Десерт для него

Когда за тобой присылают чёрный «Мерседес» с водителем, ты начинаешь подозревать, что это не просто собеседование. А когда машина сворачивает к кирпичному поместью в глубине еловой рощи, становится ясно: твой наниматель некто таинственный. Не дом, а настоящая крепость.

В описании вакансии сказано, что пользоваться телефоном на территории поместья нельзя. Поэтому, как только я выхожу из машины, отдаю мобильный охраннику. Надеюсь, это не ловушка какого-то маньяка. 

Тревоги быстро покидают мою голову: для такого изощрённого плана похищения, вероятнее, выбрали бы какую-нибудь модель или актрису, а не меня. 

Дубовая дверь поместья распахивается, и я вхожу в слабоосвещённый холл. До потолков при всём желании не достать, а дверные проёмы такие широкие, что даже мне впору почувствовать себя Дюймовочкой. 

— Проходите направо. Собеседование пройдёт в гостиной, — меня встречает щуплый парень в жилетке и брюках. Он больше походит на портье, но представляется личным ассистентом Ярослава Кирилловича.

— Как вас зовут? — я следую за парнем по коридору к гостиной.

— Стас. Вы присаживайтесь, Ярослав Кириллович к нам скоро присоединится.

Я оглядываю гостиную: тёмные цвета, декор из дерева. Помещение соединено с обеденной зоной. 

Между диваном и журнальным столиком так мало места, что я с трудом умещаю ноги. Приходится завернуть их в подобие узла, отчего дышать становится тяжелее. 

Юбка карандаш слегка задирается. Как же неудобно. Стас, к моему удивлению, не уходит, а суетится рядом. 

Он ставит на журнальный столик серебристый ноутбук, открывает его и вводит какой-то пароль.

— Вы простите, у нас всё по протоколу. Я сейчас открою приложение, и вы начнёте видеозвонок.

— Звонок?

Если собеседование онлайн, то зачем мне было тащиться в такую даль и надевать юбку? Куда проще было бы выйти на связь из дома. Хотя отчасти я рада. Возможный наниматель увидит только верхнюю половину тела, а дурацкие ноги останутся вне кадра. 

— Ярослав Кириллович мало кого к себе подпускает, предпочитает так общаться со всеми сотрудниками, кроме меня.

— Только у вас есть доступ к его телу? — глупо шучу я, но Стас без улыбки кивает.

Он настраивает видеоконференцию и делает шаг назад. Экран ноутбука гаснет на секунду, а затем камера переключается на меня.

Руки тянутся пригладить распушившиеся рыжие пряди, а холодные ладони не помогают унять румянец на щеках. Я придвигаюсь к экрану чуть ближе: ещё эти дурацкие веснушки. Их даже через экран видно.

— Может, мы уже начнём собеседование? — раздаётся металлический голос из динамика.

Я отшатываюсь от экрана так резко, что ноутбук чуть не падает с колен, но в последний момент мне удаётся его удержать.

Ярослав Кириллович наблюдал за моими прихорашиваниями и молчал? Я быстро нажимаю кнопку «Выключить видео». На экране появляется чёрный квадрат.

— Можем начинать, — с наигранной уверенностью я отвечаю ему.

— Пожалуйста, включите камеру. Мне важно видеть ту, кто собирается готовить на моей кухне.

Снова этот голос, ему невозможно отказать. 

Я сжимаю губы, пусть смотрит, если ему так хочется. Включаю камеру, на экране снова появляется веснушчатый нос и залитые румянцем щёки. По доброй воле я бы себя так долго не рассматривала.

Немного отстраняюсь от ноутбука и перевожу взгляд на Стаса, который застыл у камина. Может, вообразить, что диалог я веду с ним, а не со своим отражением?

— Представьтесь, — командует низкий голос.

— Каролина Евгеньевна Самсонова. Я работала в ресторане «Райский сад», но это в прошлом. Нет, вы не подумайте! Не то чтобы меня изгнали из «Рая», я сама ушла, — прикладываю ладонь ко лбу. Что я несу?!

На мою самоиронию никакой реакции. Пора заканчивать с шутками. Кажется, юмор в этом доме не подают: ни на первое, ни на второе, ни на десерт.

Работа на кухне обычно напряжённая, и шутки часто выручают меня — коллеги сразу переставали дуться, получается действовать слаженнее. Здесь я чувствую, что всё только порчу.

Уже серьёзно я добавляю:

— Семь лет стажа.

На том конце пауза. Я отдёргиваю руку, чтобы снова не потянуться ко лбу, когда слышу из динамиков:

— Каролина — королева кухни. Значит, так?

Я теряюсь. Это что комплимент или шутка? На всякий случай я улыбаюсь.

— Почему вы откликнулись на вакансию?

— Хорошая зарплата, жизнь за городом.

— И вы готовы променять на это работу в лучшем ресторане города?

— Мне не нужна публичность. В вакансии сказано: «Минимум контактов, готовность проводить много времени в одиночестве, жизнь за городом. Кухня на высшем уровне». Мне подходит.

— Хорошо, — голос звучит немного теплее. — Что бы вы приготовили сегодня на ужин?

— Я вас совершенно не знаю.

— Блюда на ваш вкус.

— А наличие продуктов?

— Всё, что вам необходимо, водитель привезёт из супермаркета.

— Аллергии? — хватаюсь я за последнюю зацепку.

— Их нет.

Я смотрю по сторонам: гостиная с обивкой из тёмного дерева, а за окном хмурое небо и покачивающиеся от ветра ёлки.

Холостяцкая крепость.

— Я постараюсь угадать. Было бы намного легче, если бы я хоть что-то о вас…

Обрываю себя на полуслове, чтобы не свернуть к какой-нибудь нелепой шутке, а затем продолжаю:

— Томлёное мясо. Например, говядину. По голосу, я могу ориентироваться только на него, вы сдержанный и властный человек. Любите держать всё под контролем. Ягнёнок не для вас. Нужен стейк или что-то томлённое в соусе. Из специй розмарин и нотка хвои. Сдаётся мне, что тот, кто окружил себя стеной из ёлок, не будет против такого.

Слышу лёгкую усмешку, как хрип из динамиков, за которой следует:

— Продолжайте.

— Мясо я бы подала на подушечке из чёрной чечевицы. Не удивляйтесь, к мясу нужно что-то простое и сдержанное. И финальный штрих — несколько капель копчёного масла для глубокого послевкусия.

Затаив дыхание, я жду ответа, и никак не готова к фразе:

— Приступайте. Приготовьте ужин на двоих.

— Простите?

— Я хочу, чтобы вы уже сегодня приготовили ужин. Кухня полностью укомплектована. Водитель вас отвезёт, если потребуется что-то забрать в городе. Ему же вы можете отдать список с необходимыми продуктами.

— Я не готова.

— Как это? — слышу нотки раздражения в металлическом голосе.

Стас делает шаг ко мне и замирает в нерешительности.

— Нужно сначала посмотреть кухню, прежде чем соглашаться работать на вас.

Пауза. И голос, наконец, не такой ледяной, почти заинтересованный:

— Справедливо. Стас вас проводит.

Экран гаснет с оповещением: «Конференция завершена». Стас подскакивает ко мне и, как истинный джентльмен, протягивает руку, помогая встать с дивана.

— Позволите?

После ледяного голоса хозяина дома он говорит с открытой доброжелательностью. Это меня успокаивает.

Зайдя на кухню, я взвизгиваю от удивления.

В животе тут же всё сжимается от нетерпения. Я срываюсь с места, чтобы потрогать и рассмотреть каждую деталь. В центре комнаты стоит огромная плита La Cornue чугунная, с золотыми ручками. Та самая, про которую я только читала в журналах.

— Вот это детка, — вырывается у меня. Изящество, огонь и блеск.

Пальцы приятно холодит отполированный металл, мне не терпится оживить эту красоту. По бокам встроены пароконвектоматы и профессиональный духовой шкаф с функцией копчения. 

Над всем этим висит мощная вытяжка с несколькими режимами освещения. Сковороды с толстым дном выстроились одна за другой.

А рядом стоит су-вид станция. За такие прелести я бы и контракт кровью подписала.

Я провожу пальцем по столешнице — она каменная, без единой царапины.

Потом тянусь к полке со специями и вижу бирки: чёрная соль, сичуанский перец, сушёный манго-порошок, цветы василька, копчёная паприка.

Как будто кто-то точно знал, что именно мне нужно для счастья.

Вдоль стены — отдельная линия для холодных блюд и десертов.

Я открываю один ящик лежат в нём японские ножи. Открываю второй — вакуумный упаковщик, кухонные пинцеты, термометры, микроплан. Это не кухня, а храм поварского искусства.

— Вот теперь, можно согласиться.

За спиной мягко кашляет Стас:

— Значит, вы… остаётесь?

Я оборачиваюсь к нему и впервые за день по-настоящему улыбаюсь.

— Да.

Потому что теперь меня будет отсюда трудно выпроводить.

— Я хотел бы ещё раз предупредить, что Ярослав Кириллович довольно требовательный начальник.

— Вот и хорошо, я привыкла выполнять свою работу на отлично. 

Стас переминается с ноги на ногу, как будто хочет ещё что-то сказать, но не решается. Что-то мне подсказывает с этой сказкой не всё так просто.

Стас открывает планшет и зачитывает с него:

— Есть определённые условия. Еду вы готовите три раза в сутки: завтрак в семь утра, обед в полдень и ужин в семь вечера. Шесть дней в неделю, воскресенье — выходной, — говорит он ровным тоном.

Я согласно киваю. Все эти условия и так были в описании вакансии.

— Вы сервируете стол. Мыть посуду не надо. Этим, как и уборкой, занимаются уборщицы. Среди них главная — Клара. Как только стол сервирован, вы нажимаете на кнопку в столе, круглую такую, и сразу покидаете кухню.

— Покидаю? — уточняю я прищурившись. — Зачем такая спешка?

— Чтобы не встречаться с Ярославом Кирилловичем. Это для вашего же блага, он бывает достаточно суров с прислугой. 

— А если мне нужно у него что-то спросить? По еде.

— Со всеми вопросами обращайтесь ко мне.

Я рассеянно качаю головой. Что за таинственность? Стас снова меня заверяет:

— Поверьте, Каролина, это для вашего же блага. Мы пробовали работать иначе. При личном знакомстве никто не задерживался дольше нескольких дней. У Ярослава… Кирилловича очень сложный характер.

— Возможно, так даже лучше, — соглашаюсь я и скрещиваю руки на груди.

— Также я напоминаю. Во время нахождения на территории поместья запрещено использовать телефон, делать фотографии, выходить в сеть. Любое нарушение приведёт к немедленному увольнению.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. Телефон вам возвращают, когда вы покидаете территорию. Прогулки два раза в неделю, плюс в воскресенье.

— А просто выйти на улицу?

— Пожалуйста. Еловая роща в вашем полном распоряжении.

В целом меня можно назвать домоседкой, но добровольное заключение всё-таки звучит… непривычно.

— Хорошо, я попробую.

— Последний момент, — начинает Стас.

Я снова вздыхаю, ожидая, что он скажет: «в ваши обязанности входит участие в ритуальных жертвоприношениях раз в неделю».

Но его просьба оказывается куда логичнее:

— Покажите, пожалуйста, медицинские справки. Мы просили привезти их с собой.

— Да, конечно, — я достаю из сумочки анализы и протягиваю их Стасу. Там ничего особенного, стандартные исследования, как при приёме на работу в общепит.

— Отлично, — пробежавшись глазами по результатам, он возвращает мне бумаги. — Я подготовлю рабочий контракт, а пока давайте покажу ваш дом.

— Мой дом? — переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась.

— Конечно. В вакансии же было указано, что мы предоставляем место для проживания.

— Да, я думала, это будет просто комната.

— Нет, все наши сотрудники живут в отдельных домиках. Следуйте за мной, я покажу ваш.

Мы выходим из особняка и направляемся по извилистой тропинке вглубь еловой рощи. Миновав две беседки и свернув направо, мы выходим к коттеджному посёлку. В ряд стоят десять небольших домиков.

— Вы тоже здесь живёте?

— Нет, — Стас ухмыляется.

— Я живу не здесь. Но меня легко найти, просто попросите на посту охраны о встрече. Им же вы можете относить списки покупок. 

Все коттеджи одинаковые, различаются только цветом облицовки и флюгерами. Мы подходим к домику с жёлтыми ставнями. На флюгере — ведьма на метле.

— От меня ожидают колдовского таланта? — смеюсь я, пока Стас возится с замком.

— Было бы идеально. А то я уже отчаялся найти подходящего повара, — он открывает передо мной дверь и вручает ключ. Ключ от двери моего дома!

Светлые балки под потолком, широкие половицы с матовым блеском. Ни обоев, ни побелки — только деревянный брус. Едва уловимый запах лаванды.

Сквозь тюль струится мягкий рассеянный свет. На подоконнике стоит лимонное дерево. У окна — кресло-качалка с вязаным пледом цвета растаявшего шоколадного мороженого.

— Я понимаю, без связи тяжело. В доме есть телевизор и книги, — говорит Стас, указывая на стеллаж напротив кресла.

— Если этого окажется мало, можете взять что-то из библиотеки в особняке. 

Я еле сдерживаю восторженный визг. Никогда не жила одна. Даже не мечтала об этом. Ради такого домика я, пожалуй, готова обучиться колдовству. Надеюсь, меня за это не сожгут на костре.

Радость новоселья омрачает лёгкое предчувствие, что с этой работой что-то не так. Слишком придирчивый начальник, частые увольнения, свод таинственных правил. До этого я работала только в ресторане, и в этом месте мне всё кажется странным.

Пожалуй, ничто не успокаивает меня так быстро, как кухня. Здесь каждая деталь словно подстроена под мои жесты: я открываю очередной шкафчик и угадываю, что в нём лежит.

Это даёт уверенность. Не ту уверенность, которую я пыталась изображать на собеседовании, а естественную уверенность в себе. Без дурацкой юбки, низкого дивана и камеры мне проще почувствовать себя королевой кухни.

Странное прозвище, в ресторане меня так никто не называл. Если бы называли, может, не решилась бы увольняться. 

Кусок говяжьей шеи я осторожно обсушиваю, обваливаю в хвойных специях и обжариваю на смеси двух масел оливкового и горчичного до румяной, плотной корочки.

В глубокой кастрюле уже шипит нарезанный лук, к нему постепенно добавляются морковь, сельдерей, а чуть позже чеснок, веточка розмарина и один аккуратный лавровый лист.

Когда всё готово, я вливаю красное вино — терпкое, с ноткой дуба и едва уловимой ягодной кислинкой. С шипением в воздух поднимается пар, и я быстро накрываю кастрюлю крышкой. 

На кухне никого, но почему-то надо мной нависает тяжёлое предчувствие: будто кто-то наблюдает за мной, невидимой рукой контролирует все мои действия, притаившись за тюлем. Я оборачиваюсь, осматриваю кухню. Просто показалось. 

Пока мясо томится, я варю чёрную чечевицу в бульоне. Она должна получиться не рассыпчатой, а упругой, чуть ореховой на вкус — чтобы оттенять мягкость мяса.

Сервирую стол: фарфоровые тарелки с высоким бортом, плотная тканевая салфетка, приборы с идеальной полировкой. 

Я не украшаю тарелку микрозеленью, лепестками или каплями соуса — только блестящая подушечка из чечевицы, а сверху томлёная говядина. Капля копчёного масла как завершающий штрих, придающий блюду глубокое послевкусие.

Я смотрю на результат и отхожу на шаг. 

Всё готово. 

Невероятно, но впервые за долгое время моя работа завершена без суматохи, криков и цепочки заказов, летящих один за другим. Почти не верится, что мой день подошёл к концу… так просто. 

Почти идеально. Если бы только не это странное предчувствие, невидимой тенью следующее за мной из столовой на кухню и обратно. 

Пожеланий по десерту я припомнить не могу. На всякий случай ставлю в фарфоровую пиалу засахаренные груши, вымоченные в вине. Кожей ощущаю лёгкий сквозняк. От холода мурашки разбегаются по предплечьям. 

Я подхожу к столу, чтобы нажать на кнопку, которая оповестит хозяина, что ужин готов. Слышу в коридоре уверенные шаги и застываю в нерешительности, так и не дотронувшись до звонка. 

Звук всё ближе. 

В столовую заходит статный мужчина лет весь в чёрном. Рубашка облегает широкие плечи, несколько пуговиц расстёгнуты так, что в разрезе виднеются курчавые волосы на груди.

— Не дождался, пока ты закончишь сервировку, — мужчина смотрит на массивные часы на своём запястье, как бы убеждаясь, что пришёл раньше. 

Он выглядит как чёртов мафиози из мелодрамы. 

— Ярослав Кириллович? — уточняю я, потому что показывать своё лицо на собеседовании он отказался. 

— Ага, — хмыкает начальник, усаживаясь за стол. — По меню как договаривались?

Ярослав Кириллович придирчиво осматривает тарелки. 

— Да, томлёная говядина на подушечке из чёрной чечевицы. 

Он одобрительно кивает:

— Хорошо, тоже садись поешь. Моя шлюха сегодня не приехала. Поужинай со мной.

Щёки вмиг воспламеняются от грубости его слов. Меня возмущают одновременно две вещи: его отношение к женщинам и откровенности о его личной жизни. Он не спрашивает, хочу ли я с ним поужинать, а приказывает остаться. 

От взгляда тёмных глаз хочется спрятаться, убежать, но я выдерживаю зрительный контакт. Присаживаюсь за стол. 

Хорошо бы узнать нового начальника, раз он сам соизволил мне показаться. 

— Как тебе поместье, Каролина? — Ярослав Кириллович отрезает кусочек томлённой говядины. 

— Впечатляет, настоящий дворец. Всё такое большое, свой парк.

— Еловая роща, — поправляет он, прожевав кусочек говядины. 

Аппетита нет. Ярослав Кириллович не отводит глаз, будто пожирает не только ужин, но и меня. Его взгляд задерживается на груди, переходит к губам, а затем поднимается к глазам. 

И теперь я не выдерживаю — отвожу взгляд. Уже достаточно того, что я физически ощущаю, как он оглядывает меня. 

— Скажи, как ты придумываешь блюда? Сочинить вот так на ходу без дополнительных вводных не так-то легко.

Его похвала отзывается теплом в груди. 

— Меня вдохновляют разные вещи: музыка, искусство, люди. Ингредиенты смешиваются в моей голове сами, подсказываю подходящий вариант. Да, и у меня случались провалы, когда вкус не соответствовал ожиданию. Но такое происходит редко.

Пока я говорю, держу осанку. Позволяю себе сделать глоток вина под конец. 

— И какое же искусство тебя вдохновляет? — Ярослав Кириллович зачерпывает вилкой чёрную чечевицу. 

— По-разному книги, фильмы. Однажды мне так понравился сериал с Колином Фёртом, я приготовила десерт «Гордость и предубеждение». Хотя это была лишь моя интерпретация десерта Павловой, давно это было. Ещё моя сестра танцует. Её выступления меня вдохновляют.

— Какие танцы? Стрип-хоп? 

— Нет, нет, что вы. Хип-хоп, контемп, какие-то современные танцы. 

— Ясно, — Ярослав Кириллович подносит бокал к губам. — А сама ты танцуешь? 

— Нет, нет. Что вы! По мне сразу видно, что танцевать не выйдет. 

— Ничего не видно. Жопа вроде есть, талия тоже. С чего не выйдет-то? 

Я теряюсь от его слов, вроде бы это должен быть комплимент, но грубые слова вгоняют меня в краску. Оценка моей фигуры и внешности — чересчур щепетильная тема. 

Некрасивая, но не уродина. Не толстая, но и не худая. Высокая, как шпала, а гибкости ноль. Весь танцевальный талант достался сестре.

Зато я люблю готовить, и в этом хороша. Ярослав Кириллович почти доел, поэтому я осмеливаюсь спросить, понравился ли ему ужин.

— Сойдёт, — проглатывает он. — Посмотрим, чем ты меня удивишь в следующий раз. 

Сойдёт? Я отрезаю кусочек говядины, чтобы убедиться: она тает во рту. Гарнир идеально сочетается с мясом. Мои старания заслуживают большего, чем простое «сойдёт». 

Несколько секунд я задыхаюсь воздухом, а затем беру себя в руки. Ещё представится шанс его удивить. 

— А вы сами готовите?

— Редко и что-нибудь обычное. Не это ваше томление-тушение, картошку, например, пожарить могу.

— Еда холостяка? — улыбаюсь я.

— Скорее бедного студента. Давно это было, чему успел — научился. Сейчас на другие вещи время трачу.

— Есть хобби?

Ярослав Кириллович поднимает одну бровь вверх, так, будто я спросил что-то неожиданное. Хобби же есть у всех людей? После его странной реакции я уже жалею, что задала этот вопрос. 

— Книги читаю, чаще научную фантастику или классику, но в библиотеке у меня много и других. Поищите, может, и вам что понравится. Мне некогда отвлекаться на хобби, напряжённая работа, нужно много всего анализировать. 

Я не решаюсь дальше его расспрашивать. Вдруг Ярослав Кириллович расценит моё любопытство не так. 

— Закончила? — кивает он в сторону моей тарелки. 

— Да.

Я откладываю столовые приборы. На тарелке ещё осталось немного мяса и чечевицы, но в присутствии Ярослава Кирилловича есть не хочется. 

Встаю из-за стола, собираясь отнести тарелки на кухню, но он жестом меня останавливает. 

— Уборщицы потом приберут, не торопись, — Ярослав Кириллович откидывается на спинку стула, вибрации его низкого голоса проникают под кожу.

— Тогда мне всё равно пора.

Я подскакиваю со стула, желая развернуться и сбежать побыстрее из поместья. 

— Не торопись, — Ярослав Кириллович проводит ладонью по деревянной столешнице. — Поужинала — хорошо. Теперь раздевайся, я посмотрю.

— Извините? — переспрашиваю я, уверенная в том, что ослышалась. 

— Смотри, значит, моя шлюха сегодня не приехала. Ты вместо неё со мной поужинала, давай и дальше продолжим. 

Я моргаю несколько раз, вдруг это какая-то галлюцинация. Но нахальная ухмылка начальника не исчезает, тёмный взгляд подчиняет, а властный голос приказывает. Ловушка, вот в чём странность этой вакансии.

— Я не шлюха, — пытаюсь я твёрдо заявить, но голос хрипит. Во рту сухо. 

— Все вы не такие, я знаю. Вопрос цены. Тебя не обижу, прибавка будет к зарплате хорошая, не сомневайся. Заплачу больше обычного, раз у нас так не запланировано. Купишь себе красивых шмоток, а то в какой-то пижаме ходишь.

Я оглядываю себя. Свободные брюки и хлопковая футболка, никакая не пижама. В этой одежде на кухне комфортно. 

— Я не продаюсь, вы ошиблись. 

Резко разворачиваюсь и направляюсь к выходу из столовой. 

В два шага Ярослав Кириллович меня догоняет, хватает за локоть и тянет на себя. 

Спиной я вписываюсь в его каменную грудь, чуть не падаю, еле держусь на ногах. На секунду меня парализует страх. 

Я в полной власти этого сильного мужчины. Колени слабеют, резкий запах одеколона одурманивает. 

— Не делай вид, что сама этого не хочешь, — шепчет Ярослав на ухо. И в этот миг внизу живота сворачивается тугой узел. — Я не трону тебя, если сама не захочешь. 

Чувствую его горячее дыхание на шее. Ярослав медленно отпускает мой локоть. Я свободна, могу убежать, но почему-то стою не шевелясь. 

— Нам будет хорошо, — совращает меня змей искуситель. 

Взгляд падает на зеркальный шкаф, в котором виднеются наши силуэты. Ярослав почти в два раза выше меня. Рядом с ним я кажусь Дюймовочкой. 

Моя грудь вздымается от глубокого дыхания. В отражении я вижу: Ярослав ко мне не прикасается, но его энергия и чёткое намерение висят в воздухе, ощущаются кожей. 

Резко разворачиваюсь:

— У меня есть честь и достоинство. Я увольняюсь, — задираю высоко подбородок, чтобы гордо смотреть ему в глаза.

— На словах вы все за честь, а как дойдёт дело до денег… Лети, птичка, если тебе так хочется. Потом сама прискачешь. 

Наконец, я чувствую в себе силы бежать. 

Несусь в холл, затем к входной двери. Выйдя на улицу, я не останавливаясь. По тропинкам рощи мимо беседки затем направо, перебежать пригорок и к домику с жёлтыми ставнями. 

Только когда входной замок оповещает о закрытии металлическим щелчком, я могу выдохнуть. Внутри тепло. Меня окутывает запах лаванды и оставшегося с полдника имбирного печенья. 

В душе бурлят гнев и обида. Как он посмел мне такое предложить! 

Щёки пылают от одного только воспоминания о словах Ярослава, жёстком корпусе и резком запахе одеколона. Я знаю точно — это больше не повторится. Завтра же уволюсь и вернусь в город. 

Вспоминаются слова Стаса о суровом нраве начальника и частых увольнениях. Секрет “трудного характера” Ярослава оказывается таким простым. Я дрожу, и даже чашка горячего чая не может меня согреть. 

А в глубине сознания появляется мысль: «Что если всё произошедшее не случайно? Вдруг это была проверка на прочность?».

Стас уговаривает меня остаться, обещает сделать так, чтобы мы с Ярославом больше не виделись. Я в своём решении уволиться непреклонна. 

Хотя иду на небольшой компромисс — соглашаюсь вернуться в понедельник, чтобы отработать ещё день. За это время Стас попытается найти мне замену. 

Дорога до дома занимает почти два часа. Уже в машине водитель возвращает мне мобильник. Я включаю его, ожидая увидеть десятки сообщений и уведомлений, но экран пуст. Родных я предупредила о запрете телефонов на работе, наверное, поэтому они и не писали.

Захожу в социальные сети: бывшая одноклассница родила, подруга из техникума открыла пекарню, а некогда мой наставник, шеф Штайн, отдыхает на Лазурном берегу в компании миниатюрной блондинки. 

Прячу телефон обратно — оказывается, он мне и не особо нужен. Лучше бы вообще в него не заглядывала. 

Город встречает шумными перекрёстками, кричащими вывесками и высотными панельками. Я провела в поместье всего день, а уже успела отвыкнуть от этой суеты.

Машина останавливается у моего подъезда. Сухо попрощавшись с водителем, я выхожу.

В дверях меня встречает Маруська, крепко обнимает и тут же засыпает вопросами:

— Ты как там? Тебя никто не обижал?

Сестра на голову меня ниже и в два раза стройнее. Те же рыжие волосы, похожие веснушки, но выглядим мы как противоположности. 

Маруська радуется моему возвращению так, будто я исчезла на полгода. Да, она на танцах порой неделями пропадает. Моего недолгого отсутствия близкие не должны были заметить. 

— Нет, всё хорошо, — говорю я разуваясь. Сообщить о скором увольнении я не решаюсь. Прохожу на кухню, где мама и папа накрывают на стол. 

— А по какому поводу праздник? — интересуюсь я, замечая, что вместо клеёнки на столе лежит тряпичная скатерть. 

— Дочь домой вернулась! Разве не повод для праздника? — мама тянется ко мне, целует в щёку. — Я даже сменами на работе поменялась, чтобы с тобой побольше времени провести.

— Да пусто без тебя стало, дочка, кухня уже паутиной обрастает, — смеётся папа.

Мы с Маруськой весело переглядываемся. Этот его странный юмор. 

— Скажешь тоже, — ворчит мама. — Вон, какой обед мы приготовили. Давайте, садитесь, уже всё готово!

Мама разливает по тарелкам горячий борщ, папа достаёт из холодильника сметану, а Маруська нарезает сало тонкими ломтиками и выкладывает на пиалу, а рядом чёрный хлеб и черемшу. 

— Там тебя точно никто не обижает? — повторяет папа Маруськин вопрос и пристально на меня поглядывает. Я, конечно, сообщу им об увольнении, только упоминать домогательства начальника не стану. Это слишком личное. 

— Нет, пап. Мне отдельный домик выделили, небольшой: кухня и спальня. Уютно там.  

— Странно это всё! Телефонами не дают пользоваться… Как ты сказала? До конца недели без связи? — мама хватает корочку хлеба, отщипывает от неё кусочки и бросает их в борщ.

— Может, она на спецслужбы работает? — прищуривается папа, точно как следователь в его любимом детективном сериале. — И телефонов нельзя, и нам ничего не рассказывает!

— Просто хозяин поместья очень скрытный. Никого к себе не подпускает. 

— А как его зовут? — Маруська достаёт из кармана телефон.

— Ярослав Кириллович… — я застываю с ложкой в руке, пытаясь вспомнить фамилию. Видела её только в контракте. — Почти как у Лермонтова, только короче…

— Ярослав Кириллович Лерм? — Маруся не отрывает взгляда от экрана телефона.

— Да, точно.

— Он владелец какой-то айтишной компании. Раньше ему принадлежало приложение TopWines. Пять лет назад он его продал и с тех пор… информации почти нет. Действительно, скрытный!

Я отлично помню это приложение, кто-то из официантов посоветовал. Там оценки вин, подборка сочетаний к блюдам… Я пользовалась им, пока проект не закрыли. 

Из задумчивости меня вытаскивает голос отца:

— У нас кое-что произошло, не хотели тебе с порога так говорить.

Я напрягаюсь, и мама, и Маруська опускают головы.

— Доча, у нас на заводе сокращения. Уволили меня, на пенсию раньше срока отправили. 

— Как так? Они имеют право? 

— Так, кто же их знает, — вздыхает отец. — Принесли бумаги, да сказали: «Пишите по добру поздорову, иначе проблем не огребёте». 

— Папа, также нельзя! Это несправедливо! 

— Ну, это только полбеды, дочка, — продолжает мама. — Нам так неудобно у тебя просить… Маруська же учится… нам семестр её оплачивать нужно. Можно у тебя в долг попросить, как зарплата будет? 

— Конечно, — бодро отвечаю я, даже не подумав, что уволилась. 

— Вот и хорошо тогда, — с облегчением вздыхает отец. — Я найду подработку, просто после стольких лет на заводе… Даже не знаю, куда идти. 

— Галка, сменщица моя, стольких в городе знает. Перебьёмся мы, нам вот только на первое время занять, — мама подносит ложку с борщом ко рту. 

— И у меня с выступлений небольшая сумма накопилась, — оживляется Маруська. 

— Ты, главное, учись, а танцы на второе место, — чуть строже приговаривает мама. 

После обеда я захожу в нашу с Маруськой комнату. 

На стене возле её кровати по-прежнему висят плакаты с рэперами, кажется, она распечатала несколько новых. Или я раньше их не замечала? 

Работая в ресторане, я почти не бывала дома, приходила только переночевать.

Я опускаюсь на кровать, матрас проваливается подо мной, обволакивая мягкостью. Прикрываю глаза, и в памяти всплывает низкий, звучавший из темноты голос: «Не делай вид, что сама этого не хочешь». 

По телу проносится волна жара, она замирает внизу живота и греет приятным теплом. Я морщусь от отвращения, мозг зачем-то помнит его интонации и слова. 

Не спала полночи, снова и снова прокручивая в голове наш ужин. 

Наверное, я просто схожу с ума, раз его голос мне мерещится. Открываю глаза, хватаю телефон и вбиваю имя начальника в поисковую строку. Маруська же искала информацию о нём? Значит, и я могу.

В контракте не было пункта про сталкинг в нерабочее время. Я сразу перехожу к изображениям — не хочу читать статьи. Дыхание перехватывает.

Ярослав стоит в белоснежной рубашке, скрестив руки на груди. Короткие тёмные волосы зафиксированы лаком, выражение лица сдержанное, почти надменное. Он выглядит моложе, чем сейчас. 

На другой фотографии его волосы взъерошены, щёки покрывает лёгкая щетина, в руках микрофон, а за спиной огромный экран с презентацией. 

На третьем изображении Ярослав пожимает руку коренастому парню с широкой улыбкой. В статье под фото говорится, что это и есть создатели приложения TopWines. 

Во взгляде и массивном подбородке читается уверенность и целеустремлённость. Я чувствую его брутальную энергию даже через экран телефона. 

Листаю дальше, пока на экране не появляется искорёженная Тесла. Машина на обочине, вероятно, вылетела с дороги и врезалась в огромный дуб. 

Пальцы дрожат. Я открываю статью об аварии, произошедшей почти пять лет назад. За рулём той самой Теслы сидел Ярослав.

Меня пронзает ужасная догадка: а что если в этой аварии произошло что-то такое, что изменило всю его жизнь? 

Он мало кого к себе подпускает, заперся в глуши, не даёт новых интервью и нигде не выступает. 

 Запоминаю дату аварии и тут же пытаюсь найти снимки после неё. Их попросту нет. За последние четыре года никакой информации. 

Я откладываю телефон — хватит с меня этих картинок. 

Но образ Ярослава не исчезает. Теперь он в моём воображении: тянет за руку, прижимает к себе, щекочет горячим дыханием шею. Да что со мной? 

Как будто узнав, что он причастен к созданию приложения для вин, которое мне когда-то нравилось, Ярослав стал для меня чуть более желанным. Вернее, нет. Я совсем его не хочу. 

Моё тело просто странно реагирует, иррационально. Руки тянутся по бёдрам вниз. 

В комнату заходит Маруська. И я вздрагиваю, резко поднимаюсь с кровати. Сестра снова заключает меня в крепкие объятия:

— Лина, спасибо, что согласилась одолжить мне денег на учёбу. Родители так переживали. Да и мне неловко тебя обременять, я всё верну, обещаю! 

«Лина» так называет меня только сестра. Слыша это прозвище, я представляю себя какой-то героиней американского фильма, которая ездит в школу на жёлтом автобусе и встречается с Кларком Кентом. 

В душе лёгкая тоска о детстве. Я обнимаю сестру в ответ. 

Она такая нежная и хрупкая. Гордость нашей семьи: хорошо учится, танцует и волонтёрит. Родители так радовались, что она поступила в университет.

Первая из нашей семьи, кто получит высшее образование. Я должна ей помочь, поэтому придётся немного задержаться в особняке Ярослава.

Я возвращаюсь в поместье, из которого так рвалась убежать. Мне не удаётся встретиться со Стасом. На посту охраны сообщают, что он пока занят. 

Вопрос: «Могу ли я остаться или мне всё же придётся уйти» висит в воздухе словно грозовая туча. 

Чтобы не терять времени, я отправляюсь на кухню. Там пахнет лимоном и воском. Завтрак сам себя не приготовит. 

Я заглядываю в холодильник и достаю из него упаковку куриных яиц. Ставлю кастрюлю с водой, вливаю каплю уксуса и жду, пока поверхность зашевелится от едва заметных пузырьков. 

Пока вода доходит до нужной температуры, промываю свежий шпинат, обсушиваю его и быстро припускаю на сливочном масле с каплей лимонного сока. Листья оседают, становятся блестящими и мягкими. 

Готовка увлекает меня настолько, что я теряю связь с реальностью: все тревоги и страхи развеиваются. 

Спустя полчаса я отношу в столовую: яйцо пашот на подушке из нежного шпината с каплями трюфельного масла и щепоткой морской соли, тост из ржаного хлеба с муссом из копчёного лосося и свежим укропом, а сбоку чайник с заваренным в нём улуном. 

Сервирую стол. Нахожу белую круглую кнопку, похожую на те, что ставят в бюджетных кафе для вызова официантов. Нажимаю. Лёгкая вибрация щекочет подушечки пальцев, одновременно с ней звучит электронный звонок: «Тинь-динь!».

Сорвавшись с места, я бегу в холл. Этот звук означает только одно: скоро придёт человек, с которым мне лучше не встречаться. 

Чуть не поскальзываюсь на мраморном полу, но успеваю вовремя схватиться за ручку дубовой двери. Дёргаю её на себя и вылетаю на улицу. 

Свернув с подъездной дорожки, я сразу попадаю в еловую рощу.

 Мой шаг замедляется, я наслаждаюсь утренней прогулкой под трель дроздов. Удары сердца становятся размереннее. 

В этот раз мне удалось избежать встречи с Ярославом.

***

В поместье я возвращаюсь через несколько часов. Из гостиной доносится голос Стаса:

— Слушай, главное анализ и стратегия. Схема верняк, я в прошлый раз из-за судьи пролетел. Но это частности, понимаешь. 

Захожу внутрь. Стас стоит у камина, прижимая к уху мобильный. Так неловко отвлекать его от важного разговора, но другого шанса объясниться сегодня может и не представится, поэтому я подхожу ближе. Заметив меня, Стас прикрывает ладонью телефон:

— Каролина, что-то срочное? 

— Нет, но мне очень нужно поговорить. Сегодня.

— Я потом ещё звякну, до связи, — кидает Стас напоследок, после чего убирает телефон в карман брюк. — Я весь во внимании.

— Вы уже нашли замену на моё место?

— Сегодня собеседовать буду, выходные напряжённые выдались, — Стас запускает пятерню в светлые волосы. — А что? У вас какие-то рекомендации есть? 

— Нет, в смысле. Не совсем, — переминаюсь с ноги на ногу. — Я передумала и хотела бы остаться, если можно. Мне очень нужна эта работа. 

Стас вздыхает и присаживается на диван:

— Это можно устроить. Если у Ярослава к вам претензий нет, то ради бога. Мне уже осточертели эти собеседования. 

— Надеюсь, претензий нет. Он вам обо мне что-то говорил? — я засовываю руку в карман хлопковых брюк и с силой сжимаю кулак. 

Хоть бы он ничего не рассказал. 

— Нет-нет, о вас речи не было. Я только сообщил, что вы хотели уволиться, а он даже не удивился. 

Я с облегчением выдыхаю:

— Тогда я пойду готовить? 

— Конечно, — бросает Стас, а затем снова достаёт телефон из кармана брюк и кого-то набирает. 

На обед я готовлю тёплый салат из обожжённого фенхеля, маринованных артишоков и крошки козьего сыра с каплями бальзамической редукции. Пока сервирую стол, вдыхаю приятный аромат блюд, так что рот наполняется слюной, а живот начинает жалобно скулить. 

Как и в прошлый раз, только нажав на кнопку посередине деревянной столешницы, я уношу ноги. 

Во время перерыва успеваю приготовить два бутерброда, перекусить ими, а потом задремать в уютном кресле. Каким-то чудом вовремя проснувшись, я отправляюсь по узкой тропинке через рощу к поместью. Оно встречает меня прохладой. 

Если мой домик успевает за день полностью прогреться и превращается в микроволновую печь, то старая кирпичная кладка поместья как будто не пропускает тепла. По коже предплечий бегут мурашки, когда я прохожу по полутёмному коридору к кухне. 

Только эта комната в особняке принимает меня с распростёртыми объятиями. 

Печь блестит, маня что-нибудь на ней приготовить. А рядом стоящая станция су-вид будто заигрывает со мной, подмигивает красным огонёчком. Самое время её опробовать!

Я мариную ягнёнка, затем его вакуумирую. Задаю на панели пятьдесят шесть градусов и отправляю мясо вариться. 

В это время на плите томится чёрная чечевица, впитывая аромат тимьяна и чеснока. Как только она сварится, нужно будет взбить её блендером, чтобы превратить в крем. 

Во время готовки я всегда испытываю лёгкую радость, сродни детскому восторгу. Только сегодня из головы не выходит фраза Стаса: «Если у Ярослава Кирилловича к вам претензий не будет». 

А если будут? 

Если мои блюда ему не понравятся, на нашем совместном ужине он оценил их словом «сойдёт». Не хотел расстраивать, перед непристойным предложением? 

В глубине души я знаю, что готовлю вкусно. Но в моей сфере слишком много отдано чувствам, вернее, органам чувств. 

А к ним математический расчёт неприменим. Предугадать желания бывает сложно. 

Я достаю ягнёнка из су-вида, обжариваю его до золотистой корочки. На тарелку выкладываю крем из чечевицы, сверху — сочное мясо, сбоку тянется алая дорожка гранатовой редукции, а на поверхности мерцает чёрная пыль чеснока.

Достаю из холодильника десерт: мусс из белого шоколада с настоем из лавандовых цветов и персиковой пудрой. 

Я уже собираюсь относить блюда в столовую, когда слышу за спиной звук шагов. Уверенная поступь, заставляет замереть на месте. 

Пусть он просто пройдёт мимо. 

Шаги всё ближе, они раздаются совсем рядом. 

Я разворачиваюсь и встречаюсь с тёмными глазами. Взглядом, который повелевает встать на колени и просить пощады.

— Ещё готовишь?

Низкий баритон заполняет всё пространство вокруг. Ярослав стоит на расстоянии вытянутой руки, но ощущение, будто он окружил меня, заблокировав пути к отступлению.

— Уже закончила, — зачем-то хватаю со столешницы полотенце и сжимаю его в руках. Напрягаюсь, я готова отбиваться, хотя кухонное полотенце — сомнительное оружие для самозащиты.

Ярослав шагает ко мне, и ноздри заполняет запах резкого одеколона. Я отступаю в сторону, давая ему осмотреть еду на подносе.

Как хищник, он цепким взглядом оценивает блюда, которые я для него приготовила: ягнёнок су-вид с кремом из чёрной  чечевицы, а на десерт — мусс из белого шоколада с настоем из лавандовых цветов и персиковой пудрой.

— Значит, решила остаться?

Ярослав поднимает голову, тёмные глаза гипнотизируют, а губы растягиваются в полуулыбке. Только сердце подсказывает — ничего доброго от него ждать не стоит.

А что, если моя попытка уволиться воспринимается Ярославом как флирт? Наверное, расчётливая стерва, играющая роль недотроги, так бы и сделала.

Только не я. Нужно объясниться.

— Стас пообещал, что мы… как написано в контракте, практически не будем видеться.

Я делаю глубокий вдох, и резкий одурманивающий аромат ещё глубже оседает в лёгких, с кровью разносится по телу.

— Ты заключила контракт не со Стасом, а со мной. И это я решаю, видимся мы или нет.

— Я бы хотела держаться в рамках рабочих отношений.

Склоняю голову, чтобы не встречаться с тёмным взглядом, беру полотенце и принимаюсь оттирать им пятно на столешнице.

— Хочешь поговорить о работе? Хорошо, — Ярослав кладёт ладонь прямо рядом с тем местом, где я тру полотенцем, второй рукой он опирается о дверцу холодильника, зажимая меня в угол.

Я поднимаю голову, когда он строго говорит:

— Мне не нравится, как ты готовишь.

Я в растерянности открываю рот.

Мои тревоги подтвердились. Несмотря на склонность к самокритике, я пыталась убедить себя, что мои блюда как минимум приемлемы. Я стараюсь придерживаться высоких стандартов, поэтому такую фразу в свой адрес слышу впервые.

— Только дайте мне знать, я изменю ингредиенты, разработаю подходящее для вас меню, — сглатываю скопившуюся во рту слюну.

— Дело не в ингредиентах.

— Тогда в чём?

— В тебе, — Ярослав наклоняется. Он очень близко, но я не могу его оттолкнуть. Сжимаю в пальцах тонкую ткань полотенца. Его голос щекочет шею, отражается вибрациями от моей кожи. — Ты готовишь без любви.

— Я… очень… стараюсь, — произношу задыхаясь.

— Я этого не чувствую.

А я чувствую. Чувствую терпкий запах его кожи, смешанный с ароматом одеколона, слышу в ушах биение собственного сердца, вижу, как губы приоткрываются в хищной улыбке.

Мне нельзя поддаваться его влиянию. Эту ошибку я уже совершала, повторять прошлый опыт не следует.

Но с каждой секундой моя воля слабеет. Притяжение настолько сильное, что воздух между нами гудит.

— Ой… я что-то рано пришла, — слышится хрипловатый голос за широкой спиной Ярослава.

Только когда он отходит в сторону, освобождая мне путь к бегству, я замечаю в проходе слегка сгорбленную женщину в белом переднике.

— Вы уже знакомы с Каролиной? Моим новым поваром?

— Да я-то тут, то там, Ярослав Кириллович. Не виделись мы с ней, — женщина подходит к нам. — Я, к слову, Клара.

Возле её губ две глубокие складки, пряди поседевших каштановых волос собраны в плотный пучок. Имя смутно знакомое.

— Вы главная из домработниц? — вспоминаю я слова Стаса.

— Верно, — голос Клары смягчается, а складки у рта разглаживаются, когда она довольно улыбается.

— Вы за Каролиной присмотрите. Она новенькая, много не знает, — наставляет Ярослав.

— Конечно, конечно. Я-то зашла на кухню, думала, можно уже вечернюю уборку начинать. Совсем в часах-то запуталась!

— Не страшно, — слишком строгим тоном говорит Ярослав. Он не отводит от меня взгляда, будто отвечает не к Кларе.

— Вы, наверное, голодный. Я как раз собиралась накрыть на стол.

Резко разворачиваюсь к кухонному гарнитуру, беру поднос, чтобы отнести блюда в столовую.

На моё плечо ложится тяжёлая ладонь, и я застываю на месте. От прикосновения по телу разливается жар, маленькие огонёчки тепла скользят вниз, а ладони вмиг становятся влажными.

— Я сам отнесу. Поставь, — голос звучит рядом с мочкой уха.

Пальцы скользят, поднос чуть не падает из рук, но я успеваю опустить его на столешницу.

— Твой рабочий день окончен. Клара, проводите её до домика, — приказывает Ярослав.

Я киваю, опустив голову, покидаю кухню. Не хочу смотреть в его глаза, не хочу читать в них мысли, от которых жарко.

Как только мы выходим из поместья, я пытаюсь уговорить Клару не тратить сил на мои проводы. Дорогу до дома я уже выучила. Но она остаётся верна поручению Ярослава Кирилловича, бредёт вместе со мной по еловой роще.

Сумерки опускаются на землю и покрывают лес паутиной таинственности. Клара рассказывает мне, что тоже живёт в одном из домиков — её, с синими ставнями, а на флюгере птичка.

Оказывается, неподалёку от коттеджного посёлка находится столовая для персонала. Все работники поместья едят там, поэтому я готовлю только для Ярослава Кирилловича и его гостей.

Помимо Клары, в поместье работают две другие домработницы. Они делят между собой смены и комнаты, которые убирают. Ей, как самой старшей, поручено составлять график.

Когда мы подходим к моему крыльцу, я предлагаю Кларе зайти на чай. Мне хочется, чтобы она немного отдохнула, перед тем, как вернуться в поместье.

Клара отказывается, но стоит мне только упомянуть об оставшемся имбирном печенье, как она переступает порог.

Я завариваю чай с лавандой и мятой, достаю из контейнера печенье и раскладываю его на тарелке. Клара рассказывает о своей молодости и пропадающем в командировках сыне.

Мне кажется, что в этом поместье она так же одинока, как и я.

— Ты, дочка, если тебе чего нужно — обращайся, — на прощание Клара сжимает мои ладони. — Я такой доброй девочке не откажу.

С благодарностью я киваю.

Я закрываю за Кларой дверь и возвращаюсь в комнату. Располагаюсь на уже полюбившемся мне кресле-качалке.

Уютно завернувшись в плед, я хватаю с полки какой-то детектив. Только следить за сюжетом расследования у меня никак не получается.

Мысли перебивают друг друга, и громче всего звучит вопрос:

«Что бы произошло, если бы Клара не заглянула сегодня вечером на кухню?».

В уединённой работе скрывается один минус — отсутствие обратной связи. Работая в ресторане, я постоянно получала отзывы: от посетителей, коллег, сушефов. Критика порой неприятно жгла, но она была по делу.

Замечание Ярослава о том, что я «готовлю без любви» обескуражило. 

Готовишь в тишине, никаких пожеланий, замечаний, а потом такой странный фидбэк. Как гром среди ясного неба. 

Кровью, что ли, поливать блюда? Может, тогда он заметит мои старания. 

Да, такая специя пришлась бы ему по душе. При каждой нашей встрече я сомневаюсь, удастся ли мне выбраться из поместья живой. В Ярославе есть что-то магнетический тёмное, но при этом чарующее.

Он может меня уволить. Если не получится готовить так, как ему нравится, то я потеряю, Маруську отчислят. 

Тревоги так сильно окутывают меня, что завтрак я готовлю очень быстро.

Сервирую тарелку: шакшука, рядом два тоста с трюфельной пастой. В фарфоровую чашку я наливаю горячий чай, в котором плавает еловая шишка. 

Отхожу на шаг и любуюсь. Всё выглядит идеально. На часах без двадцати семь. Нужно успеть покинуть столовую до того, как Ярослав спустится. Времени ещё предостаточно.

Мне в голову приходит безумная мысль. Я мечусь по гостиной в поисках бумаги и ручки, нахожу их на полке возле телевизора. Аккуратным почерком вывожу утреннее меню:

1. Шакшука с томатами и зирой.

2. Тосты с трюфельной пастой.

3. Чай с еловыми шишками.

Возле каждой строчки меню я аккуратно рисую контуры звёздочек — по пять на каждое блюдо. Достаточно закрасить нужное количество звёзд, чтобы поставить оценку. Так я хотя бы буду знать, какие позиции в меню понравились Ярославу больше. Разгадаю его вкусовые предпочтения и смогу под них подстроиться.

Довольная своей задумкой, я кладу листок с ручкой на обеденный стол и, улыбнувшись, нажимаю кнопку звонка.

***

Прекрасное настроение не покидает меня всё утро: солнце пробивается сквозь еловые ветки, пока я бреду по роще к своему домику. Аромат хвои сопровождает меня — днём роща выглядит куда дружелюбнее, чем ночью.

Дома я готовлю завтрак для себя: омлет с помидорами и растворимый кофе. Долго не задерживаюсь, спешу в поместье, чтобы расписать обеденное меню. 

Ярослав, наверное, уже позавтракал…, а мне не терпится узнать, оценил ли он мои старания на этот раз.

Тарелки уже убраны с обеденного стола. Клара, или кто-то из прислуги, должно быть, заходили после завтрака. На белоснежной скатерти лежит жёлтый листок с моим почерком и контурами звёзд. 

Холод забирается под кожу, когда я вижу рейтинг приготовленных мной блюд:

Шакшука с томатами и зирой — ★★☆☆☆ (2 звезды)

Тосты с трюфельной пастой — ★☆☆☆☆ (1 звезда)

Чай с еловыми шишками — ★★☆☆☆ (2 звезды)

Так низко мои старания ещё никто не оценивал. Даже суровый шеф Штайн, с которым я проходила огонь, воду и аврал на кухне, был ко мне благосклоннее.

Я перечитываю листок с аккуратными звёздочками снова и снова.

Одна звезда за тосты? Как такое возможно? Ведь я использовала идеально поджаренную чиабатту, тёплую трюфельную пасту с белыми грибами и кусочками грецкого ореха.

Что я упустила? Может, трюфельная паста испортилась? 

Я подбегаю к холодильнику, достаю банку, остриём ножа снимаю немного пасты и слизываю с кончика. Она тает на языке, словно сливочное масло, и совсем не горчит.

Ногти впиваются в ладони, а ноги уносят меня прочь. Сначала нарезаю круги по кухне, потом я захожу в гостиную, затем в холл. 

Застываю у лестницы, ведущей на второй этаж. Сейчас бы ворваться в кабинет Ярослава и всё ему предъявить.

Делаю два шага по лестнице, а затем быстро спускаюсь. Стас предупреждал, что подниматься наверх запрещено. Если я устрою Ярославу скандал, он точно меня уволит. Зачем держать истеричку, которая ещё и готовит невкусно?

Хочется выть от обиды, но я сдерживаюсь. Ноги несут меня по запутанным коридорам поместья. 

Бесцельное хождение длится недолго — я вспоминаю о Кларе. Может, она подскажет, что нравится Ярославу. Клара работает дольше меня и должна лучше его знать.

Я спускаюсь в подвал, где находится прачечная — никого. Возвращаюсь наверх. Снова брожу по холлу, так никого и не встречая.

Перед входом в столовую я замечаю дубовую дверь с изящной ручкой, покрытой золотом. Вдруг Клара убирается там?

Холодный воздух щекочет горло, пальцы чешутся в предвкушении, а в груди свербит. Что, если я действительно нарушаю правила, вместо того чтобы заниматься делом — готовить обед?

Позолоченная ручка поддаётся под моим нажимом, и дубовая дверь открывается, впуская меня в комнату, от которой захватывает дух.

Это не библиотека, а музей. Потолок расписан фресками с выцветшими, едва различимыми библейскими сюжетами. Вместо стен — стеллажи, тянущиеся вверх до самого свода. 

Металлическая лестница ведёт к верхнему ярусу, а внизу деревянные лесенки, приставленные к полкам. Сотни корешков сгруппированы по сериям: коллекционная классика, фантастика, поэзия, книги на языке оригинала.

В центре стоит белый рояль, освящённый потоком солнечных лучей, что проходят через витражные окна.

Паркетный пол прикрывает ковёр с витиеватыми узорами, похожими на лесную чащу. Из дальней стены вырастает камин с широким каменным порталом, а над ним гобелен: сцена с танцующими фигурами, то ли античные боги, то ли герои баллады.

Если бы моя жизнь была любовным романом, герои непременно читали бы здесь, у камина, обсуждая книги за бокалом вина, а в перерывах страстно целовались.

Голова кружится от тайной сокровищницы, в которую я случайно забрела. Присаживаюсь в глубокое кресло. На столике рядом лежит книга в синем переплёте. Я провожу пальцами по силуэту мужчины, револьверу, моноклю и перу, по выпуклым буквам: «Евгений Онегин».

Я перечитывала этот роман десятки раз. 

Все девчонки обычно мечтали оказаться на месте Татьяны, а я завидовала Ольге. Она была красивой, ей восхищались, за неё сражались на дуэли. Это и был предел моих подростковых мечтаний.

После четырнадцати, когда одноклассницы полнели разве что в груди, моё тело вытягивалось в длину, а грудь никак не хотела увеличиваться.

Единственным способом обратить на себя внимание стала кулинария. Однажды я испекла печенье для школьной ярмарки, и оно разлетелось быстрее всего. У меня спрашивали рецепт, просили испечь ещё. 

Родные поддерживали это увлечение. Я баловала их кулинарными экспериментами, и со временем готовка полностью легла на мои плечи. Зато по негласному соглашению с сестрой уборкой квартиры я больше не занималась.

Я открываю книгу, скольжу пальцами по молочного цвета страницам, подношу текст к лицу, вдыхаю запах типографской краски. Он всегда разный. 

Эта книга пахнет утренней свежестью, весенней вишней и солёным крекером. Если бы книги можно было пробовать на вкус, эта стала бы лёгким десертом.

Я листаю дальше — и на колени падает синяя закладка. Обычный кусочек картона, ничего примечательного. 

Возможно, Ярослав читает этот роман. Книга не на полке, а лежит на столике. Я впиваюсь глазами в следующую строфу:

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфели, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым.

Это же готовое меню! Страсбургский пирог я запекала всего раз, но рецепт помню. И с тестом, и с паштетом будет непросто, но если начну сейчас, то к обеду успею.

Я встаю из кресла, чуть не забыв вернуть закладку на место. Разворачиваюсь к столику, нахожу семнадцатую строфу и аккуратно вкладываю картон между страниц. Долго верчу книгу в руках, стараясь вспомнить, как именно она лежала. Наконец, оставляю её по центру журнального столика и выхожу.

Этот обед Ярослав Кириллович точно оценит. Я ведь почти прочитала его мысли. Он побоится ставить мне низкие оценки. Злить женщину, которая угадывает желания — опасно.

Я возвращаюсь на кухню, мысленно повторяя: ростбиф, трюфели, страсбургский пирог. А вот лимбургский сыр и ананасы придётся вычеркнуть — их, скорее всего, не окажется в холодильнике. 

Стас говорил, что я могу передавать список необходимых продуктов водителю, но вряд ли тот успеет съездить в магазин и вернуться до обеда.

На ходу я закатываю рукава, повязываю фартук, затем включаю плиту.

Первым в списке — ростбиф. Я выбираю лучший кусок говядины, натираю его горчицей с розмарином и чесноком, оставляю доходить до комнатной температуры. Если пожарить холодное мясо, то края засушатся, а сердцевина останется сырой.

Замешиваю тесто, укрываю его пищевой плёнкой и отправляю в холодильник на час. Пока оно отдыхает, я принимаюсь за паштет: растапливаю сало, обжариваю печень и мясо кролика, а затем пропускаю всё через мясорубку. 

В полученную массу добавляю мускатный орех, соль, перец, сметану, немного коньяка и тщательно перемешиваю до однородной, плотной текстуры.

После холодильника тесто держит форму и податливо ложится на присыпанную мукой доску. Пальцы вспоминают движения по памяти: сначала формирую продолговатый батончик, от которого отрезаю треть — эту часть я приберегу для крышки и украшения.

Я раскатываю тесто, в центр выкладываю паштетную начинку. Формирую крышку: растягиваю тесто и укладываю его поверх начинки. Затем защипываю края, пока не получится герметичный шов.

Остатки теста превращаю в украшение: раскатываю в тонкий пласт, вырезаю две полоски, по краям которых ножницами делаю бахрому. Остриём ножа вырезаю маленькие отверстия в форме сердечек — через них будет выходить пар.

В самом конце я взбиваю желток с молоком и кисточкой наношу смесь на поверхность, чувствуя себя художником эпохи Возрождения, который накладывает последний мазок на ещё влажное полотно.

Через сорок пять минут я проверяю пирог — сверху он покрыт румяной корочкой, из вырезанных сердечек медленно струится пар. На этот раз я подхожу к сервировке с особой тщательностью: в шкафчике в столовой нахожу ажурную скатерть под старину и застилаю ей стол.

Ростбиф нарезаю на тонкие ломтики, а сверху кладу свежую веточку розмарина, рядом тонкой паутиной разливаю пряный соус с горчицей и мёдом.

Я записываю меню на чистом листе бумаги:

 1. Ростбиф с розмарином и горчичным соусом.

 2. Страсбургский пирог с паштетом из кролика и утиной печенью.

 3. Чёрный чай.

Как и в прошлый раз, я рисую по пять пустых звёздочек напротив каждого пункта меню, а внизу аккуратно прочерчиваю линию для возможных комментариев. 

Так Ярославу Кирилловичу будет легче выразить мнение, а мне — его понять.

Кладу лист рядом с тарелками.

Перед тем как нажать кнопку звонка, я вытираю пот со лба. С обедом пришлось повозиться, но трудности меня не пугают, особенно если речь идёт о кулинарии.

Кнопка вибрирует под подушечками пальцев. Не задерживаясь в столовой, я покидаю поместье.

Возвращаться после обеда тревожно. Что, если Ярослав снова поставит мне двойки?

Несмотря на тревогу, я не теряю надежды: рано или поздно мне удастся найти путь к его сердцу — раньше это всегда получалось. Даже самые требовательные критики моих блюд со временем становились главными почитателями.

Следующая записка от Ярослава Кирилловича ошарашивает не меньше, чем первая:

 1. Ростбиф с розмарином и горчичным соусом — ★☆☆☆☆ (1 звезда.

 2. Страсбургский пирог — ★☆☆☆☆ (1 звезда.

 3. Чёрный чай — ★★★★☆ (4 звезды.

Комментарий: ваша креативность похвальна. Только вы идёте не в том направлении.

Я прожигаю записку взглядом. Четыре звезды за обычный чай?! О каком «направлении» вообще может идти речь? Этот человек сведёт меня с ума. Или в могилу. Но я не из тех, кто сдаётся после пары неудач. Надо не просто его удивить — надо перехитрить.

***

Ужин я готовлю с энтузиазмом. Низкие оценки заставляют меня ещё усерднее стараться. Шумит вытяжка, на плите томится соус. В груди помимо обычного предвкушения, нарастает тяжёлое и тянущее чувство.  

Обычно кухня — это мой храм. Место силы, где я выкладываюсь по полной, и результат того стоит. В такие минуты остальной мир перестаёт существовать. 

Только сегодня я не могу полностью погрузиться в процесс, то и дело поглядываю на дверь и в окно. Рядом никого, но шестое чувство никак не угомонится. 

Ужин

Филе палтуса, приготовленное на пару с настоем из хвои и грейпфрута, под соусом из ферментированных лисичек.

Десерт: лавандовый крем с прозрачным чипсом из сахара, лавандовой карамелью и фисташковым пралине в форме слезы.

Вино: Chablis Premier Cru (Бургундия, Франция).

Я кладу листок с ручкой на стол, тянусь к кнопке, но не успеваю её нажать. Прислушиваюсь.

В коридоре раздаётся отзвук шагов. Наверное, Ярослав снова хочет поймать меня в ловушку — приказать остаться на ужин или зажать у холодильника.

Путь в холл отрезан. В панике я несусь к панорамному окну, открываю его и выхожу из столовой прямиком в еловую рощу. 

Штанина цепляется за куст, и я, спотыкаясь, падая на влажную землю.

Наклоняюсь, чтобы отцепить ветку, и в этот момент в столовую заходит Ярослав. Свет льётся из окон обеденной комнаты, и я хорошо его вижу: тёмный затылок, ровные плечи, которые облегает серый свитер с белой полосой.

Он оглядывается по сторонам, и я резко наклоняюсь, пытаясь спрятаться за кустом. Мне бы убежать, пока не попалась. Но я остаюсь. Подглядываю из-за куста за Ярославом. 

Он включает какую-то классическую музыку перед тем, как сесть за стол. Не подумала бы, что человек, называющий женщин шлюхами, станет слушать что-то такое. 

Ярослав отрезает кусочек пирога и отправляет его в рот, долго прожёвывает. Смакует? Я теряюсь в догадках. 

Как же понять, что ему нравится? С такого расстояния тяжело разглядеть выражение лица.

Сижу на корточках под кустом и не могу отвести от Ярослава взгляда. В том, как он двигается, как ест и смотрит, считывается мужская сила, власть, которой невозможно противостоять. 

Он сидит в столовой совершенно один, но комната не кажется пустой. Ярослав занимает собой всё пространство, так что рядом с ним становится нечем дышать.

Позади раздаётся жалобное урчание, и я вздрагиваю. 

В сумраке ничего не видно — только тени качающихся елей и звук, похожий на скрип ржавой двери. По телу пробегает холодный разряд, вздымая волоски на руках. 

Я снова бросаю взгляд в окно. Ярослав всё ещё там, он поднимает голову и смотрит на меня. Нет, скорее всего, он смотрит в окно — с такого расстояния меня тяжело увидеть.

Неприятный звук за спиной на секунду затихает, чтобы разразиться вновь. Теперь это не скрип, а протяжный вой. Он становится громче, стремительно приближаясь. 

Что бы это ни было, мне пора уносить ноги.

Я срываюсь с места. Туфли утопают в гальке, а позади будто кто-то бежит. Воздух становится гуще, тяжелее, с привкусом сырости. 

Нет, мне не кажется. Я выбегаю на тропинку и бегу к беседке, где надо свернуть направо.

Шорохи и хруст веток сливаются с моим дыханием. Сквозь завывание слышится шипящий голос:

— Послу-у-у-уш-ш-ш-шай… слу-у-уш-ш-шай…

Кто бы это ни был — я не оборачиваюсь. Женский голос? Или шум ветра? Бегу ещё быстрее. До развилки остаётся совсем чуть-чуть, когда я спотыкаюсь и падаю. 

В полёте подворачиваю лодыжку, переворачиваюсь кубарем и приземляюсь в канаву.

Непонятные звуки стихают. Я пробую встать, но у меня не получается — ногу сводит судорогой. 

Переношу вес на ладони, стараясь как-то повернуться, но тело каменное. Всё, что я могу — просто сидеть и звать на помощь. 

Влажная земля холодит кожу, светлые брюки в грязи. Вокруг ни души. Я кричу снова и снова, но мой голос растворяется в лесной глуши.

Очень быстро я замерзаю, сознание путается от страха и боли. 

Кажется, что так проходит несколько часов. 

Вдалеке снова появляется жалобное урчание — то самое, что гнало меня прочь от особняка. Шагов я не слышу, только приближающиеся завывания. 

Я слишком устала, слишком вымоталась. Последнее, что чувствую: тело клонится к земле, а глаза сами закрываются.

Как пушинку, меня подхватывают на руки. 

Грязными пальцами я цепляюсь за серый свитер. Хватаюсь за крепкие плечи, прижимаюсь к жёсткой груди и вдыхаю запах терпкого одеколона. Он пробуждает меня. 

Этот аромат, я распознаю даже во сне. Холод сковывает тело, но рядом с Ярославом становится теплее. 

Он ничего не говорит. Ведёт себя так, будто вытаскивать меня из канавы для него привычное дело. Несёт куда-то меня на руках. 

Пробирает дрожь. Ещё несколько минут назад я лежала на влажной земле и готовилась быть съеденной странными существами. А теперь я во власти человека, который предлагал переспать с ним за деньги.

Если бы не слабость в теле и туманящийся рассудок, я бы не позволила ему ко мне прикоснуться. Сквозь полуприкрытые веки различаю яркий свет фонаря у входа в поместье. Он несёт меня не домой, а к себе.

Сердце колотится как бешеное. У меня получится вырваться? 

Не поддаваясь панике, я позволяю занести себя в дом. Всё вокруг расплывается. Из-за приоткрытых век я различаю мраморный пол холла. 

Ярослав сворачивает к гостиной. Не проходя в комнату, он командует:

— Вызови врача, Каролине плохо.

Ярослав разворачивается и снова возвращается в холл.

— Ты куда её? — кричит нам вслед выбежавший в коридор Стас.

— В гостевую спальню. Звони быстрее, — гаркает Ярослав, начиная подниматься по лестнице.

Врач и спальня. Ничего из этого мне не надо. Веки слипаются, с усилием не позволяю глазам закрыться.

— Я в порядке, Ярослав Кириллович, просто поставьте меня на землю, — звук собственного голоса слабый, охрипший.

— Не в порядке, — заключает он и только сильнее прижимает меня к груди. Наверное, чтобы не вырвалась.

— Мне просто нужно домой, отдохнуть.

Ярослав шагает прямо не останавливаясь. 

— Здесь отдохнёте, — отрезает он, поднимаясь на второй этаж.

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Мощный подбородок, взгляд тёмных глаз устремлён вперёд. 

По коже мороз от его решительной холодности. Смотреть на него дольше нескольких секунд я не осмеливаюсь и перевожу взгляд на длинный коридор в чёрно-белых тонах. Здесь я ни разу не была.

Зрение фокусируется, и я различаю на стенах картины с геометрическими фигурами и абстрактными линиями. Ярослав заворачивает в одну из комнат. 

Он делает несколько шагов к кровати и опускает меня на мягкий матрас.

— Что с тобой случилось?

— Шла, поскользнулась, упала…

Ярослав хмурится.

— Что на помощь не позвала?

— Вы же телефон отобрали. Как мне ещё звать на помощь? Я кричала.

На его сером свитере коричневые пятна, горловина слегка растянута. Эти следы оставила я? Так сильно в него вцепилась. 

Уши вмиг начинают гореть. Ярослав будто не замечает землистых отпечатков на свитере, тёмные глаза прожигают меня:

— Ясно. Где-то болит?

Сжимаюсь под пристальным взглядом.

— Нет, — говорю я, пытаясь пошевелить правой ступнёй, тут же ойкаю.

— Ясно, — снова хмурится Ярослав, но больше вопросов не задаёт. Просто покидает спальню.

В комнате тихо. Я оглядываюсь по сторонам: высокие потолки с лепниной, окна в пол, огромная кровать с кованым изголовьем. Комната раза в два больше, чем спальня в домике.

Врач приезжает слишком быстро. Или мне так кажется? 

Седовласый мужчина лет пятидесяти, в униформе, с чемоданчиком. Он осматривает меня: щупает лодыжку, просит проследить глазами за движением его указательного пальца и замеряет температуру. 

Меня так тщательно ни на одном приёме не обследовали. Да я и не болею почти — разве что редкие ОРВИ, которые лечатся маминым вареньем и горячим чаем.

Ярослав возвращается в комнату под конец осмотра.

— Ничего серьёзного. Растяжение связок голеностопного сустава. Я написал, какой бандаж подойдёт. Холод к ноге, обезболивающие, если необходимы, — врач протягивает ему листок с назначениями. — От судорог магний и кальций пропейте. Если случай повторится, лучше сдать анализы на гормоны щитовидной железы. Придёте к терапевту, он вам назначит.

— Когда она сможет ходить?

— Через несколько дней. Хотя от длительных нагрузок в ближайшие две недели лучше воздержаться.

— Например, стоять на кухне и готовить? — Ярослав выгибает бровь.

— Именно. Побольше лежать и ограничить подвижность стопы.

— Спасибо, доктор, — он выпроваживает врача и остаётся со мной наедине.

Я присаживаюсь на кровати, чем тут же заслуживаю суровый взгляд Ярослава. Он шагает ко мне, явно намереваясь остановить.

Несмотря на это, я собираюсь встать.

— Пойду к себе в домик, не беспокойтесь, — горло немного саднит, поэтому я шепчу.

— Пока больная, останешься здесь.

Ярослав подходит к кровати вплотную, не давая мне улизнуть.

— Мне там привычнее. Дома стены помогают, — отшучиваюсь я вместо того, чтобы честно сказать: ночёвка с ним под одной крышей меня пугает.

— Врач сказал больше лежать и отдыхать. Здесь за тобой прислуга поухаживает.

— Мне неудобно.

— Зато мне так удобно, — от его голоса веет стужей.

— Неужели вы думаете, что я буду две недели лежать? У меня гены хорошие. Все эти рекомендации врачей делите на два, я быстро встану на ноги.

— Когда надо будет, тогда и встанешь.

В его мире, где деньги не проблема, наверное, можно взять больничный на две недели. 

Но не в моём. 

В носу щиплет, я, пытаясь объяснить Ярославу:

— Мне нужно работать, понимаете. Мне нужна целая зарплата, а не больничные отчисления. Их не хватит.

Ярослав на секунду задумывается, поправляет часы на запястье.

— Раз хочешь работать, значит, будешь работать. Но из кровати.

— Как? Притащите сюда печь и холодильник? Из постели я готовить не смогу! — почти ударяюсь в истерику. Ярослав ведёт себя как робот, он совсем меня не слышит.

— А кто сказал, что ты будешь готовить? У меня для тебя есть другая работа.

Уголки его губ едва заметно поднимаются. Всего на секунду, но я подмечаю. 

Он не удосуживается объяснить, какие обязанности собирается на меня возложить. Просто выходит из комнаты не попрощавшись.

Позже с визитом приходит Клара. Она приносит чистые вещи и помогает переодеться. Ночью я ворочаюсь в кровати; дремота перемежается с пугающими мыслями о предстоящей работе. Лучше я буду хромать, чем продам своё тело.

Репетирую пламенную речь, которую завтра же произнесу перед Ярославом. Из раза в раз повторяю: «честь», «достоинство», «я не продаюсь». 

Ближе к рассвету меня затягивает беспокойный сон, и где-то на границе сознания снова слышится урчащее завывание и шёпот женщины, пытающейся меня от чего-то предостеречь.

После лёгкого стука дверь распахивается, и в комнату заходит Клара. В руках она держит поднос с глубокой тарелкой. Я тут же приподнимаюсь на кровати, подкладываю подушку под спину, чтобы сесть повыше.

— Я тебе супчика принесла. Будешь?

Клара подходит и ставит поднос мне на колени.

— Спасибо вам большое!

Я беру ложку и зачерпываю куриный бульон с вермишелью. 

Всё ещё не могу смириться со своим больничным.

Утром я несколько раз порывалась выйти на кухню, но сначала Стас, а потом и один из охранников строго-настрого мне это запретили. 

Лежу в кровати, как в каком-то заключении. Моя задача — выяснить, что любит Ярослав, как подобрать блюда под его вкус, а не прозябать в постели.

— Клара, а вы не знаете… я ужин вчера готовила. Как думаете, Ярославу Кирилловичу он понравился?

— Откуда же мне знать! Я же с ним почти не вижусь, — Клара вздыхает, и я вторю ей.

— Хотя знаешь, — она опускает голову и монотонным движением разглаживает край белого передника. — Я запомнила: когда убирала тарелку со стола, она была пустая. Это ведь о чём-то говорит, дочка? Если бы ему не понравилась твоя стряпня, не стал бы он есть. 

— Спасибо, Клара. Мне даже как-то легче стало, — вылавливаю в супе вермишель.

— Как тебя только угораздило? Ты, дочка, выздоравливай поскорее. Если нужно чего — обращайся, — Клара гладит меня по плечу.

— Клара, а вот роща еловая… там кто-нибудь водится?

— Не знаю. Птицы поют. А чтобы звери какие не скажу. Но не нравится мне это место: слишком высокие там ели, да света мало. А чего, дочка?

Меня трогает её внезапная доброта. Тот странный звук в ночном лесу всё не выходит из головы. 

Кажется, он уже мне мерещится. И Клара единственная, с кем я могу поделиться своими тревогами.

— Я вчера с ужина возвращалась через рощу. Вы меня сочтёте сумасшедшей, — нервно усмехаюсь. — Но будто бы… я слышала голос. Может, показалось, но это был женский голос.

Клара замирает, слегка раскрыв рот, затем подносит ладонь к губам и тихонько хмыкает.

— Удивительно.

— Да что вы! Наверное, мне показалось. Забудьте. Я просто переволновалась, всё думала, понравится ли Ярославу Кирилловичу ужин.

Тарелка с супом быстро пустеет. Я закусываю корочкой чёрного хлеба и переставляю поднос на прикроватный столик. 

После всего, что я наговорила, Клара, к моему удивлению, не торопится уходить.

— Могло и показаться, конечно. А могло и нет, — она оглядывается на дверь и понижает голос до шёпота. — Вдруг это… покойная жена Ярослава Кирилловича? Призрак её?

— У него умерла жена?

— Подробностей я не знаю, до меня это было. Только гардеробная осталась. И одежда, и косметика — всё так и лежит, никто не трогает. Я как-то случайно нашла фотографию в шкафу. Красивая она была… волосы жгучие, глаза тёмные. Наверное, из-за её гибели Ярослав Кириллович и закрылся в четырёх стенах.

Я киваю. Смерть любимой жены… возможно, этим объясняется чрезмерная грубость и закрытость. 

Ярослав всё ещё не может пережить эту потерю, поэтому прибегает к услугам девушек по вызову, чтобы не привязываться и больше не страдать.

— Ой, заболталась я с тобой, — Клара тянется к прикроватному столику и забирает поднос с тарелкой. — Мне же ещё столовую убирать!

Как только я остаюсь одна, тревога накатывает с новой силой. Мысли упрямо возвращаются к еловой роще и призраку жены Ярослава Кирилловича. 

Действительно ли она звала меня?

Неизвестность пугает. Гостевая спальня становится для меня темницей. 

Отсюда не выпускает охрана. Даже предлога, чтобы выбраться, нет. Туалет и ванная в смежной комнате, еду мне приносит Клара.

Сильнее всего страшит обещание Ярослава о «другой работе». 

С насмешкой он вчера произнёс: «А кто сказал, что ты будешь готовить? У меня для тебя есть другая работа». Интрига длится целый день, пока вечером не раздаются два резких удара в дверь. 

Стучащий не спрашивает разрешения войти — он только предупреждает, что сейчас откроет.

На пороге появляется Ярослав, снова в чёрном. Манжеты рубашки закатаны до локтей, несколько пуговиц сверху расстёгнуты. 

Мне хочется спрятаться под одеялом. Я в пижаме, волосы не причёсаны. Может, это и к лучшему. В таком виде он на меня не набросится.

Я не могу пошевелиться. Эта чёрная мужская энергия, которая просачивается в комнату за Ярославом, делает меня беззащитной. Каждый его жест — приказ, каждое слово — приговор, который подлежит немедленному исполнению.

Затаив дыхание, я наблюдаю, как Ярослав подходит к моей постели.

— Зачем вы пришли? — задаю я очевидный вопрос. Но лучше пусть он сам на него ответит, чем давящая тишина озвучит десяток вариантов в моей голове.

— Работать. Ты же не хотела уходить на больничный. — Ярослав присаживается на край кровати, матрас под ним ощутимо прогибается. — Начнём?

Я вжимаюсь в спинку кровати. Отступать некуда, убежать невозможно. Ярослав сидит прямо передо мной и пронзает тёмным взглядом. Моя пламенная речь про честь, достоинство и продажу тела мгновенно забывается.

Неважно, что я скажу. У него сейчас слишком много власти надо мной. Кадык слегка дёргается, он сглатывает, будто не решается что-то произнести. Медлит.

Я сжимаю в кулаке край одеяла, не отвожу от него глаз. Если Ярослав нападёт, я буду защищаться. Хотя бы попробую.

Не сразу замечаю ноутбук, который он размещает на коленях. Длинные пальцы открывают крышку.

— Я сейчас работаю над приложением для ресторанного бизнеса. Мне нужен кто-то из ресторанного бизнеса, кто разбирается и знает о проблемах изнутри, — Ярослав опускает голову, что-то набирает на клавиатуре.

— Какое приложение? — выдыхаю я с долей облегчения. Тело всё ещё напряжено. Что, если приложение лишь манёвр для отвлечения внимания?

— С этим ты мне как раз поможешь, — тон деловой. — Когда-то я организовал стартап Top Vines, может, слышала?

Я киваю. Хоть бы Ярослав не узнал, что я детально изучила информацию о его прошлом. По крайней мере ту, что смогла найти в интернете.

— Это было довольно популярное приложение, но его пришлось продать, — он морщится на секунду, а затем продолжает: — Мы тогда сотрудничали с несколькими ресторанами. Короче, вышло неплохо. Думаю, стоит снова что-то в этой сфере замутить.

— Что замутить? — качаю я головой, до сих пор не понимаю, что ему от меня нужно.

— Идеи пока такие: визуальная бронь места в ресторане. Клиент заранее будет знать, куда сесть, — он разворачивает экран ноутбука ко мне и показывает какой-то эскиз со схемой зала. — Или карта вкусов клиентов. То есть открываешь приложение и заранее знаешь об аллергиях и предпочтениях. Что ты об этом думаешь?

Я медлю с ответом, а Ярослав снова поднимает взгляд на меня:

— Только говори честно.

Так же честно, как он о моих блюдах отзывается? Сосредоточится в присутствии Ярослава тяжело. На моей кровати сидит человек, от решений которого зависит, получится ли оплатить учёбу Маруськи. Начальник, бизнесмен, программист, который создал приложение для вина. Мужчина, предлагавший мне переспать с ним за деньги.

— Не думаю, что удачная идея со столами. Карта клиентов интереснее, только захотят ли они, чтобы эта информация хранилась в каких-то базах? Для кого-то вкусовые предпочтения и аллергии слишком личная информация. К тому же весь этот функционал уже есть в iiko. Это одна из программ для ресторанов.

— Резонно, — Ярослав чешет затылок. — А какие у тебя идеи?

— Не знаю, я же не программистка.

— Это и хорошо, — улыбается он и слегка придвигается. — Давай так: какие сложности есть на кухне в ресторане? Расскажи всё.

Резковатый аромат одеколона пробирается в нос, щекочет горло. Снова это наваждение: закатанные рукава рубашки открывают выпуклые вены, которые прямыми линиями проступают на предплечьях. 

Длинные пальцы, задумчивый взгляд. Пялюсь на его мощный торс, помню, какие каменные на ощупь его мышцы. Ещё вчера Ярослав нёс меня на руках, а я прижималась к его груди.

— Извините, — прочищаю горло, голос хрипит. — В комнате как-то душно.

Боже, о чём я только думаю? Наверное, это побочный эффект назначенных врачом лекарств.

Ярослав встаёт с кровати и подходит к окну, чтобы его открыть. Теперь, когда между нами несколько метров, дышать становится легче, и я начинаю рассказывать: о поставщиках, качестве продуктов, спорах, проверках СанПина, технико-технологических картах.

Ярослав кивает, изредка что-то записывает. Больше он не садится на кровать, а располагается в кресле у окна.

— Здесь больше математики, чем многие думают. На глазок можно только дома готовить, а ресторан — это бизнес, подсчёты, излишки и недостатки.

— Есть какая-то бесполезная работа, которая занимает много времени? Такая, которую ты бы с радостью делегировала?

— Да, инвентаризация! Она не бесполезная, конечно, но выматывает.

— Расскажи-ка поподробнее, как вы это делаете.

Пока я говорю, как мне кажется, о скучных делах, Ярослав всё записывает, задаёт дополнительные вопросы. По глазам вижу: у него идея.

Он смотрит на меня. Не так, как раньше: платонически и возбуждающе. Иначе. С долей уважения и восхищения.

Когда я рассказываю об одном из самых сложных дней, он меня хвалит. Впервые я слышу эти слова от него. Они мёдом разливаются по груди, оставляя сладкое послевкусие.

И я готова рассказывать ему о своей работе всю ночь, но Ярослав поднимается с кресла.

— Спасибо за идеи, Каролина. Думаю, часть твоих забот сможет перенять искусственный интеллект, если всё правильно прикрутить. На сегодня закончим. Отдыхай и выздоравливай.

Быстрый взгляд на часы: двенадцатый час ночи. Время пролетело незаметно. Быть вдвоём в спальне так поздно — вне всяких приличий. И несмотря на это, мне хочется, чтобы он задержался. Хоть ненадолго.

Уверенной походкой Ярослав пересекает комнату, уже подходит к двери, когда я его окликаю:

— Хочу узнать кое-что.

Он разворачивается. Между бровей складка, взгляд слегка уставший, но тёмные глаза смотрят с тем же внимательным любопытством, как и во время моего рассказа. На секунду я теряюсь, пытаюсь придумать нормальный вопрос:

— Вчерашний ужин. Филе палтуса, лавандовый крем и вино. Вам понравилось?

Ярослав шумно выдыхает, его плечи опускаются:

— Может быть, ты и старалась, Каролина. Но это всё ещё не то, что мне нужно.

Внутри всё рассыпается, детская радость от его похвалы улетучивается. Ярославу всё ещё не нравится моя еда. Вместо новой порции поощрения, на которую я надеялась, мне достаётся удар под дых.

— Доброй ночи, — произносит он и закрывает за собой дверь.

Я же снова до утра ворочаюсь в кровати, перебирая варианты блюд. Зачем только Ярослав меня держит, если я не оправдываю его ожиданий?

Я опускаю ложку в тарелку с манной кашей, размешиваю комочки. Под добродушным взглядом Клары я глотаю ложку за ложкой. Каша мне не нравится, но сообщать об этом невежливо. 

Не думаю, что в обязанности домработницы входит ухаживать за переболевшим персоналом. Клара и так делает для меня больше, чем нужно. 

— А Ярослав Кириллович? Кто ему сейчас готовит?

— Ой, не знаю я. Но с нами он точно не ест. Может, привозят ему откуда еду. А ты чего переживаешь?

— Нет, нет, просто интересно.

Я тут же жалею о своём любопытстве, вдруг Клара чего подумает. Могла бы я и сама догадаться, что кашу с комочками Ярославу вряд ли подают. 

— Ты так не переживай, да не уволят тебя, — она косится куда-то вбок. Следуя взглядом за Кларой, я поворачиваю голову и только сейчас замечаю, стоящую на прикроватном столике вазу, а в ней пять пышных георгинов белого цвета. 

— Их же не было здесь раньше? 

Мне становится не по себе, уши горят. Что же Клара теперь обо мне подумает? И не только она! Другие сотрудники тоже. 

Клара качает головой с лукавой улыбкой, но в следующее же мгновение морщится и хватается рукой за грудь. 

— Что с вами? 

Я подаюсь вперёд, чуть не опрокидываю тарелку с кашей на себя. 

— Сердце что-то сильно бьётся, за тебя, дочка, переживаю.

— Клара, нужно врача вызвать! Срочно.

— Нет, нет. Отпустило уже, — будто в подтверждение своих слов она выпрямляется и встаёт с постели.

— Так же нельзя, нужно обследоваться. Вдруг что серьёзное.

— Знаю, я знаю, вот сынок мой вернётся из-за границы, он со мной и по больницам пойдёт. Мне бы только его дождаться. Мой Маркуша говорит, что в государственные больницы не надо ходить, там только угробят. Вот он вернётся с получкой, и куда нужно меня отведёт.

— Может, не стоит откладывать, — делаю я последнюю попытку образумить Клару.

— Да терпит, терпит ещё. Как каша? Доела уже?

Я перевожу взгляд на остывшую кашу и киваю. Аппетита нет. 

— Ты, дочка, выздоравливай, а мне работать пора, — Клара забирает поднос с кашей и как-то слишком поспешно покидает комнату. 

Я же перевожу взгляд на белые георгины. Что они значат? 

Рядом никакой записки. Пахнут вкусно, и глаз радуют. 

В Ярославе нет ничего романтичного: брутальная внешность, несдержанные комментарии и деловой настрой. 

Да, это, вероятно, часть делового этикета. Вчера мы обсуждали идеи программ, наверное, это просто знак, что ему понравилось со мной сотрудничать. Я снова вдыхаю цветочный аромат и улыбаюсь. 

***

Ярослав снова появляется в комнате под вечер. Пододвигает кресло к кровати и располагается в нём. Я хочу спросить про цветы, но не решаюсь. 

Мы вместе просматриваем отчёты о закупках и списаниях, бланки инвентаризации. Ярослав берёт паузу, чтобы набрать что-то на компьютере. Смотреть за его работой — удовольствие. 

На чёрном экране бегут разноцветные строки с текстом, пока его тонкие пальцы стучат по клавишам. Спустя несколько минут происходит магия: строки кода трансформируются в окно с заголовком, текстом и кнопками. Ярослав спрашивает, удобно ли пользоваться меню. Я вожу стрелкой по экрану, нажимаю несколько кнопок. 

— Хорошо было бы сразу таблицу из iiko импортировать, — отстраняюсь от экрана. 

— Есть возможность для интеграции. Там же экспорт файлов доступен? 

— Да, кажется, в Excel, — я снова придвигаюсь к компьютеру, чтобы перепроверить. На этот раз ближе: Ярослав тоже внимательно смотрит на экран. Наши лица так близко, кажется, я вот-вот поцарапаю щёку о его щетину. Мурашки по коже, пальцы слегка подрагивают. — Да, в Excel таблицах.

Я отодвигаюсь от экрана и выдыхаю. Нужно сохранять безопасное расстояние. 

— По моему опыту, нейронка лучше с pdf-файлами работает. Прикручу потом конвертацию, — тон его голоса спокойный, деловой. Моё сердце же бьётся неестественно быстро. 

Ярослав сохраняет изменения в коде и выключает ноутбук. Отчётливо чувствую, как его взгляд поднимается, задержавшись на груди немного дольше, чем следовало бы.

Да что не так? Там пятно какое-то? Опускаю голову и осматриваю розовую футболку — чистая. Только очертания сосков указывают на отсутствие лифчика. Когда лежишь целыми днями в кровати, не за чем его надевать. 

Уши горят, я скрещиваю руки на груди, чтобы прикрыть выпуклости, и гордо поднимаю голову. 

В глазах Ярослава пляшут черти. Он облизывает нижнюю губу, готовясь что-то произнести.

— Не стоило приносить цветы, — выпаливаю я первое, что приходит в голову, и тут же об этом жалею. Нельзя начинать эту тему, лучше бы про программирование что-то спросила. 

— Ты теперь будешь решать, что мне делать, а чего нет?

Черти в тёмных глазах разжигают костёр, чтобы сжечь меня заживо. 

— Если я как-то не так себя повела, извините. Просто… мне не нужны цветы, — произношу тише, опуская голову.

— И что тебе нужно, Каролина?

Ярослав придвигается, пальцами касается моего подбородка, заставляя взглянуть на него. Простой вопрос, но от его интонаций вибрирует кожа. 

— Чтобы меня не пытались купить или соблазнить.

— И как с соблазнением? У меня получается? — он снова облизывает нижнюю губу. Хищно и порочно. Внизу живота закручивается узел, бёдра горят.  

— Я… не… давайте, не будем.

Я качаю головой, пальцы Ярослава перебираются с подбородка к щеке, ласково гладят. 

Мне нельзя повторять старых ошибок, но так хочется представить, что в этот раз всё будет иначе. Я на секунду прикрываю глаза, позволяя себе раствориться в несвойственной Ярославу нежности. 

От этого ещё резче и больнее звучат его дальнейшие слова:

— Это мой дом, Каролина. И ты будешь играть по моим правилам, — Ярослав отстраняется и встаёт с кресла. — Если я хочу дарить цветы, я их дарю. Если я хочу получить тебя, я получу.

Я застываю с раскрытым ртом. 

Ещё полчаса назад мы сидели за компьютером и обсуждали идеи на равных. В голову закралась мысль, что первое впечатление было обманчивым. На самом деле, он чуткий, интеллигентный и понимающий. 

— Не строй иллюзий, — словно читая мои мысли, бросает Ярослав перед тем, как выйти из комнаты. 

Я чувствую себя обманутой. Неужели эта программа и обсуждения — лишь манёвр для отвлечения внимания? 

Ярослав видит во мне не профессионала, а женщину, с которой можно переспать. Воспользоваться, унизить, подчинить. 

Мне невыносимо оставаться здесь. Находиться в полной власти Ярослава. Засыпать, ожидая, что дверь распахнётся, и он войдёт. 

Утром ко мне приходит Стас, справляясь о самочувствии. Неприятные ощущения в ноге перестают тревожить. Я хожу увереннее, хотя стараюсь не переносить полностью вес на правую ногу. 

— Стас, я хочу уехать.

— Провести время с родными? — с заботой в голосе интересуется он. — Понимаю, когда близкие рядом, выздоравливаешь быстрее.

Киваю. 

Мне хочется сказать ему, что я готова покинуть поместье насовсем. Держусь. Неизвестно, нашёл ли отец новую работу. Если это так, я больше сюда не вернусь.

Даже в машине с малознакомым водителем я чувствую себя в большей безопасности, чем в поместье Ярослава. Его нет рядом, но его запах и воспоминания следуют за мной. Неважно, как далеко мы отъезжаем от поместья. Жар внутри смешивается со страхом, злость с отчаянием.

До города неблизко, за окном пролетают начавшие желтеть деревья, луга и болота.

Предусмотрительно выключенный телефон за неделю сохраняет заряд батареи. Зайдя в мобильное приложение банка, я обнаруживаю, что на мой счёт переведён аванс. Сумма совпадает с указанной в контракте.

Губы расплываются в лёгкой улыбке.
Не теряя времени, я открываю реквизиты, которые переслала мне Маруська, и оплачиваю её учёбу в университете. До начала следующего семестра о крупных тратах можно не беспокоиться. 

Я продержалась в поместье эти две недели. Выстояла перед Ярославом. Хотя его обещание не даёт мне покоя: «Если я хочу получить тебя, я получу». 

Он сказал это будничным тоном, но в моей голове звучат суровые интонации, такие же, как у шефа Штайна. По плечам пробегают мурашки, и я морщусь. Нет, второй раз этот кошмар я не выдержу. История не должна повториться. 

За окном мелькают частные домики. 

На телефоне я открываю сайт с вакансиями. Сортирую объявления по дате и выбираю сферу общественного питания. Мне подходит только один вариант. Он сомнительный, это даже не ресторан, а кафе-бар. Но я всё равно сохраняю номер телефона, чтобы набрать позже. 

В квартире родителей пахнет тушёной капустой и картошкой, а с кухни слышится шипение масла на сковороде. Маруська встречает меня у порога, и тут же кидается на шею. 

— Семестр оплачен, — спешу я обрадовать сестру.

Она ещё крепче сжимает меня в объятиях:

— Лина… спасибо тебе! Я всё верну. Обещаю.

— Ты только учись и отдыхать успевай. Остальное не так важно, — улыбаюсь я. 

На кухне тепло и уютно. Мама возится у плиты, резкими движениями перемешивает капусту в кастрюле. Отец сидит на табуретке у батареи и смотрит новости. 

Стоит мне только зайти на кухню, как он тянется к пульту и делает звук постоянно играющего телевизора тише. Маруська помогает маме накрыть на стол, попутно напевая под нос какую-то модную песню. 

— Как у вас дела? — осторожно начинаю я, не решаясь сразу спросить отца о работе.

— Всё так же, — отец хмурится. — Звонил знакомым. В центр занятости ходил. Никому я не нужен. Молодых хотят, но с опытом. 

Мама разворачивается от плиты, поднимает ложку и добавляет:
— Ты бы видела, как он расстраивается каждый раз. 

Ногти вонзаются в ладони. За отца грустно, да и шансы на побег от Ярослава ускользают. 

Если бы у них всё было хорошо, я бы в тот же день покинула мрачное поместье. 

Наконец мы все садимся за стол. Капуста тушёная, хлеб ещё тёплый, к нему чесночный соус. Сначала едим молча, только ложки звякают о тарелки. 

Затем Маруська начинает рассказывать о танцевальной студии и номере, который их группа готовит к выступлению. На душе становится светло, улыбка сестры развеивает тревоги, и на мгновение я забываю, что после выходных мне придётся снова возвращаться к Ярославу. 

После обеда  мы с сестрой моем тарелки и сплетничаем об общих знакомых. Маруська убегает на встречу с подругой, а я запираюсь в нашей с ней спальне. Нахожу в телефонной книге недавно сохранённый номер телефона и тут же его набираю. Ладони становятся влажными, пока я жду ответ. После нескольких протяжных гудков раздаётся молодой голос:

— Кафе-бар «Серый кот», управляющий Семён, я слушаю вас.

Сердце подпрыгивает в груди. Как же я не люблю телефонные разговоры. Нахожу глазами на стене плакат с изображением неизвестного мне рэпера и мысленно представляю, что это Семён. Разговаривать с людьми, глядя им в глаза, куда легче.

— Меня зовут Каролина, я повар. Увидела на сайте вашу вакансию. 

— Ах, да! Её ещё не убрали? 

В трубке раздаётся еле слышное клацанье по клавиатуре. 

— Сегодня утром она там была.

Рэпер с плаката ухмыляется, а в динамике слышится:

— Надо бы убрать. Извините, Каролина. Сегодня мы наняли сотрудника на эту позицию. Но вы всё равно пришлите резюме нам на почту. Если место освободится, мы с вами свяжемся.

— Хорошо, спасибо, — голос хрипит.

Я сбрасываю звонок, ноги становятся ватными, и я неуклюже плюхаюсь на кровать. Снова открываю сайт с вакансиями, но новых объявлений там нет. 

Придётся возвращаться в поместье. Может, всего на неделю. Вдруг на следующих выходных удача мне улыбнётся. 

Дверь в нашу с Маруськой спальню распахивается, мама просовывает голову:

— Ты спишь? Может, сырники на десерт приготовим?

— Давай! — я резво поднимаюсь с кровати. 

Готовка всегда помогает избавиться от тяжёлых мыслей. Сырники — блюдо для завтрака, а не для обеда. Но разве можно отказать маме, если она приглашает вместе готовить? 

Я присыпаю доску мукой, катаю в ладонях шарик теста и слегка его приплюскиваю. Масло тает с лёгким шипением, растекается по сковороде, становясь золотистым. Аккуратно выкладываю сырники на раскалённую поверхность.
— Может, зря ты из «Райского сада» ушла? Не жалеешь? — мама вздыхает за моей спиной. 

Раньше времени я переворачиваю сырник, проверяю, прожарилась ли нижняя сторона.

— Всё так быстро… Уволилась и тут же уехала. Говорила, что на собеседование, а осталась там насовсем. Вернулась с травмой. Всё это… странно.

Мама подходит ко мне и забирает лопатку. Мы договариваемся жарить сырники по очереди, чтобы я сильно не нагружала ногу.

— Мам, мне тоже непривычно, — я сажусь на стул. 

Из гостиной доносятся звуки криминальной телепередачи, которую, вероятно, смотрит отец, если он, конечно, не спит. 

— Просто ко мне в магазин ваша эта Лариска заходила. Говорит, как только ты из «Рая» уволилась, там всё загибаться стало. Посетители жалуются: заказов не дождёшься, посудомойщицы подрались, повара тоже между собой не ладят.
— Мам, на кухне всегда стресс. Скоро нового шефа найдут или Дианка справится. Они разберутся, наладят всё. Мне возвращаться смысла нет. Да и не звал меня никто.

— Позовут… ещё как позовут! — мама стучит пальцем по эмалированному краю плиты. — Там же всё на тебе держалось, это все видели.

В ответ я грустно улыбаюсь, не решаясь разрушить мамины иллюзии.
Может, многое и держалось на мне, только никто этого не замечал.
Хоть я исполняла обязанности шефа, официально этот титул принадлежал Дианке. Красивое личико, идеальная фигура и подходящий рост — владельцам ресторана почему-то казалось, что заведение должна представлять фотомодель.

Она позировала для журналов, выходила к гостям, когда те хотели выразить благодарность. С жалобами тоже приходилось разбираться ей, именно это и стало причиной моего увольнения.

Дианка слишком мягкая и податливая. Она готова исполнить любую прихоть гостей, даже не задумываясь, к чему это приведёт.

В тот злополучный вечер она прибежала на кухню и заявила, что гость требует убрать варенье (так он назвал гель из цитрусового юдзу) и залить карпаччо из гребешка соевым соусом с васаби. 

Дианка уже схватила бутылку соевого соуса, намереваясь выполнить эту просьбу, когда я её остановила.

— Такое блюдо мы не подаём. Васаби с соевым соусом перебьёт вкус гребешка. Если гость недоволен, пусть закажет другое блюдо. Но подавать такое… в своём ресторане я не стану. 

— Так-то, он не твой. Может, ты и командуешь на кухне, но шеф-поваром значусь я.

— И тебе плевать на нашу репутацию? — я смотрела ей прямо в глаза.

— Знаю я этого мужика, Каролин. Он из администрации, и ни мне, ни управляющему проблемы не нужны. Мы просто сделаем, как он хочет, и всё.

— Ни за что, — я выхватила из её рук тарелку.

Дианка попыталась перехватить блюдо, но я повернулась к ней спиной. Вдруг она налетела сзади, обхватила шею и повисла на мне. 

Я успела поставить тарелку на раздачу и стряхнуть Дианку с плеч, пока в лёгких не закончился воздух. В этот миг она успела схватить тарелку с бутылкой соевого соуса и выбежать из кухни. 

Что она задумала? Переделывать блюдо прямо в зале? 

Я выглянула через круглое, словно иллюминатор, стекло двери. Дианка, не стесняясь публики, чайной ложкой убрала гель из цитрусового юдзу, разбрызгала соевый соус крупными каплями по тарелке, достала из поварского кителя тюбик с васаби и выдавила его сбоку.

Слёзы подступили к глазам, когда я смотрела, как карпаччо из гребешка с цитрусовым юдзу, микрорукколой и снежной солью превращалось в бурое месиво. 

Дианка несла это «творение» через весь зал, ни капли не смущаясь.

— Не лезь в зал, дылдочка, — добил меня Кеша, наш кондитер. — Ещё гости из ресторана разбегутся. 

Ещё со времён работы шефа Штайна это прозвище за мной закрепилось. Я тогда была молода и неопытна. Вместо того чтобы защищаться, убедила себя, что колкости меня не задевают. 

Есть же в этом прозвище какой-то милый оттенок? 

«Ты чего? Обиделась? Это же просто юмор. Ради хорошего настроения в коллективе," — шептал шеф Штайн в перерывах между поцелуями. 

Меня ранили его слова, его обращения ко мне. Но я готова была закрыть на это глаза, потому что наедине он называл меня особенной.  

После ухода Штайна я тоже не пресекала насмешек, привыкла. 

Слова Кеши оказались для меня точкой невозврата. Я устала от того, что мои заслуги приписывали Дианке, которая даже глазунью нормально пожарить не может. Смены изматывали до изнеможения, не принося удовлетворения, а „юмор” забирал последние силы. 

В тот же вечер я подписала заявление на увольнение. Не поддалась на уговоры управляющего и не осталась. 

А через неделю нашла вакансию личного повара в какой-то глуши, и с радостью на неё откликнулась.

Готовые сырники я перекладываю на бумажное полотенце, чтобы впиталось лишнее масло. Открываю банку сгущённого молока, выливаю его в миску и сверху обильно посыпаю маком. Это моя фирменная подача, которая так нравится маме.

Наливаю чай и сажусь рядом. За поеданием сырников мы болтаем о жизни: я рассказываю про еловую рощу: днём она удивительно дружелюбная, а ночью пугает. Вспоминаю про Стаса и Клару. 

Только об ужине с Ярославом умалчиваю. 

Мама жалуется на сменщиц в магазине. И мне достаточно слышать её тёплый голос, замечать поддерживающий взгляд.
Готовка дома для меня не столько про еду, сколько про душевные моменты.

Ещё когда я училась в техникуме, мама часто приходила и смотрела, как я готовлю. В такие минуты мы были особенно близки. 

С тех пор как я устроилась в ресторан, дома я редко готовила. Отпусков почти не брала, управляющему удавалось раз в год убедить меня отдохнуть хотя бы неделю. Отсутствовать больше было нельзя. Казалось, что без меня Дианка непременно бы всё развалила. 

Раздаётся звонок в дверь. Отец выходит из гостиной, идёт открывать.

— Без меня чаёвничаете? — бросает он на ходу, лукаво прищуриваясь.

— Только тебя собирались звать, — кричит мама ему вдогонку. 

Мама успевает рассказать мне про нового жениха одной из своих сменщиц, перед тем как отец возвращается на кухню с большим белым конвертом.

— Кто это приходил? — оборачивается к нему мама, пытаясь выхватить конверт, но отец вовремя уворачивается.

— Почта, письмо под роспись принесли, — отец начинает распечатывать конверт.

Мама вскакивает со стула и встаёт у него над душой, вернее, за спиной. 

— Мне письмо, я сам сначала прочитаю, — отмахивается он от неё.

— Что там? — мама привстаёт на цыпочки, просовывает любопытный нос через его плечо. 

Отец хмурится. 

— Приказ какой-то со старой работы. Здесь про материальную ответственность что-то. Грозятся судебным иском.

— Папа, подожди. Ты же уволился…

— Уволился, да кто же их поймёт.

— Ты какие-то бумаги при увольнении, наверное, подписывал. Что там было? 

— Ёшкин кот, я что читал эти писульки! Сказали вот здесь и вот здесь подпись, я и подмахнул. А тут теперь про какую-то ответственность, столько нулей, тьфу. 

— Где же мы такие деньги возьмём? — мама закрывает лицо руками. — А если его за эти деньги посадят?

— Никого не посадят. Если срочно нужно, я попрошу в долг у начальника. Для начала нужно найти адвоката.

— Ой, адвокаты тоже денег стоят, — продолжает причитать мама. 

— Я сам всё решу, — строго отрезает отец, но я пропускаю его слова мимо ушей. Гордость не позволяет ему просить помощи, я знаю. 

Кажется, Ярослав — мой единственный шанс помочь семье. Но какую цену придётся заплатить?