Дерьмовые новости, детектив Блэк

По городу грёз прокатилась волна нелепых смертей. Самоубийства. В своих же кроватях. Мужчины. От двадцати пяти и до состояния полной потери эрекции. Богаты. Кто-то — бессовестно, кто-то — внезапно. Женаты. Или имели подружку. Все дамы наперебой уверяли, что с вечера всё было в порядке: ласки и секс, глупая болтовня, вино и закуски — опционально, сигареты — самые обычные, ничего запрещённого, никаких ссор и дрязг. А утром на той половине постели женщины обнаруживали хладные трупы — весьма иронично, на мой придирчивый взгляд. Наблюдать за этим по заметкам в газетах было весьма забавно, пока не коснулось меня. Но обо всём по порядку.

Выходные должны были наступить завтра. Первые за эти проклятые полгода, полные расследований, угроз и погонь, сотен чёрных, как ночь, кофе, тысячи изжёванных фильтров и проглоченных кубометров дыма, а ещё бесконечного потока людей, которые ни на миг не хотели заткнуться. Я довёл все дела до конца и уже был готов сорваться если не в отпуск, то на короткие выходные на три ближайших дня, когда позвонили двое. Не сразу. Один за другим. Будем честны: один за другой.

— Это детектив Блэк? — прощебетал в трубку женский голос.

— Да, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что, не зная мою фамилию, невозможно дозвониться в агентство и не попросить лично меня через секретаршу, злющую, как ротвейлер, страшную, как беспорядки в городе в ночь Нового Числогода, и трепетно хранящую тайны конторы, словно ничего ценнее в её жизни не было.

— Меня зовут Лилия Спайс. И мне кажется, за мной началась охота.

— Вам уже тридцать пять? — не поверил я, ведь голосок сквозь помехи и щёлканье в аппарате звучал почти что по-детски.

— О, нет! Меньше! Что вы?! Но... Меня преследуют. Я боюсь! Я вас уверяю! Вы не могли бы...

Её голос заглушили звуки оркестра: дрянная труба, визгливая флейта... барабаны весьма недурны. Следом раздались грохот сшибаемых бутылок, стук бильярда и смех. Мда-уж, звонить в детективное агентство среди рабочего дня из питейного заведения — малость глупо и не способствует установлению контакта с тем, у кого просишь помощи.

Я заскучал и заглянул в полупустую пачку — на вечер хватит. Сегодня точно не до дыма в и без того саднящих лёгких.

— Простите, я просто на работе, тут не поговорить, — это вернулась моя собеседница. Судя по гулкому звуку, она закрыла трубку ладонью.

Послышался стук опускаемой в аппарат монетки. Телефонистка бесцветным голосом произнесла:

— Разговор будет продолжен ещё на минуту.

Я не стал тратить время и прямо спросил:

— Лилия Спайс, у вас безлимит на убийства?

Раздался грохот и связь прервалась. Я подержал трубку у уха, дожидаясь фразы телефонистки, что пора бы освободить линию, но вместо этого услышал:

— Детектив Блэк, вам звонок со внутреннего номера. Желаете принять?

— Ты ещё спрашиваешь, Мэг?

Из безжизненного перестука внутри проводов раздался смешок телефонистки. Когда она так усмехалась, я всегда представлял её миниатюрной, красивой и очень соблазнительной, даже предлагал встретиться пару раз, но всё время не получалось. Обычно я был не прочь с ней поболтать, это заменяло мне исповеди в церкви Числобога в круглые даты, но последний день перед долгожданными выходными отбивал желание задерживаться в конторе дольше нужного. Щёлкнуло в трубке, переводя на новый звонок.

— Баггс, — раздался рык шефа, и я тут же закурил — этот старый хрен никогда не звонил по пустякам, — и, конечно, услышал самое неприятное: — Спустись в холодную, живо! Судя по справкам, с новым жмуриком ты был знаком.

Трубка полетела на рычаг. Я сдёрнул с вешалки шляпу и плащ, облачаясь на ходу, и помчался по узким коридорам и лестницам через агентство, управление служителей порядка под нами, через подземный переход, где вечно травили крыс и насиловали задержанных шлюх, прямиком в морг.

С крошкой Чапменом мы сошлись на службе под Марджабегом, потом тряслись на горных перевалах в Зистоволе и лежали на нейтральной территории в лазарете Шен-О-Чолонг, когда эти нелюди даже обезболивающее не могли нормально вколоть, не то что сделать полноценную операцию. Мало из наших тогда покинули это гиблое место на своих двоих. Нам повезло. А крошка Чапмен успел отличиться не только тем, что выжил, но ещё и недюжинной удалью в постелях всех окрестных сестричек, и, по слухам, добился в этом сомнительной славы. Женщины вились за ним и утверждали, что «крошкой» мы звали его только из зависти. Порой женщины удивляют меня способностью зрить в корень, даже если держат его во рту, хотя в остальное время прикидываются весьма несведущими особами.

И теперь крошка Чапмен лежал передо мной в морге. Мёртвый. От собственных рук... Мои пальцы коснулись его жетона, такого же, как у меня, но полегчавшего на полтора грамма. Крепко спаянный стержень с ребристой передней стороной, под которой прятался циферблат, снизу выдвигалась капсула с ядом и, не зная код, невозможно было её достать. Потому и сомнений, что крошка Чапмен сделал это своими руками, не оставалось. После ухода жены я и сам едва останавливался, чтобы не ввести код, но всё же были неоконченные дела и не только, да и смотреть, как цифры перекрываются чёрными крестами, не особо хотелось. Но почему это сделал он? Почему присоединился к глупой череде смертей? К тому же старый товарищ не был женат, его привезли из отеля любви. Но это я узнал не сразу. А сейчас просто глядел на раздетое тело, на проклятые кресты на загорелой, но посеревшей в посмертии коже.

У самоубийц всегда так: цифры на коже, которые означают количество доступных убийств и количество уже совершённых, перечёркиваются, будто тюремной татуировкой, чёрными крестами. Вот это нелицеприятное зрелище меня и отваживало каждый раз от бессмысленной кончины. И сейчас я смотрел на количество смертей на правой руке своего старого товарища. Забери меня Числобог, если память меня подводит: они нисколько не поменялись с нашей последней встречи! Мои же числа оказались за ушами — их положение всегда лотерея, но есть в этом некий сарказм судьбы, — и я их прятал под волосами, а теперь под полями шляпы. В любом случае увидеть их мог лишь через зеркало. И теперь, глядя на цифры на руке крошки Чапмена, я с неприязнью вспоминал, что мои за пролетевшие годы увеличились вдвое. До выбора лимита осталось двое. Да, самоубийство не в счёт.

Крошка Чапмен, жить бы тебе да жить. Нет, я не плачу. Это всё дождь за окном, и дым разъедал глаза от невозможности открыть узкую форточку под потолком.

Мы переговорили с шефом, и я постыдно сбежал. Да, Числобог забери!, это не моя компетенция! Но... Товарищ же... Вот же дерьмо на твою седую башку, детектив Блэк!

Форменный плащ внезапно стал мне постыл и тесен. В нём отчего-то стало труднее дышать, и, даже если расстегнуть его полностью на этом промозглом ветру, казалось, будто тугой воротник душил меня. И я запрокидывал голову, силясь вдохнуть, а дождь неизменно застилал глаза. Я бежал. Бежал прочь. Прочь от старины Чапмена, от шефа, от звонков и людей, чего-то вечно жаждущих от меня. Я бежал домой, где никому не был нужен, где меня никто не ждал.

Но я ошибся. Ждали меня. Под дверью торчало письмо. Лёгкие, как леска на шее утопленника, буквы, безупречная, как кровеносная система, вязь букв. Бывшая жена. С-с-сука! Да, конверт подписала она. Благо, я не имел привычки выбрасывать, не распечатав. Внутри было письмо от сына и фотокарточка: мой мальчик вырос и заимел подружку. Они отлично смотрелись на ступенях университета юридического дела. Да, этот парень с глазами начальника жены и моим любопытным носом однажды станет знаменитым и завидно богатым — мне таким никогда уже не быть. Хотя вот почерк его почти не изменился за эти годы: тот же безумный танец и стремление раздуть каждую букву на манер эга сильных мира сего. Люблю, горжусь!

«Отец. Я выбрал. Поздравь меня! Двадцать. Всё, как ты и советовал. Представь, там же, где у тебя — за ушами! Ма говорит, что я точно твой сын. Да что она понимает, глупая курица?! Я даже не сомневался! Приглашаю тебя отметить моё совершенночислие в «Лазурную гладь» послезавтра в час трикстера. Я буду со своей девушкой и с другом. Приходи тоже не один, если есть с кем. Люблю тебя, отец! Буду рад увидеться! И подарков не надо. Ты, главное, приходи!»

Это было приятно. По суду я не мог видеться с ним до его совершенночислия, считал, зачёркивал на календарях каждый день, ожидая сегодняшней даты, когда моему мальчику исполнилось двадцать, когда жрецы Числобога пришли к нему, чтобы услышать число. Число людей, которых мой маленький сынишка с некогда розовыми пяточками, который зачёрпывал в унитазе воду, играя в кукольный домик с дочками соседки, который тащил домой с улицы ежей и ужей, вызывая у матери вопли ужаса, а от меня за каждый вопль получая монету, людей, которых ему предстоит безвозмездно убить. Я надеюсь, что эта «глупая курица» не озлобила моего малыша, что он остался единственным светлым лучиком в этом мире дыма, разврата и хаоса. Даже если он кого-то убьёт, вряд ли выберет лимит до конца. И, я надеюсь, он не такой, как его папаша.

Я прижал пальцы к числам за ушами, ощущая их выпуклые контуры: пятьдесят и сорок восемь. Там, на службе, у нас были специальные карточки, которые давали безлимит. А по возвращению — всё. Не за родину, не по приказу, а по собственной воле в мирном городе я лишил окружающий хаос целых сорока восьми человек. Паршиво осознавать себя с такими «заслугами». Но это наш проклятый, прогнивший мир. По велению Числобога мы как-то выживаем в нём и далеко не каждый мог найти защиту, особенно те, у кого безлимит, чья жизнь будет так или иначе оборвана в тридцать пять лет. Феерия охоты, когда весь город превращался в одну голодную пасть, когда предавали даже мёртвые и родные, особенно родные. Вот же дерьмовый мир! Я вспомнил щебетанье в трубке — Лилия Спайс — и решил, если вновь позвонит, я возьмусь за неё, так и быть.

Газеты укоризненно смотрели на меня заголовками о волне самоубийств, но сейчас мне было откровенно плевать. Слишком долгий и нервный день. Слишком долгожданные выходные. Я был больше не в силах сопротивляться и отдался неспешному течению предвыходного вечера после столь бурного дня. Я принял душ, побрился, переоделся, взял пальто, перчатки и шляпу, бутылочку «Аммо-ла-верде», которое было ровесником моей уважаемой ба, и отправился в багровый сумрак тумана на улицы, куда приличным людям вход воспрещён. Сегодня я не хотел быть приличным. Сегодня я хотел только её.

Я встретил её там, где ожидал. Не роковая женщина — падшая. Но она была лучшим мастером в своём ремесле в этой половине города. Однако сейчас находилась в расстроенных чувствах, так я и узнал, что мы с крошкой Чапменом в грусти и радости припадали к одному источнику.

После часа невнятного секса она дала мне визитку. Стащила её вместе с деньгами у моего товарища, когда на утро поняла, что тот мёртв. «Лазурная гладь» — значилось на карточке и приписка: «Свободным мужчинам вход воспрещён». Любопытно. Дважды за день я читаю название, которое не слышал ни разу за жизнь. На обратной стороне — адрес, которого так не доставало в письме сына. Неужели мой мальчик был так уверен, что я знаток всех злачных мест в этой помойке? Лестно и немного горько от этого. И как же он сам нашёл это место? Мелкий паршивец! Люблю.

Ждать до послезавтра не было сил. Я вернулся домой, надел обручальную серьгу и спустился в гараж. В моей жизни было всего две сильных влюблённости: бывшая жена, которая забрала сына и ушла к своему начальнику, и восхитительная «Дуана-Черрита» тридцать второго года, чей чёрный кожаный салон, хромированные диски и сто семьдесят пять лошадок под юбкой каждый раз вгоняли меня в краску, стоило только вставить ключ зажигания в замок. А как она рычала на поворотах!..

Да, я давно не пользовался авто, но «Лазурная гладь» находилась за городом, да и, судя по золотому напылению на визитке, место было весьма статусное. Следовало выглядеть как все там — холёным и при деньгах. Пришлось вновь сменить плащ и шляпу, для вида прицепил меховой воротник, чтобы не так бросались числа в глаза. Напомадил волосы, надел часы с непрактичным белым ремешком из замши и такие же туфли. В этом барахле я когда-то женился. Удивительно, но оно мне всё ещё впору, хотя точно знаю, что бывшая жена в своё свадебное платье сейчас бы и одной ногой не влезла.

Дорога обещала быть долгой. Моя девочка имела откидную крышу, что весьма шло мне на пользу, не давая стухнуть в салоне во всём этом облачении. Костюм-тройка и плащ с меховым воротником, шляпа и перчатки, нижнее бельё и шейный платок, туфли и носки на подтяжках — как же душно выглядеть богатеем! Непрактично и дорого! Пришлось заехать в банк, чтобы снять часть накопившихся отпускных, тратить особо не собирался, но кто знает эти заповедные места, которые мне неведомы.

«Лазурная гладь» была белым особняком в три этажа, построенная в стиле третьего сошествия жрецов Числобога — все эти округлые по низу стрельчатые арки и двери, непрактично широкие коридоры с тонкими, по форме напоминающими рёбра, колоннами, всегда наводили на меня тоску. То ли дело стиль четвёртого сошествия! Каждый сантиметр служит людям, всё продумано до мелочей, а бесполезные провалы окон заменены узкими горизонтальными щелями! Вот это восторг! Вот это использование жилых и нежилых площадей! Ну что ж, придётся на пару вечеров смириться с помпезной роскошью этого заведения. Оно, между прочим, стояло на берегу горного озера, тем самым получило один процент к моей симпатии. Я ведь и планировал на выходных выбраться на природу, посидеть с удочкой, поохотиться на грибы, поесть ягод с куста — всяко лучше, чем всасывать дым и кофе!

Вереница дорогих машин и портье ждали меня на подъездной дороге. Вместо фонарей горели факелы, что придавало архитектуре третьего сошествия вид как на фресках в церкви Числобога — таинственный и немного мрачный. Портье кивнул на мою обручальную серьгу, улыбнулся визитке и проводил в зал. Где я влюбился в третий раз.

Она сидела за круглым столиком у сцены и пила коктейль. Она поднимала брови при виде каждого вошедшего мужчины, и я не остался обделён этим приветствием. Красное платье стекало на тонких бретелях с её тела, лежало бархатно-кровавой лужей на полу, вызывая у меня страстное желание обвести его мелом и погрузить руки глубоко под него. Губы в цвет платья изгибались в улыбке. Коктейль голубой дугой поднимался по трубочке, серые глаза под чёрными ресницами смотрели бы мне в душу, если бы та ещё оставалась с такими-то числами, но я знал, что эта роковая женщина одним взглядом оценила мой гардероб и примерное содержимое кошелька, когда я заказал стейк на углях, «Сливу-мокаччо» со льдом и стакан «Пурпура с солью», который официант рекомендовал, как напиток дня. Вкусно. Мало. Дорого.

На сцене разминались музыканты. Труба паршивила. Флейта напоминала будильник. Виолончель и скрипку даже не трогали, видимо, опасаясь крови из ушей немногочисленных гостей. Барабаны спасали обстановку. Паренёк с длинными волосами и одетый как завсегдатай притонов выбивал лёгкий и приятный ритм, под который двигались все в зале. Я прислушался. Барабаны и вправду спасали.

Я спросил у официанта, можно ли позвонить отсюда, и меня проводили в соседний зал, где стояли бильярд и бар. Неужели? Работа, ты — злая сука! Почему ты не хочешь меня отпустить хоть ненадолго?

Трубка была холодной и пахла розой. Я коснулся её и произнёс имя девушки, чей щебет на фоне звуков вокруг сейчас звучал в ушах:

— Лилия Спайс...

— Это я. А вы кто?

Кровь бархатным колоколом поднималась от пола, стягиваясь ремешком на бесстыдно тонкой талии, на лифе с вытачками; бретели, как резаные раны, истекали платьем по белой коже. Жемчужные бусы на тонкой длинной шее. Багровые губы раздвинулись в улыбке. Серые глаза в чёрных ресницах смотрели прямо на меня.

Она пахла порочной розой и была на расстоянии ладони. Так прекрасна, что захотелось либо сбежать, либо взять её на ближайшем бильярдном столе сию же минуту.

— Вы... Детектив Блэк? — щебет понизился до дурманящей хрипотцы, локон выбился из причёски и упал на глаза, томный взгляд проскользил по мне и остановился пониже брючного ремня.

Любопытно, почему в тот оплаченный час я не был так крепок, как сейчас?

— Мне пора выступать. Спасибо, что приехали. Загляните после ко мне в гримёрку. Буду рада поговорить, если вы желаете... — она сделала паузу, провела пальцами с чёрными ногтями по уголкам рта, убирая чуть потёкшую помаду, кончила: — взяться за меня.

— Раз уж я здесь... — начал было, но безуспешно. Эта роковая женщина коснулась пальцами со следами помады моих губ, развернулась и ушла.

Дверь в уборную обнаружилась рядом с телефоном. Салфетки с ароматом ели, большие и мягкие, пришлись впору. Когда я вышел спустя каких-то пять минут, Лилия Спайс пела. Она пела только для меня. Зала, погружённая в полумрак, тонкий луч света в район декольте и на лицо, блеск жемчуга... Я знал, что она смотрит лишь на меня, ведь иначе быть не могло. После того, что случилось, её взгляд испепелял меня, даже если хорошенькая головка была повёрнута в сторону.

Барабаны старались не одни. Остальные музыканты тоже вкладывали все силы. Но голос Лилии был похож на сошествие жрецов Числобога, когда разверзались небеса и каждый был поцелован каплями света в крошечных сферах дождя. Но только всё для меня!

Ширмы, установленные между столами, не давали увидеть других мужчин, но Лилия со сцены могла их видеть. Нет, я ни капельки не ревновал, но знал, что теперь эта женщина моя! Она нашла меня и позвала, чтобы я мог владеть ею. Она позволила это и, чем ближе песня была к финалу, тем крепче, в том числе в своём убеждении, становился я.

Когда песня закончилась, я подозвал официанта и велел проводить в гримёрку. Расторопный парень улыбнулся и кивнул. Коридоры, отделанные бархатом, были заполнены томными обнажёнными женщинами, лежащими на диванах и пуфиках, но я почти не глядел по сторонам и шёл вперёд. К единственной двери, за которой меня ждала любовь.

Я распахнул дверь и вошёл. За столиком перед зеркалом в тяжёлой раме в обрамлении десятков свечей сидела она, ко мне спиной, и пудрила носик, по крайней мере кончик его был белым. Я встал за ней, положил руки на обнажённые плечи, сдвинув бретели вниз. Она смотрела на меня через зеркало. Глаза были чёрными от огромных зрачков.

— Вы пришли, детектив Блэк, — хрипло сказала она.

Вместо ответа я коснулся её спины своей промежностью. Ткань брюк зашелестела по ткани платья. Всего несколько слоёв — снять. Стул был вертящимся, я развернул Лилию к себе, она потянулась к ремню.

— Пудра... — начал я, готовый кончить.

— Не пудра, — улыбнулась она, облизнулась.

Ремень расстегнулся с тихим щёлчком. Затем дело за пуговицами на брюках, пиджаке и жилете. Рубашку она приподняла и принялась за дело.

— М, аромат ели — обожаю! А ты хорош, — сказала она, сглотнув.

— Женщины зрят в корень, — снисходительно поощрил я, расцепляя руки на её затылке. — Мне нужно больше.

— Ты нравишься мне. Я хочу, чтобы ты был моим...

— Это ты будешь моей!

Я потянул её за волосы, чтобы провести по губам, оставить на красной помаде последние белые капли. Она вобрала их в себя и простонала:

— Да! Но не сегодня. Завтра. Я хочу, чтобы сегодня ночью ты занимался любовью, но не со мной, а с другой женщиной. И в это же время представлял меня.

— К чему это?

— Это вызывает во мне горячее желание, — прошептала она и потёрлась щекой о ещё вполне бодрого меня. — Я люблю, когда от мужчин пахнет чужой женщиной. Ты ведь был с кем-то сегодня до меня?

Я с трудом выцарапал из памяти всё произошедшее за день, признался, вспомнив не слишком впечатляющую попытку:

— Да.

— Я почувствовала. Ты пахнешь так, как мне нравится.

— Тогда почему не сейчас?

— Ты знаешь почему, — в голосе прозвучало ехидство.
А я подумал, что эта стерва знала о моей неудаче. Это охладило пыл. Я неспешно застегнулся и отвернул её от себя.

— А как же угрозы, преследования? Какие числа? Я могу сделать что-то сейчас?

— Я не знаю кто это, но постоянно чувствую на себе враждебные взгляды, — пожала она плечами и развернула маленький конверт.

— К чему это? — недовольно спросил я, не раз видя, чем кончалось подобное.

— Так я смогу прийти к тебе во сне.

— Я буду ждать.

Не оглядываясь, она протянула руку и огладила меня пониже ремня. Я был возбуждён, но недостаточно, чтобы сейчас продолжить. Да и какая разница: потерпеть день-полдня и эта женщина достанется мне. Я умел терпеть.

Женщин в бархатном чреве коридора стало больше. Они распаляли фантазию своими действиями, звуками и недостаточной одетостью. Я прошёл через них и зал к телефону.

— Мэг, ты здесь?

Она усмехнулась:

— Детектив Блэк?

— Скажи свой адрес! — Мой голос был хриплым, настойчивым.

— Квартал первого сошествия, улица Чёрных Роз дом тридцать восемь... Детектив Блэк.

— Я знаю, где это. Спускайся через час.

«Дуана-Черрита» несла меня навстречу ночи, после которой счастье неминуемо. Я думал лишь об этом горячем алом ротике, о порочном запахе роз, о пальцах, ловко расстёгивающих ремень и пуговицы. Я ощущал прикосновения кожей и подставлял ночному ветру лицо.

Мэг и вправду оказалась хорошенькой, но, по сравнению с Лилией, недостаточно. Загородный парк стал нашей спальней. Откинутая крыша авто — балдахином вокруг нашей кожаной кровати. Загорелые тонкие ноги обнимали меня. Где-то там, подо мной, утопало в рыжей лавине волос курносое лицо, из бледных губ доносились роскошные стоны. Но я видел и слышал лишь Лилию Спайс.

Когда я вколачивался в это хрупкое тело, когда она захлёбывалась своим «Ещё и ещё!», я увидел, как Лилия коснулась меня, провела рукой по моей обнажённой груди, проникла внутрь и извлекла сердце. Я ничего не почувствовал из этого, пик наслаждения должен был наступить с секунды на секунду. Я видел, как белые зубки впились в моё сердце, а алый шлейф платья растёкся ещё больше. И в этот момент я испытал наслаждение. Лилия приникла к моим губам, забирая весь воздух и прошептала:

— Теперь ты мой.

И я понял, что она солгала. Мои силы истекли к ней, покинув тело. Больше не будет горячих ночей и свободы движений. Я упал сверху на Мэг бесполезным мешком. Ничего во мне даже не двинулось, всё, что было живое, отмерло. Теперь я знал, что было с крошкой Чапменом… слишком поздно.

— Скажи число, — прошептала Лилия. Она была Мэг, она была и другим образом, и сидела в моей голове, в теле, лишь по её воле я мог шевелиться.

— Пять, четыре, восемь, один, девять...

Я увидел, как руки мои поднялись к цепочке на шее, та запуталась в напомаженных волосах и шейном платке, но пальцы отодвинули ребристую крышечку и ввели код. Капсула с ядом скользнула в ладонь, затем в рот. Я проглотил.

— Кто ты, Лилия Спайс? — только успел прошептать я, чувствуя, как числа за ушами перекрыли выпуклые узоры в форме крестов.

— Я — Числобог. И я так устала ждать, когда вы, что следуете всем глупым правилам, перебьёте друг друга, — прошептала она и оседлала меня, всё же сдержав обещание. На белых бёдрах с внутренней стороны чернели знаки: бесконечность и длинное, семизначное. Последняя цифра в нём выросла на единицу перед тем, как я закрыл глаза в последний раз. Это дело не будет доведено до конца — какая жалость.
* * *

— Отец, как жаль, что мы так и не встретились. Очень жаль. А я тебе вот кофе принёс, твой шеф сказал, что ты... Нет, я не плачу, это всё дождь. Смотри, отец, он размывает кофе, будто ты его пьёшь... Отец... Знаешь, я расстался со своей девушкой. Я встретил незабываемую женщину и полюбил по-настоящему. Как жаль, что я не могу тебя с ней познакомить. Она потрясающая! Тебе бы понравилась. Она, кстати, работает певицей в том баре, куда я тебя приглашал. Зовут — Лилия Спайс.