Сейчас важнее не потерять из виду пчелу. Или осу, будь она неладна.

— Цыпа-цыпа-цыпа… — выдавила я из себя, стараясь не думать о том, что со мной будет после укуса.

По задумке, звук своего голоса должен был успокоить. Но его тембр оказался не моим. Надломленным. Хриплым. От этого открытия я забыла, что собиралась придать пчеле ускорение в противоположную от меня сторону, и на мгновение замерла.

— Совсем ку-ку, да? — теперь истеричность в голосе непонятного мужика сменилась на угрозу. — Или ты специально? Чтобы меня из себя вывести?

Вверху загрохотали шаги, а я принялась соображать, что случилось. Не в дурдом же я угодила из кабинета стоматолога?

— Утром я что тебе сказал? — не дожидаясь ответа, продолжил угрожающе рычать неизвестный. — Забыла? Так я напомню.

На целую минуту воцарилась тишина, которую нарушало лишь копошение над головой.

— Это мой дом. И моя лавка. А ты попрошайка бесстыжая! А ну выметайся отсюда подобру-поздорову! — рявкнул он с такой силой, что стены задрожали. — И писульки свои забирай. В сортире пригодятся.

С тихим шуршанием на меня спикировал бумажный свиток, перевязанный коричневой лохматой бечевкой. Я поспешила его поймать, но рука оказалась неловкая, как не своя, и схватила я пальцами воздух. Свиток покатился по полу и вскоре замер у кирпичной стенки.

Кирпичи были красными. Из глины. Раствор, который их скреплял, чуть выступал за плоскость стены и был предсказуемо серым. Пожелтевший свиток лежал на полу и идеально вписывался в цветовую гамму. Пол тоже был серым, местами с охристыми потеками. Я провела пальцами по сырой шероховатой поверхности и сразу узнала текстуру цемента.

Откуда в кабинете стоматолога и моего любимого мужа в одном лице все эти дивные интерьеры, подумать я не успела. Потому что шарканье над головой сменилось заунывным бормотанием.

Захотелось заткнуть уши, а еще лучше — поскорее сбежать от беспокойного незнакомца. Что я и попыталась сделать, забыв про осторожность. И сразу же за это поплатилась: едва я начала приподниматься, боль вспыхнула в правом плече и растеклась по всему телу.

Когда я успела его ушибить?

Пожалуй, решила я, не надо суетиться. И умерила пыл.

Опираясь на здоровую руку, я отползла к стене и привалилась плечом к холодным кирпичам. Голова сразу закружилась, оттого что в нос ударил густой цветочный аромат, перемешанный с дымом.

Может, я на работе и мы горим? Но в этот момент бормотание вредного мужика перешло в завывание и вопрос с работой отпал. Ведь работаю я в аптеке, а не в психбольнице.

На самой высокой ноте завывание оборвалось, а минуту спустя я услышала нечто похожее своим ритмом на забористый рэп.

А потом и вовсе раздался плеск воды. Странный тип, как бы это безумно ни звучало, похоже, решил принять ванну… Но замолчать при этом он и не подумал.

С каждой минутой происходящее все больше походило на дурной сон.

Может, я и в самом деле сплю? Или попала в реанимацию. Говорят, в коме бывают красочные видения…

Мой взгляд остановился на металлической лестнице, и мне захотелось немедленно подняться и выяснить, насколько материален незнакомец, от причитаний которого я уже начинала звереть.

Не теряя времени, я схватилась за перекладину.

Ржавчина царапнула кожу. Я поднесла ладонь к лицу и уставилась на красную каплю, выступившую через небольшой рваный порез. Лизнула, и на языке растекся характерный металлический привкус.

А потом снова прикипела взглядом к руке и принялась рассматривать тонкие белые полоски на коже. Размашистого шрама на суставе большого пальца у меня никогда не было. Как и белесых следов от ожога на указательном.

На незнакомых отметинах странности моей кожи не закончились. Сегодня утром она была бледная как моль — а теперь стала покрыта золотистым южным загаром.

И ногти у меня должны быть совсем другими, чуть ребристыми, требующими повышенного ухода. Я провела подушечками пальцев по овальной ногтевой пластинке. Таких идеальных я ни у кого не видела. Я тряхнула рукой, но видение никуда не исчезло. Все та же загорелая рука с длинными пальцами и овальными ногтями.

На них красиво смотрелся бы лак любой расцветки, — мечтательно повертела я ладонью на свету. И только потом оцепенела от догадки.

А что, если я не сплю? Что, если я умерла и попала в чужое тело?

Я ущипнула себя изо всех сил и едва не вскрикнула от боли, которая оказалась реальнее некуда.

Значит, я и в самом деле умерла? Как? Я стала воскрешать в памяти последние минуты своей обычной жизни, но вспомнила лишь чувство горького сожаления.

Собираясь с мыслями, я прислонилась затылком к холодным кирпичам и на миг закрыла глаза. Но тут же мне пришлось поморщиться от очередного завывания, взорвавшего голову. Определенно, с новыми знакомствами лучше не спешить: вторая смерть за день, теперь от рук спятившего горлопана, — это не то, что мне сейчас надо.

Потому что я очень хотела жить. И если Вселенная решила дать мне второй шанс, я не собиралась его упускать. Ведь вся моя недолгая жизнь прошла мимо. Я не успела познать ни любви, ни счастья материнства, ни принятия от родителей. Я даже кота не успела завести!

А еще в той жизни я часто ошибалась. Не тем людям доверяла и не тех остерегалась.

Единственное, что меня радовало, — это моя работа. Только занимаясь ей, я чувствовала, что живу. А когда встречала выздоровевшего пациента, мое сердце билось быстрее: ведь вот он, результат моего труда.

Наверняка и в этом мире существует немало целебных трав и я смогу продолжить заниматься любимым делом. И я сфокусировалась на дальнем углу, в котором теснились несколько горшков с диковинными растениями.

Их сердцевидные бордовые листья тянулись к земле, а из пазух на длинных цветоножках свисали ни на что не похожие зеленые соцветия. К гадалке не ходи, это из-за них моя голова только что чуть не пошла кругом.

Это целебные растения? Или декоративные? Если бы эта яркая травка была бесполезна, тогда зачем держать ее в подвале и тратить деньги на освещение…

Недоброе предчувствие сжало грудь, противный ком подкатил к горлу.

Лампочка, болтавшаяся на жирном, с широкой шляпкой гвозде, освещала каждый закуток, но все равно подвал выглядел мрачно. И дело было не в низком своде и не в кирпичных стенах, и даже цементный пол был ни при чем.

Дело было в другом. Пока я тут продолжала валяться кулем, что-то изменилось. Сладкий цветочный аромат исчез, и ноздри теперь покалывал запах хвои. Воздух стал густым, он с трудом проникал в легкие, и кислорода мне перестало хватать.

Быстрый взгляд по сторонам вогнал меня в оторопь.

Сквозь кирпичные стены и деревянный свод в подвал просачивались темные щупальца неведомой субстанции, постепенно растворяясь в теплом медовом свете.

Одно из щупалец обвило патрон с лампочкой, словно змея, и направилось в мою сторону. Несколько секунд, и оно оказалось совсем близко. Недолго думая, я взмахнула рукой, но вторженец никак не отреагировал на движение воздуха. Он лизнул пальцы и пополз вверх к плечу.

В оцепенении я смотрела на желеобразный студень, холодящий руку, и не понимала, что мне делать. Уже пора кричать караул или ничего из ряда вон выходящего не происходит?

Над ухом снова раздалось пронзительное жужжание. Я и глазом моргнуть не успела, как приставучая пчелка, суматошно намотав вокруг меня несколько кругов, спикировала в темную субстанцию. И, балансируя как канатоходец, зависла на ее крае.

«Куда ты лезешь», — едва не зарычала я и тряхнула рукой.

Студень всколыхнулся, лизнул прозрачные крылышки, и насекомое стало в нем тонуть, как в водовороте. А через секунду тьма, заполнившая подвал, развеялась без следа.

Я несколько раз моргнула, но пугающие черные щупальца растворились в воздухе, словно их и не было.

Чудеса, да и только!

Вверху опять загрохотало, и на меня снова посыпалась пыль, а люк над головой стал стремительно уменьшаться.

Незнакомцу, наконец, надоело завывать и он решил замуровать меня здесь?

Я неловко встала, дотянулась до свитка и, не теряя времени, ухватилась за несущую часть лестницы. А потом тряхнула ею изо всех сил.

От резкого движения плечо прострелило так сильно, что из глаз посыпались искры, а в голове загудело. Миг спустя через шум в ушах пробились трехэтажные ругательства, усиленные топотом ног.

«Ну вот, разозлила…» — мелькнула трусливая мысль. Но я ее сразу же прогнала прочь. Мне сейчас не до сантиментов. И, ухватившись за перекладину, полезла вверх.

Стоило выбраться в комнату, и мой взгляд прилип к бороде хозяина дома: нестриженая, не видавшая расчески, она вся пошла колтунами и могла оказаться жилищем полчища насекомых. С его прической дела обстояли не лучше: ни воды, ни парикмахера длинные космы, сбившиеся в дреды, не видели много месяцев, если не лет. Отдельные их пакли терялись за драным засаленным воротником безразмерной подпоясанной рубахи.

Впечатлившись неопрятностью своего визави, я не сразу рассмотрела пожелтевшую, испещренную морщинами кожу и сверкающие маниакальным блеском голубые глаза.

— У-у-у, явилась, на мою голову, дура! — от несвежего дыхания незнакомца я едва не оступилась. — А ну проваливай!

И он пружинящей походкой, никак не сочетавшейся с его старческим обликом, направился в сторону внушительных размеров белой двери. Которая, едва он коснулся ручки, открылась со звонким щелчком.

«В заложниках меня здесь держать не планируют». — Мое сердце чуть успокоилось, и я принялась осматриваться.

Я стояла в центре гостиной. Под ногами был добротный деревянный пол, покрытый красной масляной краской. Над головой в черном патроне на кривом проводе висела засиженная мухами лампочка. Такая же, как в подвале, но меньшей мощности. Всего сотка. Два больших окна выходили на забор, по которому лениво шагала кошка. Часть внутренней стены гостиной занимал белый бок печки.

«Здесь, наверное, уютно зимой», — втянула я в себя настоящий деревенский воздух с примесью дыма и нотками чего-то знакомого.

Две двери слева вели в другие комнаты. А в дальнем углу, за аркой с замызганной занавеской, угадывалась кухня. Я подняла голову вверх и удивилась высоте потолков: больше трех метров. Ничего себе!

Даже густые слои паутины, оплетавшие каждый свободный клочок потолка, не могли развеять странное состояние, накрывшее меня с головой. Словно мне десять лет и я приехала погостить к деду с бабушкой в глухую деревню. И я почувствовала, что уголки моих губ приподнимаются.

Но я покосилась по сторонам еще раз, и улыбка сползла с лица, как если бы я попробовала лимон без единой крошки сахара: в каждом из четырех углов гостиной стояло по большому тазу с водой.

С изумлением я уставилась на ближайший, явно алюминиевый. А потом на косматого мужика, застывшего у двери.

— Ритуал проводил, — оскалился он кривыми желтыми зубами. — Душонку твою поганую изгонял.

— Сочувствую, — сморщилась я от усиливающегося неприятного запаха.

— Считаю до трех… — Зрачки его недобро сузились.

— А потом что?

— Кочергой огрею, — произнес он таким будничным тоном, что я сразу поверила.

Ушибы ныли, от подвального воздуха в голове стоял туман. Только кочерги мне сейчас и не хватает!

Я глянула на залитый солнцем двор, зябко поежилась и уняла любопытство: нечего мне здесь высматривать. Лучше поспешить согреться, пока пневмонию не подхватила.

— Мне и в самом деле пора, — вздохнула я. И, стараясь выглядеть уверенной в себе особой, распрямила спину, подняла голову повыше и захромала к выходу.

А в руке продолжала крепко сжимать свиток.

Но когда я прошла мимо застывшего истуканом бородача, мое тело само собой напряглось, как будто раньше я уже ловила от него тумаки. А от запаха помойки, — вот что это был за знакомый аромат! — которым благоухал незнакомец, на миг закружилась голова.

Что ж, ясно-понятно, это в книжках попаданки все в дворцы да в замки попадают, а я угодила в лачугу к тронутому бомжаре. И, поддаваясь легкой истерике, я простужено расхохоталась.

Солнце светило ярко и, казалось, щедро согревало двор. Сорняки под его теплом дружно окружали крыльцо стеной и пробивались по всему участку. Яблони и груши, выпустив маленькие изумрудные листочки с упругими бутонами, уверенно готовились к цветению. Хватало тепла и кошке, которая лежала, вытянувшись на крыльце, и подставляла лучам свой песчаного цвета бок и мордочку. Вот только меня солнце совсем не грело.

Я обняла себя за плечи, но собственные руки-ледышки тепла не добавили. Застегнула на все пуговицы колючую шерстяную кофту, но и она оказалась слабым препятствием для студеного северного ветра.

Пожалуй, в такой одежде пневмония мне гарантирована. Хочешь не хочешь, надо возвращаться.

Еще находясь в доме, я обратила внимание, что около двери на вешалке болталось несколько темных засаленных фуфаек и яркое, цвета сочной весенней травы пальто. Оно казалось для этого дома чужеродным, слишком чистым. Я даже, выходя, чуть не захватила его с собой — не иначе как по старой привычке, присущей прежней хозяйке тела.

«Надо было довериться инстинкту», — вздохнула я и, прикусив губу, переступила порог негостеприимного дома.

В сенях пахло пижмой, валерианой и зверобоем. От любимых травяных запахов в груди защемило, но я не позволила себе предаться унынию по прежней жизни. Добавила решимости в походку и направилась к той самой белой двери, из которой вышла пять минут назад. Дернула ручку и, ожидая поток ругательств, а то и обещанной кочерги, влетела в гостиную. Не глядя по сторонам, метнулась к вешалке, схватила пальто и торопливо его надела.

И, не мешкая, пока не попала на глаза хозяину дома, вернулась во двор. Сильнее сжала свиток, который все еще держала в руке, и довольно улыбнулась растекающемуся в груди теплу. А еще тому, что память тела не подвела. Сидело на мне пальто идеально.

Подушечками пальцев я провела по его чуть заметным продольным швам, отметила идеальные вытачки на груди, коснулась острого уголка воротника. Портниху с таким мастерским кроем даже в моем мире поискать надо. И обошлось бы мне это пальто в круглую сумму. А здесь оно и вовсе стоит как крыло самолета.

Откуда у девицы из подвала такие деньги?

На душе стало тревожно. Конечно, если надо, я умею себя успокоить. И убедить, что все хорошо, даже когда на меня надвигается цунами, я тоже умею. Но сейчас разумнее будет посмотреть правде в глаза: я умерла и попала в новый мир, в котором меня обозвали поганкой и выгнали из дома. И вишенкой на торте мое дорогущее дизайнерское пальто.

Кто я такая? Где в этом мире мой настоящий дом?

Я коснулась фигурных накладных карманов, служивших не по прямому назначению, а элементом декора. Легонько крутанулась на месте, оценивая форму обновки: трапеция. Сомнений быть не может — в провинции так не шьют.

Тогда почему я сбежала от сытой жизни в столице в лачугу к полоумному старику, который грозится кочергой?

Недоброе предчувствие вязким комом подкатило к горлу. Я с трудом проглотила густую слюну и глубоко вдохнула. Пожалуй, вместо того чтобы поддаваться панике, лучше пройтись по округе и собраться с мыслями. Тем более голова на воздухе посвежела и мысли стали шустрыми и в меру ясными.

В задумчивости я прошла по тропинке за угол дома. Поддела ободранным носком туфли камешек и, пытаясь прогнать остатки беспокойства, принюхалась.

Остро пахло влажной землей и дымом.

«Бородачу вместо проведения ритуала с водой следовало печку протопить, всяко больше пользы было бы», — фыркнула я, но развить мысль не успела.

За спиной оглушительно хлопнуло, а по ноге растеклась боль. Охнув, я подскочила на месте и развернулась так резко, что подол пальто наполнился воздухом. Если бы не новая проблема, я бы еще раз восхитилась безупречным кроем своей обновки. Вместо этого я вытаращилась на вытянутые в мою сторону длинные белые шеи с широкими желтыми клювами и черными бусинками глаз.

Гуси!

Заводила, белоснежный упитанный гусак, переваливаясь с лапки на лапку, покачивался на месте и с настойчивостью маньяка настырно тянул клюв к моей ноге. Для пущего устрашения он дергал коротким хвостиком и угрожающе шипел. Эти маневры повторяла за ним вся пернатая свита.

Отскочив на несколько метров, я замахала руками.

— Кыш! Кыш!

Но гуси и не подумали отступать. Они надрывно загоготали и, синхронно пошатываясь, направились в мою сторону.

Пока это только предупреждение, чтобы я покинула их территорию — и отсюда меня прогоняют! — но если стая пойдет в атаку, то легким щипком я не отделаюсь.

Конечно, можно будет схватить нахального гусака за шею и показать ему кузькину мать. Но птичку жалко — да и не факт, что я справлюсь с разъяренным пернатым, — и я, не сводя глаз с боевой компании, попятилась вглубь участка.

И только скрывшись за кустами сирени, я спохватилась, что ушибленное плечо и бедро перестали болеть. Вот что значит невиданная сила шокового состояния. Плохо только, что до него меня довели обыкновенные гуси.

***

Запах дыма усиливался. Он пробрался в легкие, защипал в глазах, да так сильно, что по щекам покатились слезы. Пернатые разбойники тихо гоготали, но преследовать меня не спешили. И я, смахнув слезинки — они ведь из-за дыма? — переключила внимание на округу.

Кислые нотки дыма, осевшие в легких вместе с воздухом, вернули мне концентрацию. От торфа и угля пахнет иначе.

Чем здесь топят печи?

Усиленно принюхиваясь, я отошла от сирени на несколько шагов, и загадка странного запаха раскрылась. В десяти метрах от дома голосистого старика дымилось пепелище. А тропинку, на которой я стояла, припорошило серой золой.

Неторопливо я обошла пожарище и попыталась оценить его размер. Тридцать пять шагов вдоль и пятнадцать поперек. Сгорел большой дом. Его обожженный хребет торчал из-под приплюснутой горки земли и все еще продолжал медленно тлеть.

Что-то было не так.

Я сошла с тропинки и склонилась над отметинами на земле. Длинные следы с едва различимым геометрическим рисунком заставили сердце на секунду остановиться.

«По крайней мере, в этом мире есть машины», — заключила я и удовлетворенно разогнулась. Заметно было, впрочем, и то, что они другие. Определенно, местные любят, чтобы колеса и расстояние между ними было пошире. И довольствуются смазанным, не собирающимся ни в какой узор, рисунком на шинах.

А может, я просто попала в начало века, когда на дорогах только появились первые автомобили? Что, если двигатели здесь паровые, а ездят машины на угле и дровах? И со скоростью 6 километров в час.

Так и не решив, радоваться или грустить по этому поводу, я снова вернула свое внимание пожарищу. И земле, насыпанной поверх черных головешек.

Видимо, пожарные не смогли полностью залить огонь водой, поэтому подогнали бульдозер и закатали еще не сгоревший остов дома в землю.

Солнце лизнуло щеку, и я принялась вертеть головой в поисках тени. Задрала подбородок повыше и едва сдержала дрожь, потому что обнаружила, что сгорел не только дом.

Огромное раскидистое дерево, которое, должно быть, недавно еще наполнялось энергией солнца и влагой земли, обнимало небо своими почерневшими ветвями, на которых не было ни листочка. И от коры остались лишь обугленные ошметки.

Подойти к его хребту, тянущемуся к солнцу и сияющему антрацитом, я не решилась. Рвать сердце, наблюдая, как улетучивается жизнь из тысячелетнего исполина, сейчас было выше моих сил. Но, несмотря на доводы рассудка, дерево было жалко до слез.

Далекий протяжный сигнал разрезал пространство, заглушил горькие мысли. Я замерла на месте.

Не может быть!

Это же…

Это…

Гудок тепловоза!

Значит, в мир я попала цивилизованный и хватит терять время, надо идти к людям. И действовать по ситуации. В конце концов, девица я смелая или как?

Смахнув непрошенные слезы, решительным шагом я направилась к видневшейся в просвете между деревьями рыжей грунтовой дороге.

Отдаленно этот поселок напоминал медвежий уголок, в котором я проводила школьные каникулы. Желтые и зеленые бревенчатые домики с палисадником и колодцем у калитки. Почерневшие от времени деревянные столбы вдоль единственной улицы с провисающими проводами. Густая тимофеевка там, где должны быть тротуары, и могучие липы с березами возле каждой избы. И мутная лужа посреди дороги — ни пройти ни проехать — как признак прошедшего ливня.

— Ах ты лахудра!

Вопль раздался из ниоткуда. На миг он поглотил все звуки вокруг. Оглушенная, я замерла на полушаге и суматошно завертела головой.

— Я тебе сейчас покажу, как чужих мужей уводить!

На мои плечи обрушился смачный шлепок. От следующего, метящего в голову, я увернулась и получила противный удар по шее.

— Никого я не уводила, — прохрипела я себе под нос. И только потом разглядела пожилую женщину, которая коршуном кружила вокруг меня и с утробным визгом размахивала тряпкой.

— Еще и отпирается! Вы только посмотрите на нее! — С удвоенной силой она принялась хлестать тряпкой.

Но я уже пришла в себя, и уходить от ударов разъяренной сельчанки получилось неожиданно легко.

— Не понимаю, о чем вы!

— Не понимает она! А как продать Шурочке приворотное зелье, небось понимала?

— Какой Шурочке?

— Такой же проходимке, как и ты! — вонючие брызги с тряпки попали в глаза, и слезы покатились по лицу. — Мой старый дурень забрал корову и лошадь и обживается теперь с ней. А я ему всю молодость отдала. Все свои лучшие годы. Каждый день ему первое, второе и компот. И на работу к герцогу ссобойку собирала. Ни разу не ушел голодным. И что я получила в ответ?

— Стоп. К какому еще герцогу?

— К нашему. Ты тему не переводи. Я тебе сейчас покажу. К старосте отволоку, а он высшему друиду послание отправит.

Ее пальцы намертво вцепились в мои волосы, и тут до меня дошло, что грозится она всерьез.

— В тюрьме, шелудивая, околеешь. Друид у нас молодой, суровый, на расправу быстрый. Не забалуешь у него, как у старого.

Накручивая мои волосы на кулак, продолжая сыпать проклятиями и орудовать тряпкой, женщина двинулась в сторону лужи. Я мелкими шажками засеменила следом, пообещав себе, что при первой же возможности постригусь покороче.

Надо сказать, холодный душ был бы сейчас в самый раз. А то голова пошла кругом и мне начало казаться, что я схожу с ума. Но на мутную дождевую жижу я не подписывалась.

Я дернулась, и сразу кожа на голове полыхнула болью. Причем такой сильной, как будто с меня уже снимают скальп.

Жаль, конечно, что предыдущая хозяйка этого тела набедокурила и ее проблемы превратились в мои проблемы. Но ради возможности прожить жизнь заново я готова преодолеть все трудности! А раз мне предстоит знакомство с неведомым друидом, нечего быть покорной овечкой и надо поскорей высвободиться. Потому что пальто — единственная моя приличная вещь, в которой не стыдно предстать перед важной особой. В этом поселке я вряд ли найду кислородные отбеливатели, и коричневая грязь на сочном зеленом драпе смотреться будет весьма экстравагантно.

Подумала — и пекучая боль на голове утихла, хотя обманутая селянка с напором бульдозера продолжала двигаться к намеченной цели.

Уворачиваясь от тряпки, которая целилась мне прямо в лицо, я наклонила голову и коснулась носом ее засаленной куртки.

Одежда женщины пахла молоком.

Парным.

И немного картошкой.

Которую в печи варят.

В чугунке.

Вдруг мое тело само догадалось, что надо делать. Ноги подогнулись в коленях, и я нырнула под руку пожилой воительницы. Неожиданно легко выскользнула из цепкого захвата и, оставляя в мозолистой руке нападавшей густой пучок темных волос, отскочила на несколько метров.

На расстоянии сельчанка выглядела иначе.

Пусть ее щеки заливал нездоровый гипертонический румянец, а седые волосы выбились из-под коричневого пухового платка, стало очевидно, что женщина еще в расцвете лет.

Снять бы платок, который ей прибавляет десятка два, привести в порядок загрубевшую от солнца кожу и убрать нездоровую полноту… И никакое приворотное зелье Шурочке бы не помогло!

Она даже не попыталась догнать меня. Лишь, как будто опомнившись, замерла посреди дороги и с укоризной перехватила мой взгляд, отчего в мое сердце впились острые шипы раскаяния.

«Я ни в чем не виновата!» — прошептала я про себя.

«Как бы не так», — наотмашь резанула в ответ совесть.

Сельчанка продолжала ошарашенно озираться. Ее рот беззвучно открывался и закрывался, а руки заходились в дрожи. Я мазнула взглядом по уголкам ее губ, по-старушечьи опущенным вниз, и, не чувствуя под собой ног, попятилась во двор, из которого несколько минут назад с воодушевлением вышла «в люди».

Опомнилась я, когда под ногами заскрипели головешки, а в сжатом кулаке захрустела бумага.

Обойдя по широкой дуге черную оспину пожарища, я не спеша осмотрелась. Ни души. Подошла к раскидистой яблоне, поднырнула под свисающие до земли ветви и прислонилась к ее шероховатому стволу.

Молодые листочки с бутонами не только не пропускали яркие солнечные лучи, но и укрывали меня от любопытных глаз. Отличное место чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. А заодно посмотреть, что же за писульку швырнул в меня голосистый оборванец.

И, распутав ворсистую бечевку, развернула свиток.

На плотной пожелтевшей бумаге чернело несколько строк, выведенных кириллицей. Но явно не современной: в глаза бросились странные закорючки.

«Ять, пси и ижица?» — я скорее догадалась, чем узнала старорусские буквы в этих каракулях.

Но больше, чем несколько незнакомых символов, напрягло меня кое-что другое. Росчерк и неравномерная толщина линий вызвали опасение, что, хоть поезда уже соединяют города и веси, шариковую ручку прогресс в этом мире еще не изобрел. От мысли, что мне придется писать гусиными перьями да чернильницу с собой таскать, по шее пошел холодок.

«Хоть бы моим знаниям нашлось применение», — стряхивая растерянность, дернула я плечом и принялась читать нацарапанные нетвердой рукой и оттого тонкие, местами едва заметные строки.

«Я, Олимпий Ладиславович Гатальский, находясь в здравом уме и трезвой памяти, наказываю!

Хозяйский дом, зельевую лавку со всеми принадлежностями и хозяйственные пристройки отдать в единоличное владение внучке моей Анастасии Гатальской.

Сыну моему Игнату отписываю любимого им Рябчика.

Дочери моей Купаве я шлю проклятья за то, что ушла на свой хлеб и глаза мои ее больше не видели. И десять золотых в старейшем банке герцогства.

Условие для Анастасии. Вступить в наследство моя внучка сможет в единственном и неоспоримом случае: только когда признает право моего сына Игната жить в наследуемом доме до самой его кончины.

В противном случае все мое имущество переходит к наисветлейшему нашему достопочтенному друиду Зиновию и его ученику Элиану, которые по достоинству оценят мой щедрый дар».

Завершала документ слабая подпись и жирная печать.

Сгоревшие пристройки, запущенная изба и лавка — это и есть щедрый дар, который все эти светлые господа смогут оценить по достоинству? Я скептически поджала губы и перечитала послание.

— Значит, опять я Анастасия, — пробормотала я вслух и покатала имя на языке. — Настя, Настасья, Тася. Или Настена, как любил называть меня Жека…

Четыре буквы имени мужа словно ледяными пальцами сжали горло, отчего я принялась хватать ртом воздух. Наваждение не уходило. Оно навязчиво пульсировало черными всполохами, поднимая один и тот же вопрос. Жека, почему?

«Так было надо, Настен», — прозвучало почти как наяву, и я то ли от порыва студеного ветра, то ли от возникшего в голове некогда родного голоса вздрогнула. И как неудержимая, принялась перебирать имена. Лишь бы занять мысли, чтобы в них опять не пробрался он.

Настасья, Наста, Настуся, Туся…

Все не то. Все эти имена не про меня. А что, если…

Ася! Ну конечно, Ася! А в переводе с греческого — «возрожденная».

А сбрендивший горлопан с тазами воды, значит, Игнат. И мне его выгонять нельзя.

Не очень-то и хотелось, передернула я плечами. Я бы сама с радостью сбежала отсюда поскорее, но куда мне идти?

Лучше не поддаваться эмоциям, побольше узнать о мире и о новой себе. А потом начинать все сначала.

И денег накопить. Без них новая жизнь обречена на провал. Вряд ли здесь можно оформить пособие по безработице или, на худой конец, по попаданству.

Солнечный луч пробился через зелень листвы и подсветил еще одно имя на желтой бумаге. Рябчик. Интересно, кто это такой достался Игнату?

Понятно, что эта часть наследства не моя, но мне хотелось быть готовой к любым и особенно к неприятным сюрпризам.

Я еще немного постояла, прислонившись к прохладной коре яблони, потом скрутила свиток в трубочку и перевязала его бечевкой. Засунула поглубже в карман и, собирая волю в кулак — даже смотреть на бородача у меня не было никаких сил, — закрыла глаза.

С каких пор я стала такая пугливая? Ведь последние три года своей юности я провела в интернате для сирот. Там быстро из домашней девочки-ромашки превратилась в колючую, способную постоять за себя акацию.

Тогда почему от одной мысли, что мне придется жить в одном доме с Игнатом, скулы сводит? Он ведь мне не чужой: дядя, выходит. А Купава, значит, моя мать? Кстати, где она? Она сможет почуять подмену и догадаться, что ее дочери больше нет?

— Рябчик, Рябчик, Рябчик, — голос, нарушивший тишину, заставил открыть глаза и сосредоточиться на легком топоте и глухом хлопанье.

Через минуту победное «кукареку» пронзило пространство. И только навалившаяся в этот момент смертельная усталость спасла меня от приступа смеха.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, я вышла из своего укрытия, и сразу мой взгляд приклеился к огненно-рыжему петуху, упитанному сверх меры. Он шустро собирал румяные крошки под ногами Игната и задорным «ко-ко-ко» подзывал курочек из своего гарема. Его ярко-красная шишка кренилась на бок и тряслась в такт движению клюва, а длинные, отливающие зеленым перья хвоста трепетали на ветру.

Мне сразу вспомнился наш с дедом белый безымянный петушок, который точно так же призывал своих курочек на вкуснятину. Только, в отличие от Рябчика, сам он к лакомству не притрагивался — все до последней крошки раздавал своим любимкам. И сколько его бабушка ни пыталась откормить, ничего у нее не получалось.

— Ты? А ну… — новообретенный дядюшка вытаращился на меня, словно увидел привидение. — Проваливай.

— Надоело. Смени пластинку.

От усталости хотелось свалиться прямо на траву и уснуть. Только нельзя мне сейчас спать. Я вдохнула кисловатый дым и чуть поморщилась. Как бы Игнат последний наш с ним дом не спалил, пока я буду отсыпаться после всех потрясений. Поэтому перво-наперво мы с ним поговорим.

Интуиция подсказывала, что как я себя сейчас поставлю, так моя жизнь в этом доме и пойдет. Поэтому я решила время на светские реверансы не тратить и извлекла на свет детдомовские замашки. Неприятно, но неуправляемый выпивоха — вполне повод прибегнуть к тяжелой артиллерии.

— Чего сменить? — собеседник замер на месте, и только сведенные к переносице брови выдавали его обескураженность.

— Заладил одно и то же, говорю. Хватит. Никуда я не уйду. Этот дом мой и лавка моя. — Я вытащила из кармана изрядно помятый свиток и потрясла им в руке. — Ты это прекрасно знаешь. Если не нравится, сам проваливай.

— Ах ты крохоборка поганая! — взвыл оборванец на пол-улицы, и я опять засомневалась в его возрасте. Пусть голос хриплый и надрывный, но стариковским он не казался. — Всего тебе мало!

— Угу, крохоборка, — с мрачной миной подтвердила я и засунула руки в карманы. — Дальше что?

— Изгоню твою душонку, вот увидишь, изгоню!

Позабыв о Рябчике, все еще суетившемся теперь уже с тремя рыжими курочками у его ног, бородач сделал несколько шагов в мою сторону.

— Изгоняй сколько влезет, но… — Прокуренное дыхание, смешанное с запахом давно не чищенных зубов и пропотевшей одежды, заставило меня поморщиться, и произнесла я не то, что собиралась. — Жить отныне будешь по моим правилам, понял?

— У-у-у, девка бесовская свалилась на мою голову, — снова взвыл оборванец. — Чем я Светлому Хранителю Леса не угодил? Чем прогневил его?

— Кому не угодил?

— Ничего святого в тебе не осталось, приблудная, — с выражением безграничной досады махнул он рукой. — Светлый Хранитель нас покинул не навсегда, слышишь? Когда Лес оживет, он вернется и тогда — берегись!

— Непременно. А пока твой Хранитель тебя не слышит, будешь делать то, что я скажу.

Недоброе выражение осунувшегося лица не убедило, что понял меня Игнат правильно. Для надежности надо чем-то его запугать — ведь выпивохи признают только силу — тогда, возможно, мы поладим.

— Не будешь слушаться, темные силы призову. Они оплетут тебя по рукам и ногам черными студенистыми щупальцами и утащат к себе.

Произнесла я тихо и успела подумать, что теперь он точно примет меня за сумасшедшую. Ну и ладно. Лишь бы подчинился.

— Мало тебе, окаянная, всех несчастий, которые свалились на наш род? Пощади… — пронзительно взвыл мой дядюшка и поднял обе руки со сжатыми кулаками над головой.

Его слипшиеся космы выскользнули из-под воротника рубахи и змеиными хвостами скользнули на плечи. Борода тоже выпрямилась и оказалась еще длиннее, чем я думала: некоторые ее клочья доставали до живота. Сам же родственничек, казалось, вот-вот рухнет на колени.

Испугался пустой угрозы? Ну ничего себе! Мои брови взлетели вверх. И, с трудом сохраняя невозмутимость, я озвучила первое требование.

— Будет тебе пощада на сегодня. Но только если ты сменишь одежду и сходишь в баню.

— У-у-у, горе мне, горе, — опустил руки и вцепился в свисающую паклями бороду оборванец. — Где мне, по-твоему, одежду взять?

— В шкафу?

— Святой Хранитель Леса, — опять завывание родственничка всколыхнуло пространство. — Чем я тебя прогневил?

— То есть другой одежды нет?

В ответ бородач затряс головой.

— Ничего нет, Светлым Лесом клянусь, — угодливо закивал он и сложил руки на груди.

— Хорошо, в баню завтра пойдешь, — кивнула я и принялась соображать, где можно раздобыть рубаху со штанами. Новая не нужна. Главное, чтобы чистая и без дыр.

— Бани, если ты, дорогая племянница, забыла, у нас уже нет, — несмело пробурчал он себе под нос.

— Нет бани, и что, теперь грязным ходить и вонять на всю округу?

Может, не все соседи меня в штыки принимают и удастся договориться о помывке? Эх, были бы деньги… Но, судя по облику дома и его бывшего хозяина, здесь и медного грошика не сыскать.

 «Карман — крайне ненадежное место для столь ценной бумаги», — подумала я и повертела свиток в руках. Ведь ничего, кроме захудалого наследства, в этом мире у меня нет. А если что-то и сохранилось с тех времен, когда настоящая Анастасия покупала модное пальто, то я об этом ничего не знаю и вряд ли узнаю.

Да и не нужны мне ее заначки! Я здесь всего час как обживаюсь, и чем больше узнаю, тем меньше мне нравится эта самая Анастасия. Лучше я сама найду способ, как честно денег заработать. Руки есть, голова на месте, работать готова от зари до зари.

Неужели я пропаду? И, пообещав себе поскорее найти для документа более надежное хранилище, я все-таки сунула хрупкую трубочку обратно в карман.

Солнце на небосводе сияло еще высоко, но дел, которые предстояло успеть сделать до наступления темноты, было много. Не глядя на хмурую физиономию моего новообретенного родственника, я вышла в сени. Очутившись в облаке знакомых ароматов, я прошла прямиком к темному чулану, который, как я подозревала, и был их источником.

Распахнула настежь дверь, и дневной свет, разрезая темноту, хлынул на стену передо мной. И я загляделась на крепкие вязанки трав, развешанные на каждом ее свободном пятачке.

Обнаружился здесь и зверобой с мелкими листочками и желтыми цветками. И прутики шалфея, и соцветия-корзинки ромашки. И листья мать-и-мачехи. Я не удержалась и провела ладонью сначала по ярко-зеленой стороне листочка, а потом по ее белесой «изнанке». Даже сухой, лист оправдывал свое название: вверху холодный и теплый внизу.

Неторопливо я прошлась вдоль запасов Олимпия Ладиславовича, и с каждым шагом мое настроение улучшалось. Покойный зельевар дело свое знал и собирал только целебные травы. Если меня одолеет депрессия, или подхвачу бронхит, или навалится еще какая-нибудь напасть, будет чем лечиться.

И пчелки не привиделись же мне под полом?

Сейчас весна — значит, самое время сделать улей. Чтобы, когда молодая пчелиная семья отделится от остального роя и станет искать себе новый дом, мне было что ей предложить.

Тогда у нас с Игнатом будет мед и на случай простуды, и просто к чаю.

И не только мед! Прополис и пчелиный яд… И пчелиные соты для воска.

Размечталась я так сильно, что не только прошла усталость — я даже почувствовала прилив сил. Но время не ждет, и я заставила себя перестать витать в облаках и переключиться на то, что есть здесь и сейчас, — на прекрасный чулан с целебными травами. И я продолжила исследовать его содержимое.

По мою правую руку к бревенчатой стене крепился широкий стеллаж с множеством склянок. Я наугад взяла одну из них и, оставляя след на толстом слое пыли, провела ладонью по притертой крышке.

На миг у меня появилось чувство, что я попала в старинную аптеку. И что сейчас из теней в углу покажется строгий седовласый провизор и поинтересуется, что меня беспокоит.

Я стряхнула наваждение, открыла пузатенькую склянку из темного стекла, и меня едва не закружило в аромате корневища валерианы.

Вот бы найти здесь что-нибудь для бани… Подумала и сразу шикнула на себя. Нечего и надеяться малой кровью решить проблему с помывкой Игната.

Но все равно глаза уже не бесцельно скользили по обнаруженному богатству, а пристально всматривались в этикетки на каждой склянке. Я даже на цыпочки привстала, чтобы ничего не пропустить на верхней полке.

Когда латинские буквы на этикетке сложились в искомое название, я едва не потянулась к глазам, чтобы их протереть. Быть не может! Торопливо сняла с полки склянку и открыла крышку. Ноздри царапнул аромат, напоминающий жасмин. Я вытряхнула на ладонь кусочек корневища и, смочив пальцы слюной, потерла его в руке.

Аромат усилился, а на пальцах ощутилось мыльное скольжение.

Мыльнянка лекарственная, богатая сапонинами. И сейчас они мылятся на моей ладони. Победно улыбнувшись, я обхватила двумя руками тяжелую, до верха заполненную сырьем склянку.

Сейчас на глаз насыплю сто граммов корневищ — хорошо, что запас их большой, — проварю в двух литрах воды — и гель для душа, он же шампунь и жидкое мыло в одном флаконе, готов.

Вышла в сени и обнаружила лохань, стоящую в углу, под маршевой лестницей. Отлично! Будет запасным вариантом на случай отсутствия бани. И, еще больше повеселев, я вошла в гостиную.

За аркой справа, как я и подозревала, размещалась кухня. Бо́льшую ее часть занимала печь. У окна расположился двухстворчатый шкафчик, служивший одновременно столом. На стене висела подставка с рядком глиняных тарелок. Я взяла одну из них и провела подушечками пальцев по неровной темно-коричневой поверхности с выдавленным на ней примитивным рисунком — цветком с пятью лепестками. Осторожно поставила тарелку на место и принялась искать то, за чем явилась.

Одна дверца стола-шкафчика была приоткрыта. Я заглянула внутрь и среди утвари, обсыпанной пылью и паутиной, заметила кастрюлю. Теперь осталось найти, на чем сварить мое зелье, и дело в шляпе!

Привычной мне газовой или электрической плиты предсказуемо не было. В правом углу кухни прислонился к стене стеклянный куб непонятного назначения. А между ним и столом стояла табуретка, на которой теснился небольшой металлический ящичек с конфоркой и бачком.

«Керогаз», — опознала я его с первого взгляда. Тоже неплохо! И я поставила прибор на пол к стенке.

Добыв колодезной воды, я руками — больше так не буду, честно! — раскрошила корневище мыльнянки в алюминиевую миску. И только потом опомнилась, что свое яркое зеленое пальто я так и не сняла.

Пожалуй, надо найти менее маркую повседневную одежду. А нарядную обновку следует приберечь для встречи с друидом.

Почему-то при одном только упоминании этого мужчины мое сердце сжималось, а под кожей растекались ледяные ручейки страха. Сомнений быть не может: Анастасия его боялась. Но отныне я — не она и все ее страхи меня не касаются.

Приободрив себя таким образом, я высыпала в кастрюлю корневища мыльнянки и залила их водой. И только теперь опомнилась, что не проверила самое главное: есть ли в керогазе топливо. Я приоткрыла бачок, и мгновенно меня окутали особенно густые пары керосина, которым благоухал этот старый гаджет.

Я чуть наклонила агрегат, и поверхность горючего засветилась маслянистыми разводами. Опустила крышку, плотно закрывая бачок, и спичками, которые лежали здесь же в основании керогаза, зажгла огонь. И стала дожидаться кипения, чтобы убавить пламя.

Глухие шаги в гостиной заставили насторожиться. Пусть теперь я знала слабое место Игната, но все равно лучше быть начеку.

— Почему, окаянная, тебе в городе не жилось? — вывело меня из задумчивости угрожающее рычание дядюшки. Он прошел вглубь кухни и остановился напротив меня, сидящей на корточках около керогаза.

Ответить мне было нечего, и я молча пожала плечами.

— Что у нас с керосином? В бачке его на дне, — перехватила я инициативу и перевела разговор на более безопасную тему. — И этот стеклянный ящик в углу не слишком ли много места занимает?

— Стеклянный ящик, как ты выразилась… — настороженно произнес дядюшка. — Это самое ценное, что осталось в этом доме. Ясно тебе?

Определенно, я сглупила и спросила не о том. Но слово не воробей, и теперь мне оставалось лишь наблюдать, как щеки Игната заливает алой краской, а его глаза озаряются той самой безуминкой, которую я видела час назад.

— Совсем дурой стала в своих столицах!

Я никак не прокомментировала это заявление. Лишь продолжила поглядывать то на Игната, то на кастрюлю.

— Магия покинула наш дом и поселок, — отчеканил он подрагивающим голосом. — Я каждый восход и каждый закат молюсь Святому Хранителю Леса, чтобы он простил тебя, дуру.

— Ничего не понимаю… — тряхнула я головой, прогоняя недоброе предчувствие. — За что меня прощать?

— Ты, видать, хорошо головой в подвале приложилась, — издевательски процедил Игнат. — Это по твоей милости мы электричеством да керосином перебиваемся.

— Я ничего не делала, — мотнула я головой.

— Да что ты говоришь? Еще скажи, что это не ты, поганка неприкаянная, мне с полчаса назад тьмой угрожала!

И он, словно призывая в свидетели высшие силы, взмахнул руками.

Игнат потоптался немного на кухне и с пробирающим до глубины души вздохом вышел в гостиную. А я с тяжестью на сердце продолжила варить мыльнянку. Потом отключила пламя, сняла кастрюлю с конфорки и поставила ее остывать в угол.

— День добрый! — Дверь со щелчком отворилась, и в гостиную несмело заглянула сухонькая женщина средних лет. — Есть тут кто живой?

Звонкое приветствие коротким эхом разлетелось по гостиной, отчего пустота и заброшенность дома ощутились особенно остро.

— Здравствуйте, — ответила я неожиданной гостье.

Хотя что значит неожиданной? Поселок — это не город. Здесь двери запирать не принято и соседи спокойно ходят друг к другу домой без предупреждения.

— Коровка моя, дурница, захворала. Я ее с зимы из хлева выпустила, а она как заскачет по двору, от радости-то. Как только ноги не переломала!

— Целые ноги — это хорошо, — подбодрила я сельчанку. — И что случилось потом?

— Бедовая она у меня. Шкуру на брюхе располосовала. Кровищи было, ой-ей-ей.

И, выражая всем своим видом нерешительность, женщина замолчала.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Олимпий Ладиславович воду давал особую. Я той водой корову напоила, и не кровила она больше. Может, осталась еще та́я вода?

Надежда, прозвучавшая в ее голосе не оставила бы равнодушным даже циника. Что уж про меня говорить. Тем более я уже успела сообразить, о какой воде идет речь. Но соглашаться не спешила.

— Сколько лет вашей корове?

Как бы мне ни хотелось сделать первый шаг для налаживания отношений с односельчанами, но, если корова после лечения умрет от тромбоза, спасибо мне не скажут. И чем старше животинка, тем выше риск такой смерти.

— Молодая совсем, три года, — сельчанка поправила съехавшую на затылок косынку.

— Хорошо, я приготовлю для нее питье.

— Сколько грошей с меня?

— Нисколько, — покачала я головой и придала себе сокрушенный вид. — Мне нужны штаны и рубаха, можно старые, но чистые и целые. А я взамен вашу коровку буду весь этот год лечить.

— Добро! — кивнула она, и ее маленький подбородок заострился. Кажется, сделка оказалась выгодной для обеих сторон.

Мы вышли во двор. Дядюшка расхаживал вдоль забора. Рубаха на его сутулой спине трепетала на ветру, а сам он нервно теребил бороду. Завидев нас, он выпрямился и с деловым видом продолжил рассматривать забор.

— Совсем Игнат опустился, — вздохнула сельчанка, когда тот скрылся за яблонями. — Я перестала ему денег занимать, так он к Шурочке повадился ходить. Батрачит на нее за выпивку. А я помню его молодым, красивым. Завидный жених был.

Она на минуту замолчала.

— У меня, как Кузьма помер, полный шкаф одежды остался. Приходи, выберешь, чего приглянется.

— Спасибо! — живо отозвалась я.

Мы прошли через калитку и остановились на поселковой дороге.

— Как мне найти ваш дом?

— А что его искать? Вон моя изба, — показала она на синий дом на другой стороне дороги. — Неужто забыла?

Покачав головой, соседка неторопливой походкой направилась через дорогу. А я поймала себя на мысли, что мне нравится этот неспешный уклад жизни, этот воздух и этот поселок.

***

Когда я шарилась по чулану, не обошла вниманием большой черный сундук, часть которого занимали разнообразные склянки. Этикетка хлористого кальция, мелькнувшая среди прочих залежей, всплыла в памяти как нельзя вовремя.

Не мешкая, я влетела в чулан, откинула крышку сундука и выудила из него большой пузырь с белым порошком. Заодно достала равноплечие весы с гирьками.

Я погрузилась в работу, и вскоре были готовы не только три литра питья для буренки, но и отвар ромашки.

Накинув на себя лоснящуюся от грязи и пота куртку Игната, я поспешила к соседке. Та открыла калитку и повела меня в сторону лужайки, на которой стояла понурая корова.

Мы подошли совсем близко, и в нос ударил зловонный запах. Все ее брюхо было в потеках крови, вокруг летали полчища мух.

Корова встрепенулась и повернула голову в нашу сторону. Меня сразу же затопил страх получить копытом в лицо или в грудь. Но она словно поняла, что пришла помощь, и без резких движений подпустила меня к себе, даже хвостом перестала хлестать.

Я смочила в отваре ромашки чистую тряпку и принялась промокать раненую шкуру животного. Пусть ромашка — слабое противовоспалительное, но и она лишней не будет.

— Ну что, Крошка, больше не будешь, как шальная, из хлева выскакивать? — соседка потрепала ее по шее.

Обработав раны, я обратилась к женщине, которая все еще поглаживала свою кормилицу:

— Давайте по пол-литра три раза в день. Можно в ведро с водой наливать, только следите, чтобы она все выпила.

— Знаю-знаю, — закивала она. — И что бы я без тебя делала.

Женщина подняла с травы трехлитровую банку.

— Достойная смена Олимпию Ладиславовичу растет. Так и знай, Настя, я, Матрена, вдова плотника Кузьмы, не верю слухам, и все тут.

— Каким слухам? — мгновенно напряглась я.

— Слухам… про злодея, что в себя темную магию впустил и открыл отсюда портал в Загорье… — замялась на секунду Матрена. — Будто это ты… Не верю! У людей язык без костей, вот они и болтают всякую ерунду.

— Ничего не понимаю, — я схватилась за голову. — Расскажите, что здесь происходит. Я уезжала и все пропустила.

— Полгода назад случилось большое горе. Лес наш любимый, древний магический… стал листья ронять и чахнуть на глазах. Потом магия в накопителях перестала наполняться. Мы от отчаяния и прошение герцогу отправляли, чтобы помог. Ну он магов своих прислал, а толку… Не смогли они нас выручить.

— Дядя говорил про керосин и электричество, — кивнула я.

— Какое там электричество. То есть оно, то нет его.

— Больше никак не пытались вернуть магию?

— Староста ездил к знакомому магу, и тот по секрету сказал, что в нашем селе открылся портал, ведущий в земли загорцев, темных магов. Он вытягивает светлую магию и наполняет нашу низину темной. Его не закрыть. Нам даже предложили отселение, можешь себе такое представить?

— Почему вообще подумали на меня?

— Ни один род, кроме Гатальских, в этих землях магией не владеет. Мы люди простые, а кто зло совершил — маг одаренный. И места он эти знал. Сумел портал спрятать, чтобы его даже маги герцога не нашли.

Я только вздохнула, переваривая новую информацию.

— Настя, ты не переживай. На такое мало кто способен. При всем моем уважении к Олимпию Ладиславовичу… Гатальские — маги средней силы. Жаль, что люди меня не слышат. Никого они не слышат. Заладили, что это внучка Олимпия Ладиславовича сотворила, и все тут.

— Это не я…

— Конечно, не ты, девочка моя. Я же видела, как ты на Крошку смотрела. Глаза у тебя добрые, и сердце теплое, и боль ты чужую понимаешь. А у темных магов сердце мертвое.

Я машинально кивнула, а Матрена направилась к крыльцу.

— Идем, Настя, я отдам тебе вещи Кузьмы. Он у меня в один рост с твоим Игнатом был как раз.

— Зовите меня Асей, — предложила я и перехватила удивленный взгляд Матрены.

— Раньше ты бесилась, когда тебя так называли.

— Многое изменилось, — дернула я плечом и подняла глаза к небу. — Я стала другой.

Гостиная Матрены встретила нас полумраком. Небольшая, с потрепанной бордовой шпалерой на стене, с двумя деревянными лавками и столом. В центре которого стояла вазочка с клубникой, одна пустая чашка да заварочный чайник.

— Вещи в дальней избе, — Матрена сняла галоши и прошла вглубь дома. — Идем.

Я тоже скинула туфли и направилась следом. Сырой пол холодил босые ноги, а в воздухе стоял тяжелый запах сырости. Оно и неудивительно: небольшие оконца в гостиной свет и тепло солнца пропускали неохотно.

Скрипнули дверцы полированного шкафа-купе. Соседка вытащила из его пыльного нутра большой тряпичный узел и положила на диван.

— Это рубахи, — развязывая хвостики покрывала и обнажая стопку одежды, вздохнула она.

А я обратила внимание на руки женщины: сухие, со вздувшимися почерневшими венами и синеватыми ногтями. Пожалуй, надо будет и для нее подобрать зелье из запасов Олимпия Ладиславовича.

Матрена, увлеченная занятием, взяла из стопки голубую с вышивкой рубаху и с нежностью в движениях принялась распрямлять заломы на ткани.

— Эту я на городской ярмарке брала, — пробормотала она едва слышно.

Отложила в мою сторону и потянулась к следующей. Коричневой, с золотистой вышивкой.

— А эту у портного Гаврилы заказывала на именины, тридцать грошей отдала. Кузьма ее только по большим праздникам надевал.

Добавила к синей и потянулась к бежевой рубахе без вышивки.

— А эту Кузьме его сестра подарила. Ты не смотри, что сжелтела она. Теплая, на самые крепкие морозы будет.

Так перебирала она одну за другой рубахи, затем штаны. Вскоре возле меня лежала внушительная стопка вещей. Но обрадуется ли им Игнат, я не знала.

«Лишь бы помылся», — решила я в итоге и повертела головой.

Белые гардины на окнах, диван с тремя подушками и ажурной накидкой, лакированная этажерка с пузатой подушечкой, утыканной иглами… Я скользнула взглядом по углам, и все мои мышцы напряглись сами собой.

В дальнем углу стоял большой стеклянный куб. Такой же, как у Игната на кухне.

Я с шумом выдохнула, встала с дивана и подошла поближе. Провела ладонью по его краям, и мои брови взлетели вверх. Пластины стекла плавно перетекали одна в другую, и если касаться с закрытыми глазами, то не сразу поймешь, где стык.

— Год назад бы мне кто сказал, что источник магии выйдет, а мы все помирать будем медленно… Следом за нашим лесом… — нарушила тишину соседка. — Я б подумала, что это шпион из Загорья смуту наводит.

Она распрямила большое домотканое покрывало. Сложила в его центр рубахи и штаны для Игната. Затем подхватила два хвоста покрывала и связала их узлом. Повторила со свободными хвостами, и перед ней оказался туго завязанный узел.

А я, все еще касаясь пальцами холодного стекла, попыталась осмыслить услышанное.

— Вы хотите сказать, что весь поселок умирает? И вы, и Шурочка, и… я?

— Да, девочка моя, тебе ли не знать. Ты лучше других силу леса чуешь. Все мы от леса зависим, магия его нас пропитала. Она потухнет, и нас не станет. Гатальские на пару лет только остальных переживут…

— Не может быть… Я ведь уезжала и прожила без нашего леса и его магии.

— С нательным-то накопителем можно уезжать хоть за тридевять земель, — печально посмотрела она на меня. — Ты почему его сняла? Я помню, он блищщал у тебя на шее.

Матрена пристально посмотрела мне в глаза. Я видела в них отблеск слез и покорность своей судьбе.

— Ну, не будем тужить! — так и не дождавшись от меня ни слова, неестественно бодрым тоном завершила свою реплику соседка.

Отдала мне узел и дала наказ:

— Пусть носит и ничего не думает. А ежели к Шурочке отнесет, то так и передай, я приду к ней и все свое заберу.

— Непременно передам! — бодро, в тон Матрене ответила я. — К Крошке я завтра загляну.

Домой шла я медленно. Тяжелый узел в руках тянул меня к земле. А рассказ Матрены и вовсе выбил почву из-под ног.

Встала, называется, в шесть утра, чтобы больше дел успеть сделать. Успела, что тут еще скажешь.

Сначала Жека, мой любимый муж, решил, что я ему больше не нужна, и избавился от меня, как от ненужного балласта. А что, открыл клинику на деньги от квартиры, которую мне государство как сироте дало, — и все, свободна, Настена.

Как именно он со мной разделался, я пока не вспомнила.

Но что-то пошло не так, и я не умерла, а попала в тело девицы из странной семейки магов-зельеваров.

Деньги у девицы водились, одно пальтишко чего стоит. Но откуда они?

Мутной работенкой она не брезговала: вон Шурочке какой-то приворотное зелье продала. Но пальто за приворотное зелье не купишь. Значит, была у Насти более денежная работа.

Вопрос какая.

И черные студни-щупальца, что привиделись мне под полом, явно не к добру…

Мое сердце тревожно сжалось.

И это еще не все!

Как оказалось, в этом местечке много столетий рос особый магический лес. Сельчане собирали его магию в специальный накопитель и использовали в быту. И напитывались от нее жизненными силами. В какой-то момент лес стал чахнуть, а магия исчезла.

Казалось бы, в чем проблема, если есть электричество? Чайник на магии заменить электрочайником, и делов-то. Но, как любил говорить Жека, дьявол прячется в деталях.

И детали таковы, что я умерла в одном мире и скоро начну умирать здесь. Чахнуть, как этот лес. А все потому, что тело, в которое я угодила, зависит от магии леса. Нет магии — нет жизни. Даже если я сама маг.

Определенно, не надо было мне вставать сегодня в шесть утра. И замуж за Жеку идти не надо было…

Я вошла во двор и громко окликнула дядю:

— Игнат, Матрена дала тебе одежду. Поэтому, будь добр, возьми лохань, нагрей воду и искупайся. А я пойду по округе похожу.

— А баня?

— Я не стала никого о ней просить. Стесняюсь, — решила сказать как есть. — Мыло в склянке на кухне, лохань под лестницей. Делай, что я сказала. Понял?

— Понял, окаянная твоя душонка, — пробубнил под нос родственник и загремел керогазом. — Только в лес не ходи, дай ему еще немного пожить.

В лес я как раз и собралась. Под тихий шелест листвы нервы успокаиваются сами собой и думается легче. А поразмышлять мне было над чем.

Несмотря на уверения Матрены, что Гатальские — маги средней силы, никаких отголосков магии в себе я не наблюдала. И особой энергии леса не чувствовала.

Может, Матрена все придумала?

Сообщать Игнату, что его наставление лишнее, смысла не было. Назвал бы он меня еще раз «поганкой», «окаянной» и другими ласковыми эпитетами приложил. Оно мне надо?

Поэтому я, ни говоря ни слова, прошла через калитку, специально погромче ею звякнула и направилась к ближайшей окраине поселка. Куда идти дальше, я не знала, но чувствовала, что лес раскинулся на юге.

От окраины меня отделяла всего одна изба, без украшательств на фасаде и палисадника под окном. Миновав ее, я обнаружила, что и забора у соседей нет: оградой участка служили вишневые и сливовые заросли.

Я уже собиралась сойти с тропы — лес виднелся сразу за большим лугом, через дорогу от поселка, — но громогласный окрик заставил замереть на месте и приготовиться к очередному потоку новостей про делишки Насти.

— Ах вы поганцы! Ах вы бездельники!

Пожилой низкорослый мужчина с размаху захлопнул дверцу неказистой машины и походкой разъяренного быка устремился к кустам.

— Ваш обед закончился два часа назад. А ну марш по рыдлёвкам, лоботрясы разэтакие!

Из вишневых кустов послышался шум и недовольное бурчание.

— Быстрее! Я вас ждать не буду. Сейчас герцогу отправлю донесение и уволю к ядреной матери.

— Да идем мы, идем, — реплики, произнесенные заплетающимся языком, утонули в шуршании веток. — Валерьяныч, не серчай, притомились мы.

— В теньке прилегли отдохнуть и задремали… — добавился бубнеж еще одного мужчины.

На миг воцарилась тишина, а потом еще более разъяренный голос Валерьяныча ударил по ушам:

— Притомились? Задремали? А это что такое?

В воздухе характерно звякнуло разбитое стекло, и сразу за ним последовал синхронный вздох работяг.

— Еще раз так отдохнете, уволю с волчьим билетом, — прорычал Валерьяныч. — Только Саню с Матвеем на силос вернул, так эти опять…

Три потрепанные, чуть покачивающиеся фигуры направились к похожему на комбайн агрегату, застывшему на краю поля. Валерьяныч, что-то бормоча себе под нос, запрыгнул в свою машинку-каракатицу, как успела я ее назвать из-за широко расставленных колес, и, заполнив воздух сизым дымом, умчался прочь.

А мне оставалось только пересечь луг. Прохладный ветер забрался под куртку, коснулся кожи, и, только поежившись от холода, я опомнилась, что на мне одна из засаленных курток Игната. Причем грела эта куртка так себе. Возвращаться не хотелось, и я, сильнее запахнув полы, продолжила путь.

Перешла неожиданно выросший на пути мелиоративный канал, прошла десяток метров и вздрогнула от тишины, ударившей по ушам. Меня словно накрыли стеклянным колпаком, через который не проникало ни звука, ни дуновения ветерка.

Припорошенная листвой земля, редкие кустики трав и рассыпанные тут и там горсти семян. И деревья. Исполины с гладкими стволами, тянущиеся в небо.

«Вот ты, значит, какой, магический лес», — вырвалось у меня само собой.

Наклонилась и подняла лист: продолговатый, зеленый, с подсохшими краями и абсолютно сухим черешком. Подняла голову к небу, и безлистные кроны деревьев заставили задержать дыхание.

Матрена права, лес и в самом деле чахнет.

Но, может, это мышление у соседки магическое и магии, на самом деле, никакой нет? А есть заболоченная и закисленная почва…

Я коснулась прижатого к земле тонкого деревца. Приподняла его из-под засохшего валежника, чтобы оно смогло потянуться к солнцу, и отошла на пару шагов.

Пальцы кольнуло от холода, а по всей коже, вызывая щекотку, побежали электрические разряды. В оглушающей тишине по лесной подстилке поползли белесые языки тумана.

— Шли бы вы домой, Анастасия, — раздалось над моим ухом. От неожиданности я едва не подпрыгнула на месте и принялась суматошно озираться по сторонам.

Рядом никого не было. Только туман заполнил все зримое пространство и поднимался все выше, и теперь его молочно-белое полотно поглотило мои колени.

Но мне же не почудилось, здесь кто-то есть. Почему он прячется? Мое сердце хлюпнуло в пятках. Сейчас для полного счастья мне только встречи с маньяком не хватает.

— Вы очень хорошая актриса, Анастасия, но я не верю, — снова раздался холодный бархатистый голос.

Теперь он звучал громче. И я рассмотрела перед собой очертания мужской фигуры, затемненной стволами деревьев. И почувствовала себя зайцем, которого загнали в ловушку.

— Чему не верите? — голос мой прозвучал совсем глухо.

Мужчина подошел ближе, и оказалось, что ростом его природа не обделила. И шириной плеч. Окончательно оценить облик мешал плащ, свисающий с плеч, и накинутый на голову капюшон.

— Не ходите в этот лес, Анастасия. Не принесет он вам добра. Это мое последнее вам предупреждение.

Туман заструился вокруг незнакомца рваными хлопьями, и мне вдруг стало совсем зябко.

— Может, я не жду добра, а сама хочу помочь? — выдавила я из себя, стараясь не стучать зубами.

— Вы? — насмешливые нотки стальными иглами впились в мое сердце.

— Молодые деревца завалены сухим валежником — это по-вашему, правильно? Если лесник не выполняет свою работу, то…

— Издеваетесь?

— Нисколько.

— Лесу вы ничем помочь не можете. В ваших силах не мешать, — сказал и резко развернулся, продемонстрировав прямую спину, гордо поднятую голову и широкий уверенный шаг.

Минута, и силуэт скрылся в тумане.

А я обескураженно прикусила губу. Напрасно. Зубы стукнули от холода, и по подбородку потекла горячая капля крови.

Стоило незнакомцу исчезнуть в лесной чаще, как молочные хлопья тумана пришли в движение. Беспокойной пеной они поднялись к кронам деревьев и закрыли собой небо. На лес опустился сумрак, а моей кожи коснулся легкий порыв ветра.

Тишина рассыпалась на осколки, и лес наполнился привычными звуками: шелестом листьев, нервной переклички птиц. А еще странным свистом. Словно какой-то невидимка стоял рядом и прутом рассекал воздух.

Ветер набрался сил и принялся хватать деревья за ветки, поднимать в воздух лесную подстилку. Пока я с недоумением смотрела по сторонам, он хлестнул меня по щекам и потянулся к волосам.

Нос царапнул запах сырости, прелых листьев и едва уловимый — железа. Тыльной стороной ладони я смахнула капельку крови с подбородка. Но ее металлический запах только усилился.

Словно призывая кого-то невидимого на помощь, деревья натужно заскрипели. А я опять застыла на месте. Потому что никакой шум не мог заглушить жужжание, доносящееся со всех сторон разом. Такое «жу-жу-жу» я уже слышала сегодня под полом. Только сейчас это была не одна маленькая пчелка, а тысячи и тысячи насекомых.

«Это для них я улей собиралась сделать, чтобы чай с медом пить?» — недобро усмехнулась я.

И перед глазами завертелись жуткие картинки моего незавидного будущего, если пчелки меня все же ужалят. Сначала я опухну, а потом… потом начну задыхаться. Конечно, может, у этого тела нет аллергии на пчел, но лучше я это проверю в более безопасных условиях.

И в одно мгновение я сгруппировалась и поняла, что надо делать прямо сейчас.

Бежать.

Как можно скорее. И дальше от этого леса.

Я сорвалась с места и помчалась в обратную сторону. Деревья ветками хлестали по спине, хватали за волосы, корнями преграждали путь. Едва не зарывшись носом в землю от коварной подножки молодого деревца, растянувшегося прямо поперек тропинки, я выскочила на луг.

И сразу зажмурилась от яркого света: день еще только клонился к закату.

Возвращаться домой было рано, и, дойдя до середины луга, я остановилась и решила присмотреться к окружавшей меня зелени. Склонилась к невысокой травке с продолговатыми листочками и выглядывающими из пазух стебля зонтиками бутонов — и узнавание не заставило себя ждать.

Как нарочно, это был он, золототысячник. Тот самый, стоивший мне конфуза во время учебы. Я вызвалась сделать из него гербарий, а потом обошла все поля в деревне — и не нашла ни одного кустика…

Сейчас его удлиненные листочки тянулись к солнцу, а в бутонах проглядывали розовые прожилки. Надо дать ему время напитаться теплом и светом, и можно будет собирать. Для аппетита и от уймы болезней — самое оно.

Еще немного побродив по лугу, под голодное урчание желудка я направилась домой.

Шутка ли, за целый день и крошки не съела!

Встретил меня Игнат на окраине поселка. В синей рубахе, подпоясанной красным поясом и в черных штанах. С покрасневшим лицом и еще влажными волосами и бородой. Рубаха оттеняла его глаза, и выглядели они теперь синими-синими.

— Окаянная, где ты шлындаешь? — едва завидев, ястребом накинулся он на меня.

— Нигде, — вяло огрызнулась я. — Почему спрашиваешь?

— Там тебя Блинцовка дожидается.

— Кто?

— Блинцовка! Ты почему разрешила ей приходить в наш дом? Забыла, что батюшка наш на нее и друиду, и герцогу донесения отправлял? И как она нам отомстила, тоже забыла? — голос Игната перешел на высокие ноты, и я чуть поморщилась.

— Сегодня вечером расскажешь мне, почему ты с ней не поладил, — кивнула я и пошла к калитке.

— Я не поладил? — взвыл дядя на всю округу. — То, что она нас ограбила, потом ее муж Кирилл подрубил наши яблони и полил их керосином, — это, ты называешь, я не поладил? Да ты такая же проходимка, как и она, я батюшке это сотню раз говорил…

— Игнат, давай поговорим потом, — подняла я ладонь вверх и прошла мимо.

Какие были делишки у Насти с Блинцовкой, мне, конечно, было интересно. С одной оговоркой. Слушать про подвиги предыдущей хозяйки этого тела я готова была только после ужина.

Поэтому я быстрым шагом зашла во двор, приветственно кивнула стоявшей у дома женщине и, не думая, что кроется за ее донельзя высокомерной мимикой, направилась к крыльцу.

Все мои мысли вертелись вокруг простокваши и отварной картошки, которые точно должны быть у Игната. Потому что такая простая и вкусная еда есть в каждом сельском доме. Я даже почувствовала их головокружительный аромат, но гостья уже двинулась мне навстречу.

— Настенька, у меня к тебе дело есть, — несмотря на ласковое обращение, в ее голосе звенели металлические нотки.

Она бесцеремонно схватила меня за руку. И с нажимом посмотрела в глаза, отчего мне стало не по себе.

— Неотложное.

После слов Игната звать ее в дом мне совсем не хотелось. Но и принимать его обвинения на веру без доказательств было бы опрометчиво: Блинцовка может оказаться адекватной соседкой, а я по глупости испорчу с ней отношения.

Поэтому, решила я, сначала попытаюсь найти следы подрубки яблонь и сожженные керосином деревья, а потом решу, как мне с ней общаться. А то мало ли что могло привидеться дядюшке во время его возлияний.

— Хорошо, — сдалась я и остановилась у порога. — Давайте поговорим.

— Разговор с глазу на глаз.

И она по-хозяйски направилась в сени, а из них прямиком в гостиную. Едва я захлопнула за собой дверь, как незваная гостья сразу перешла к сути:

— Мне нужна настойка, которую ты давала в прошлый раз.

— Напомните, от чего я вам ее рекомендовала?

Как бы мне ни хотелось скрыть свое неведение, я не рискнула предположить, что за проблемы могут быть у этой цветущей на вид женщины. Гладкая кожа, как после косметолога, которых здесь и в помине нет, минимум морщинок… Если жители поселка медленно угасают, тогда почему она так свежо выглядит?

Я споткнулась о ледяной взгляд и отвела глаза. На целую минуту в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием мухи, бившейся о стекло.

— Настойка не для меня, — процедила она, наконец. — Не думай, ты в обиде не останешься.

А я готова была чертыхнуться. К чему вся эта конспирация?

— Тогда пусть заболевший сам придет, — дернула я плечом и сморщилась от пробравшей боли. — Если не может, я могу к нему домой на минутку забежать.

— Настя, с тобой все хорошо? — Блинцовка поджала губы и заглянула мне в глаза.

— Я сегодня головой и плечом ударилась. Не думала, что после этого будут провалы в памяти, — решила я не делать тайны из утреннего происшествия. Все равно Игнат растреплет под градусом на весь поселок.

— Так бы сразу и сказала, а то я думаю, почему не признаешь меня. Детишки мои совсем озверели. Смотри, что они сегодня сотворили.

И она крутанулась вокруг своей оси, демонстрируя дыру в пальто и надорванный рукав.

— В прошлый раз ты мне сама рецепт составила, чтобы они сонными были и вялыми целый день и не устраивали мне пакостей. Хорошая настойка. Только вчера закончилась и сегодня такой убыток, — раздосадованно покачала она головой, и морщинка пролегла на ее переносице.

— Я говорила, что такие настойки вредные? Детям они вообще противопоказаны.

— Не помню, — скривилась она. — И какое нам дело, вредные они или нет. Дети буйные, их надо утихомирить.

— Сколько их у вас?

— Двенадцать. — И прежде, чем я ошарашенно уставилась на нее, продолжила: — Из столицы прислали донесение, что еще троих на этой неделе привезут. Приготовь мне две большие бутылки настойки. А то никакого терпения не хватает. Беспризорщина, что с них возьмешь!

«Давать детям-сиротам угнетающую сознание настойку… Настя, ну как ты могла!» — чуть не застонала я.

— Что касается денег, то я тебе внеочередные ночные смены поставлю на ближайшие две недели. Как раз наберется на два серебряных.

— Всё-таки я сильно стукнулась, забыла даже, куда устроилась.

— Ну «устроилась» — это громко сказано. Мы с тобой на днях договорились, что ты занимаешь ставку лекаря в детском доме, поглядываешь за этим отребьем и помогаешь мне их утихомиривать.

Когда же я услышу хорошие новости? И я стала торопливо соображать, как не вызвать подозрений, но при этом отраву Блинцовке не дать.

— Тут такое дело… — замялась я. — У меня сырье закончилось, то самое. Олимпий Ладиславович много не заготовил, и вот…

— Да, знаю, твой дед не любил такие зелья и даже грудничкам, чтобы лучше спали, их не продавал. Щепетильный дюже был. Хорошо, ты не такая. Найди сырье, и поскорее!

— Я постараюсь, — кивнула я.

Блинцовка натянуто улыбнулась и была такова. А я обессиленно хлопнулась на стул и приложила руку к голове, готовой расколоться от боли.

Назначить детям… Тьфу! Настя, ты пробила дно.

Мои щеки вспыхнули огнем. Аппетит пропал. Сама мысль о еде отзывалась подступающей к горлу тошнотой. Внутри прокатилась дрожь, руки и ноги затряслись.

Не в силах усидеть на месте, я вскочила со стула и под надрывный стук сердца направилась в чулан. От одного невольного взгляда в его дальний угол меня передернуло: розовые лучи солнца высветили сухие стебли, о которых пришлось соврать гостье. Я потянулась в другую сторону и быстро отыскала грубо измельченный пустырник.

Но, чтобы успокоить нервы, одного его было мало, так что вдобавок я вытащила из чулана маленький пакет с плодами боярышника.

Пока я возилась с керогазом, дрожь в руках стихла, но сердце продолжало надрываться в груди. В ступке растерла сырье, залила его кипятком и едва дождалась, пока отвар настоится. Процедила и сделала один глоток.

Горький напиток царапнул горло и заставил поморщиться. Но я выпила еще немного, прежде чем убрать отвар подальше. Потому что, какие бы проблемы ни сыпались мне на голову, важнее всего сохранять спокойствие.