Девочка для битья - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Лаэрт Таль (самиздат)

Тея

Иногда я всё ещё слышу её шаги.

Чёткие, неторопливые. Как будто каждое движение имело значение.

Как будто весь мир замолкал, чтобы не мешать ей идти. Так и было, она ведь принцесса.

Селин никогда не торопилась.

Даже когда плакала. Даже когда кричала. Даже когда подносила к моему лицу свои ледяные пальцы — не чтобы утешить, нет, просто чтобы я смотрела на них и чувствовала её присутствие. Чтобы не отворачивалась.

Иногда мне кажется, она и правда была человеком из другого мира. Не из плоти.

Из льда, из света, из чего–то слишком совершенного, чтобы быть человечным.

А может, я просто не хотела видеть, кем она была на самом деле.

Я любила её.

Дольше, чем следовало. Сильнее, чем положено.

Я была рядом, когда ей было страшно. И она — когда страшно было мне. Мы росли, как корни под землёй: переплетенные, неразличимые.

И только позже я поняла: в этой темноте она всегда тянулась вверх.

А я — вглубь.

Это история не о политике.

Не о дворцах.

Это история о девочке, которая называла другую своей сестрой.

И ошиблась.

Глава 1. Девочка и зеркало

Меня звали Тея. Просто Тея.

Так звала меня мама, когда гладила по голове. Так шептал отец, когда возвращался домой с пустыми руками. Так кричала соседка через забор, когда я помогала ей носить воду.

Я не знала, что значит быть нужной. До того дня.

Они приехали на красивой карете — как в сказке, только без музыки. Мужчина в тёмном плаще и женщина в тонких перчатках.

Мама сразу опустила глаза. А я стояла на крыльце босиком, вся в грязи, с оборванной куклой в руке, выглядывала с интересом на этих красивых людей.

Они смотрели на меня долго. Пристально, изучая каждый сантиметр. Словно искали что–то. Меня пугал этот взгляд. Так мы смотрели на скотину, оценивая её здоровье.

— Похожа, — сказала женщина. — Только глаза другие. Но это даже лучше.

— Она будет слушаться? — спросил мужчина у моих родителей, вкладывая им в руки кошель.

— Её научат, — отчеканила женщина. Она ещё раз бросила взгляд в мою сторону, а после села в карету.

На следующий день меня увезли.

***

В карете пахло лавандой и кожей. Меня трясло, я держалась за край сиденья и молчала.

Я думала о том, как мама обнимала меня на прощание. Не плакала. Просто смотрела, как будто знала: это был единственный выбор.

«У тебя будет лучшая жизнь», — сказала она.

А я не знала, что значит лучшая жизнь. Я знала только, что больше никогда не увижу свой дом.

***

В первый день во дворце мне вымыли волосы, вычесали колтуны и надели красивое платье.

Оно было слишком тяжёлым, с вышивкой по краям и мелкими жемчужинами на вороте. В нём я едва могла дышать.

Потом меня вывели в комнату и поставили перед зеркалом, на пьедестале, словно я живой манекен.

Затем вошла она.

Принцесса Селин.

Она была такой же, как я, словно нас нарисовал один художник. Только с прямой спиной и взглядом серых строгих глаз, от которого хотелось спрятаться. Мои глаза же были, как подтаявший по весне снег — голубыми.

Мы стояли рядом, как две капли воды.

— Теперь ты будешь её тенью, — сказала женщина с перчатками.

— Или зеркалом, — добавил кто–то другой и все усмехнулись.

Селин молчала.

Она только смотрела на меня свысока, хоть мы были одного роста. В её взгляде не было неприязни, но мне казалось, что я сделала что–то не так.

А потом она впервые улыбнулась — и в комнате словно засияло солнце.

И я поняла: теперь моя жизнь будет её отражением. Эта улыбка была словно объятия– тёплой, мягкой, дарящей веру в то, что всё будет хорошо.

И я поверила ей. Что было с меня взять? Я была совсем маленькой и наивной. Любая на моем месте поддалась бы её чарам.

***

Меня поселили в смежную комнату со спальней принцессы. Здесь пахло свечами и дорогим парфюмом, которым пользовалась принцесса. В сундуке возле кровати были платья, о которых я и не могла мечтать, на туалетном столике душистые масла и розовая вода, даже фрукты, которых я раньше не видела — и те выглядывали на меня из чаши. За что все эти подарки? Тогда я не понимала…

Вечером ко мне вошла женщина, на вид не старше моей матери, и представилась Эссой.

— Я буду вам служить, миледи, только позовите, и я к вашим услугам, — в её голосе ощущалась тихая грусть, которую она даже не скрывала.

У меня своя служанка… Сказал бы мне кто–то, что я буду жить во дворце, ходить в платьях принцессы и иметь собственную прислугу — я бы не поверила.

Эсса переодела меня в ночную сорочку, расчесала волосы и удалилась. Она ходила тихо, словно плыла по воздуху. Я осталась одна. Темнота обволакивала комнату, словно вуаль. Окна были завешены тяжёлыми портьерами.

Мне не спалось. Спустя какое–то время после ухода Эссы, я услышала шаги, и кто–то вошёл. Фигура быстро юркнула под одеяло и прикрыла мне рот рукой.

— Не пугайся, это я, Селин, — принцесса говорила шепотом. — Я хотела узнать, кто ты такая? — её голос был таким повелительным, что, даже не зная ответа на этот вопрос, я понимала, что должна что–то сказать.

Кто я?

— Я Тея… — это все, что мне пришло в голову.

— Когда говоришь с принцессой надо обращаться «ваше высочество» или «ваша милость». Ты, видно совсем деревенщина… — она была разочарована. — Кто твои родители, какие–то обнищавшие дворяне?

— Простые люди… Ваше высочество, — добавила я после заминки.

— Ясно, это даже как-то оскорбительно, что они выбрали крестьянку… — она фыркнула. — Я научу тебя всему, не бойся, — её тон смягчился.

В темноте принцесса протянула руку и коснулась моих волос, слегка погладила по голове. Так странно…

— Ваше высочество, почему я здесь? — от этой неожиданной ласки на глаза навернулись слезы.

— Чтобы тебя били вместо меня, — от её слов стало холодно. Она сказала это так, словно в этом не было ничего необычного. — Если я провинюсь, то за это накажут тебя. Меня нельзя наказывать — я ведь принцесса, понимаешь?

За проступки принцессы будут бить меня. За каждую её ошибку буду нести вину я. Даже если я не сделала ничего плохого….

— Эй, ты что? Не плачь… Я очень редко делаю ошибки и ещё ни разу не получала выговора от учителей. Всё будет хорошо, — её руки обхватили меня, но я всё равно не могла перестать плакать. — Ты будешь жить со мной, учиться, есть и гулять — мы все будем делать вместе. Как сёстры…

Она шмыгнула носом, я ощутила, как сорочка на плече стала мокрой. Принцесса вцепилась в меня ещё крепче.

— Я наконец–то не буду одна… — её голос дрожал.

Так я провела свою первую ночь в замке: плача вместе с принцессой, каждая из–за своей боли.

Так ли мы отличались друг от друга в этот момент?

***

Проснулась я от лёгкого шороха. В комнате было ещё темно, только полоска света пробивалась сквозь неплотно прикрытые портьеры. Надо мной склонилась Эсса.

Она была высокая, сухопарая, с узким лицом и внимательными глазами. Волосы, убранные под чепец, отливали сталью — то ли седые, то ли просто слишком светлые. Голос — тихий, будто всегда боялась разбудить кого‑то важного.

— Доброе утро, миледи, — сказала она так, словно это было для неё привычным делом. — Вставайте, день уже ждёт вас.

Её руки были тёплые, осторожные, но движения точные и уверенные. Она вымыла мне лицо, расчесала волосы длинными плавными движениями, убирая каждую выбившуюся прядь.

— Не бойтесь, я всё сделаю сама, — успокоила она, заметив, как я неуверенно коснулась тяжёлого платья. — Ваша задача только стоять прямо и дышать спокойно.

Когда я уже едва могла шевельнуться в корсете, Эсса опустилась на колени, застёгивая туфли.

— Вы очень похожи на её высочество, — тихо проговорила она, будто сама себе. — Только взгляд мягче. Не теряйте это.

***

В столовой всё сияло золотом и мрамором, и я боялась ступить лишний шаг. Принцесса уже сидела за длинным столом — маленькая фигурка в окружении хрусталя и серебра. Когда я вошла, она улыбнулась так, будто мы были подругами.

— Садись рядом, — велела она.

Эсса незаметно подтолкнула меня вперёд. Я села, едва касаясь пальцами посуды — хрусталь звенел, будто предупреждая, что всё здесь слишком хрупкое, слишком чужое.

На столе были блюда, которых я никогда не видела: сладкие булочки с корицей, тонкие ломтики окорока, жареные голуби, фрукты, похожие на драгоценные камни. Я не знала, за что браться, и Селин, заметив это, рассмеялась:

— Смотри, Тея, вот так, — она взяла виноградину и поднесла мне прямо к губам. — Ешь, не бойся. Здесь всё для нас.

Слуги стояли вдоль стен, не поднимая глаз. Я почувствовала, как от их немого присутствия у меня похолодела спина.

— Ты должна запомнить: когда сидишь за столом, никогда не торопись, — шепнула Селин. — Ешь медленно, ты должна вести себя так же, как я.

Я посмотрела на неё и поняла, что она говорит это не со злостью, а как очевидную истину. Словно учит меня, как держать ложку. Так что я взяла приборы и начала копировать её движения, даже на всякий случай брать те же блюда.

Моя неуклюжесть веселила Селин, она то и дело хихикала, но беззлобно, невольно заставляя меня улыбаться тоже.

Вилка дрогнула у меня в руках, и соус соскользнул прямо на белоснежную скатерть. Я застыла, не зная, что делать.

Слуги, как по команде, шагнули вперёд, но остановились, дожидаясь реакции принцессы.

— Ничего страшного, — Селин улыбнулась ещё шире, как будто это её только развлекало. — Просто будь аккуратнее.

Она наклонилась ближе и прошептала:

— В другой раз за это могут отчитать. Не меня — тебя.

Я кивнула, чувствуя, как лицо заливает жар.

Завтрак закончился так же внезапно, как начался: принцесса встала, не дожидаясь, пока кто‑то из слуг уберёт блюда. Эсса подняла меня с места и, словно невидимая тень, повела следом.

— Теперь у вас уроки вместе с её высочеством, — тихо сказала она, поправляя складки моего платья на ходу. — Смотри, слушай и повторяй.

***

Мы вошли в зал, где пахло воском и сухими цветами. Большие окна затягивало утренним туманом, и пол, натёртый до блеска, отражал нас, будто мы шли по воде.

Женщина, ожидавшая нас, была высокой и худой, с прямой спиной и лицом без тени улыбки. Волосы убраны в гладкий пучок, платье цвета угля. Казалось, даже складки на нём подчинялись строгим правилам.

— Ваше высочество, — поклонилась она Селин и тут же выпрямилась. На меня не посмотрела вовсе. — Сегодня мы начнём с походки.

Селин кивнула, словно это было что‑то само собой разумеющееся.

— Встаньте здесь. Шаг вперёд, плавно. Нога за ногу, ровная спина. Плечи ровно, не сутультесь.

Я встала рядом с принцессой и попыталась повторить её движения. Она ступала легко, будто скользила, а я споткнулась на первом же шаге.

— Ваше высочество, ваша тень отражает вас плохо, — холодно заметила наставница, не поворачиваясь ко мне. — Если её шаги не станут чище, народ решит, что вы сами не умеете ходить.

Селин посмотрела на меня с укором, но без злости — как на шкодливого щенка. Это учитель обо мне говорит — тень?

— Попробуй ещё раз, — шепнула она. — Смотри, вот так.

Мы прошли зал несколько раз. Наставница не повышала голоса, но каждое её замечание било, как хлыст. Она обращалась только к Селин:

— Не опускайте подбородок.

— Смотрите прямо.

— Ваша тень сутулится. Исправьте это.

К концу урока я чувствовала себя не человеком, а куклой, которую пытаются подогнать под образ.

— Запомните, ваше высочество, — наставница подала Селин тонкий золотой жезл, символ «царственной осанки». — В день, когда вы выйдете к народу, ваша тень должна быть неотличима от вас. Любая неловкость — ваш позор.

Селин взяла жезл и вдруг улыбнулась мне, словно всё это было игрой.

— Мы будем тренироваться вместе, Тея, — сказала она, и в её голосе была искренняя радость. — Ты у меня научишься всему.

Но я видела, как наставница смотрела на меня — холодно, без малейшей капли тепла. Для неё я не была ребёнком. Я была отражением. И отражение должно быть безупречным.

***

Следующим уроком нас привели в маленькую залу с окнами под самым потолком. Туман понемногу рассеивался, но в зале все ещё было темновато. Здесь пахло чернилами и пылью от старых книг. За широким столом сидел седой мужчина с короткой бородой и острым, как перо, взглядом. На нём был чёрный камзол без украшений, рукава сияли белизной.

— Ваше высочество, — сухо поклонился он Селин. Его глаза едва скользнули по мне — скорее, как по предмету мебели. — Сегодня повторим основы грамматики и письма.

Перед нами разложили чистые листы и гусиные перья. Селин уверенно взяла перо, будто держала его всю жизнь. Я же не знала даже, с какой стороны к нему подступиться. Пальцы дрожали, перо выскальзывало, оставляя кляксы на белом.

— Ваша тень неграмотна, — заметил учитель так же спокойно, как если бы говорил о погоде. — Это недопустимо. Народ должен видеть, что вы одинаково искусны даже в мелочах.

Вновь меня назвали «тень», будто это стало моим настоящим именем.

Селин вспыхнула — то ли от стыда за меня, то ли от неожиданности.

— Но я умею писать, господин Арвен! — возразила она. — Зачем мне заново учиться буквам?

— Чтобы научить её, — невозмутимо ответил он, взглянув на меня. — Повторение полезно даже тем, кто всё знает. Ваши движения станут увереннее. А если она не научится — позор падёт на вас.

Селин закусила губу, но кивнула.

— Ладно, Тея, смотри. Вот так держишь перо… нет, не так, вот — мягче… — Она взяла мою руку в свою, показывая, как вести линии.

Чернила расплывались пятнами, буквы ломались и ползли по строчке, но Селин терпеливо поправляла. Я видела, как в глубине её серых глаз мелькает азарт — для неё это была игра, испытание, в котором она тоже хотела быть лучшей.

Арвен же, не меняя выражения лица, записывал что‑то в свою тетрадь:

— Двести раз пропишете каждую букву. Через неделю хочу видеть одинаковый почерк. Ваш и её.

Я сжала губы так крепко, что они побелели. Селин ободряюще улыбнулась:

— Не бойся, Тея. Я помогу тебе. Мы справимся.

А я думала о том, что чернила пахнут железом, словно кровь. И чем может обернуться то, что я не справлюсь?

***

Следующим уроком была музыка. Мои пальцы перестали слушаться ещё после каллиграфии, а тут — новое испытание.

Учитель музыки, сухощавый мужчина с длинными волосами, поморщился, глядя, как мои мозолистые руки неловко елозят по клавишам клавесина. Но хотя бы он не называл меня «тенью».

Мы сидели в светлом танцевальном зале, звуки музыки отскакивали от стен, будто сами насмехались надо мной.

— Девочка, пожалуйста, с инструментом нужно обращаться осторожно. Ты же не отбиваешь бельё камнем в реке… — учитель нервно растирал виски, будто моя игра причиняла ему физическую боль.

Селин терпеливо объясняла мне, что такое ноты, как составлять аккорды. Мы садились за клавесин по очереди, играя одни и те же простые упражнения. У принцессы звуки были чистыми и звонкими, словно она играла солнечным светом. У меня же клавиши отзывались хриплым жалобным звоном, будто где-то скулит собака.

В конце концов учитель раздражённо захлопнул ноты и удалился из зала размашистой походкой. Дверь громко хлопнула за ним.

Я замерла, сердце ухнуло вниз. Я ждала наказания, окрика, чего угодно. Принцесса же сидела совершенно спокойно и даже немного развеселилась.

— Это ничего, он всегда такой, — сказала она, перебирая клавиши и извлекая мягкую, певучую мелодию. — Франс любит только музыку, а людей терпит постольку‑поскольку.

Мне стало неловко, будто я оскорбила не учителя, а сам инструмент.

— У меня совсем не получается?.. — я опустила глаза в пол, чувствуя, как уши горят от стыда.

Селин взглянула на меня с улыбкой, в которой было и утешение, и что‑то стальное:

— Получится, не волнуйся. У тебя нет другого выбора.

Слова были сказаны легко, почти ласково, но они звенели холодом. Не как угроза — как простая истина, с которой нельзя спорить.

— Что это значит?.. — спросила я, но Селин уже снова играла — плавно, уверенно, будто музыка текла прямо из её пальцев.

Я слушала и думала: если она так спокойно говорит о вещах, от которых мне страшно… что же будет дальше?

***

Слуги проводили нас в комнату, где мы завтракали. Насколько я поняла, это была личная обеденная принцессы — маленький зал с низким столом и окнами, выходящими в сад. На столе стоял лёгкий полдник: золотистые груши, виноград, тонкие ломтики сыра, маленькие пирожные, которые пахли розовой водой.

Селин уселась на высокий стул, болтая ногами, как обычная девочка, и поманила меня рукой:

— Садись рядом. Здесь никто не будет делать тебе замечаний.

Я села, осторожно дотрагиваясь до спинки стула, будто он мог рассыпаться от одного прикосновения. Эсса бесшумно наполнила чашу водой и поставила передо мной.

— Ты хорошо справилась, — сказала Селин, выбирая себе виноградную гроздь. — Даже Франс не сумел тебя напугать.

Я покосилась на неё:

— Но у меня всё выходит ужасно…

— И что? — принцесса пожала плечами. — Мне тоже было трудно в первый раз. Но если я могу — значит, и ты сможешь. Ты должна.

В её голосе не было ни капли сомнения — ни в себе, ни во мне. Я взяла кусочек груши и почувствовала, как сладкий сок растёкся по языку. Странно — никогда не пробовала ничего настолько сладкого.

Селин смотрела на меня внимательно, будто изучала, как я ем. Потом вдруг рассмеялась:

— Ты ешь, как будто всё это тебе снится. Привыкай, Тея. Это теперь твоя жизнь.

Я хотела спросить: «А надолго ли?» — но не решилась.

Слуги стояли вдоль стен, молчаливые, как тени. Эсса, проходя мимо, незаметно подала мне салфетку — мягкий жест, будто она видела, как дрожат мои руки. Я встретилась с её взглядом и впервые почувствовала тепло: не всё во дворце сделано из камня.

— Что же ты ела у себя дома? — с интересом спросила принцесса.

Я замялась. В голове промелькнули образы: глиняная миска с похлёбкой, горбушка хлеба, разделённая на всех, репа, которую приходилось грызть сырой. Иногда яйца — если удавалось найти птичьи гнёзда. Мясо бывало только на праздники.

— Разное… — пробормотала я, не поднимая глаз. — Хлеб… похлёбку из капусты… рыбу, когда старшим братьям везло её ловить.

Селин нахмурилась, словно пыталась представить, как это — есть что-то подобное.

— Это же совсем не еда, — сказала она без злобы, но так уверенно, будто знала, что говорит. — Ты, наверное, недоедала? Ты довольно худая.

Я хотела возразить — сказать, что мы привыкли и что так живут многие, — но в горле встал ком.

— Бывало… — выдавила я.

Селин задумчиво взяла с блюда пирожное, надломила его пополам и протянула мне кусочек:

— Тогда ешь больше. Здесь всё для нас. Ты не должна экономить, — мягкий крем растекался на её пальцах, капая на стол, но её это вовсе не беспокоило.

Она говорила так просто, будто в мире не существовало голода — только выбор, сколько взять со стола.

Эсса стояла неподалёку, делая вид, что не слушает, но я уловила, как её взгляд стал мягче.

— У меня дома много братьев и сестёр, — вырвалось у меня. — Мы делили всё поровну. Даже если было мало и не хватало.

Селин внимательно посмотрела на меня — совсем не как принцесса, а как девочка моего возраста, которая впервые узнала что-то новое и непонятное.

— А здесь всё наше, — сказала она тихо. — Моё и твоё. Запомни это.

Я кивнула, все ещё как-то в это не веря. Окинув взглядом обилие пищи на столе, я думала, как долго мы бы растягивали это, будь я дома. Всё так быстро изменилось. Странно вот так есть столько, сколько я хочу, зная, что дома мои братья и сестры прямо сейчас голодают. От этих мыслей стало грустно, перехотелось есть.

— Что с тобой? Тебе не нравится еда? Велеть принести что-то другое? — принцесса обеспокоенно елозила на стуле. Она уже махнула рукой и открыла рот, чтобы отдать приказ, но я её остановила.

— Не нужно, еда очень вкусная! Я просто… не привыкла еще.

Селин нахмурилась, но не стала спорить. Она соскочила со стула так резко, что хрусталь на столе звякнул.

— Ладно, тогда пошли гулять, — объявила она, словно всё решила за нас обеих. — После еды полезно пройтись.

Эсса что‑то едва слышно пробормотала себе под нос, но поклонилась и отворила дверь. Мы вышли в галерею, полы которой сверкали, как зеркало, и оттуда — прямо в сад.

Сначала меня ослепил свет: после прохладных залов солнце било прямо в глаза. Воздух был густой и тёплый, пах розами и влажной землёй. Аллеи были выметены так чисто, что я боялась оставить на них следы.

Селин шла быстро, почти бегом, держа меня за руку. Казалось, она вырывается из дворцовой клетки — и тащит меня за собой.

— Здесь можно играть в прятки! — крикнула она, и её голос эхом отозвался в арках. — А там лабиринт из кустов — я тебе покажу.

Я поскользнулась на гравии, но она только засмеялась и потянула дальше. В её смехе не было ни капли злости — просто радость, такая настоящая, что я невольно улыбнулась тоже.

Мы свернули за угол, и я увидела фонтан: в воде сверкали золотые рыбки, а мраморные ангелы держали чаши, из которых струились прозрачные струи. Я замерла — никогда в жизни не видела ничего подобного.

— Тебе нравится? — спросила Селин, вглядываясь в моё лицо.

— Очень, — прошептала я.

Она кивнула удовлетворённо, будто это была её собственная победа, и вдруг толкнула меня в бок:

— Беги! Догонишь — скажу секрет.

Я рванула за ней, спотыкаясь, едва не теряя туфли. Смеялись мы обе — но где‑то глубоко внутри я чувствовала: всё это похоже на сон, слишком красивый, чтобы быть правдой. И слишком хрупкий, чтобы длиться вечно.

Мы бежали по гравиевой дорожке, дыхание сбивалось, сердце колотилось где‑то в горле. Я уже почти настигла её, когда она резко свернула за угол и юркнула в маленькую беседку, увитую плющом.

Я влетела следом, задыхаясь от бега. Селин стояла посреди беседки, её щеки порозовели, волосы выбились из идеальной причёски. Она выглядела совсем не как принцесса — просто девочкой, которой хотелось играть.

— Ну что, поймала, — хмыкнула она, отдуваясь. — Придётся сказать секрет.

Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её духов — тонкий, как цветы в саду.

— Никому нельзя рассказывать. Даже Эссе. Поняла?

Я кивнула серьёзно.

Селин наклонилась и почти шёпотом произнесла:

— Я иногда притворяюсь больной. Чтобы меня не беспокоили, и я могла побыть одна.

Я моргнула, не зная, что ответить. В моём мире притворяться больной значило пропустить работу или помочь себе избежать наказания. Но что такого могла бояться принцесса?

— Зачем? — спросила я осторожно.

Селин усмехнулась, но не весело:

— Чтобы никто не видел, как я плачу.

Она сказала это буднично, будто речь шла о чём‑то совсем обычном. Но мне стало не по себе. Я привыкла думать, что плачут только бедные дети, у которых нечего есть. А вот — принцесса, окружённая роскошью, призналась мне в том же самом.

— Только теперь у меня есть ты, — добавила она, и её голос стал мягким. — Я не буду притворяться, если ты всегда будешь рядом, — она подошла совсем близко и обняла меня. — Ты должна всегда быть со мной рядом…

Она приказывала или просила — я не понимала, но я была не в силе отказать. Или не в праве…

— Я буду, ваше высочество, — я разрешила себе обнять её в ответ. Она прижалась ко мне всем телом, как воробей.

— Тогда я тоже обещаю, — тихо сказала она, не разжимая объятий. — Я буду вести себя очень‑очень хорошо. Чтобы тебя никогда не наказывали.

Я почувствовала, как её голос дрогнул. В этот момент она была просто ребёнком, который страшно боится потерять единственного друга.

Я хотела, что‑то ответить, но не успела. С дорожки за беседкой донеслись шаги и шелест юбок. Селин отпрянула от меня так резко, будто нас застали за чем‑то запретным.

— Ваше высочество, вы здесь? — раздался звонкий женский голос.

В арку беседки вошла высокая придворная дама в лиловом, за ней — две служанки и какой‑то мальчик‑паж с корзиной свежих цветов. За их спинами медленно приближалась фигура королевы. Даже издалека я поняла, кто это — походка величавая, взгляд прямой, словно сквозь тебя.

Селин мгновенно выпрямилась, лицо её стало серьёзным и холодным. В ней не осталось ни следа той девочки, что только что делилась со мной секретами.

— Мы просто гуляли, матушка, — сказала она звонким голосом и поклонилась, будто репетировала эту фразу заранее. Я поспешила сделать поклон тоже, хоть он и получился до того нелепым, что дамы тихонько начали посмеиваться.

Королева окинула нас обеих быстрым взглядом, остановившись на мне чуть дольше, чем хотелось бы. Её глаза были такие же серые, как у Селин, но в них не было тепла.

— Это та самая девочка, о которой я упоминала, — вся свита чуть заметно кивнула.

Я почувствовала, как у меня похолодели руки. Королева смотрела так, словно решала, годна ли я вообще, для чего‑то.

— Убедитесь, что её обучают как следует, — сказала она наконец. — Если будет похожа на Селин только лицом — толку не будет.

Селин шагнула вперёд и взяла меня за руку — крепко, так что я едва сдержала вздох.

— Всё будет хорошо, матушка, — её голос звучал почти по‑взрослому. — Я прослежу сама, — это заставило королеву слегка улыбнуться.

— Я слышала, эта практика очень популярна в других королевствах, так что мы тоже решили не отставать, — она переговаривалась со своими дамами. — Моя дорогая подруга, королева Астрея пишет, что после того, как их сыну Ренару завели мальчика для битья, он стал гораздо усерднее учиться, — эти слова вызвали восхищенные возгласы.

Свита с королевой во главе прошествовали по алее, оставляя за собой лишь шлейф духов, попутно обсуждая какие-то известия.

Селин крепче сжала мою ладонь и прошептала так, чтобы слышала только я:

— Видишь? Теперь нам придётся быть идеальными. Но мы справимся. Вместе.

***

Мы вернулись в покои, когда сад уже утонул в сиреневом свете заката. Слуги, как всегда, двигались тихо и незаметно, переодевая нас в лёгкие ночные рубашки и расчесывая волосы. Я сидела неподвижно, глядя в пол, пока Эсса мягкими движениями распутывала пряди.

Селин болтала о завтрашнем дне — что нас ждёт верховая езда, урок истории, а потом она хочет показать мне какой-то «особенный уголок» в замке. Её голос был ровным, почти весёлым, будто в саду ничего не произошло.

Но я всё ещё чувствовала на себе взгляд королевы — холодный, оценивающий, как на вещь на рынке.

Когда мы остались одни, Селин быстро забралась в свою кровать с высоким балдахином. Её шёлковые подушки и одеяла выглядели как облака. Я поклонилась и направилась в свою комнату. Спустя несколько минут, дверь в мою комнату скрипнула, и Селин снова забралась в мою постель, прижимаясь ко мне.

— Почему вы не спите у себя, ваше высочество? — я говорила шепотом, хотя не думаю, что нас бы кто-то услышал.

— Никому не скажешь? — она волновалась.

— Клянусь, — да и кому бы я сказала?

— Я боюсь темноты… Честно, я жуткая трусиха, но принцесса должна ведь быть смелой? А у меня не получается, хоть я стараюсь, но в темноте живёт что-то страшное…

— Мои младшие сёстры тоже боялись темноты, и я рассказывала им сказки, чтобы им лучше спалось, — мне вдруг вспомнилось, как я сидела с сёстрами, гладила их волосы перед сном и выдумывала истории.

— Расскажи и мне тогда…

Я на мгновение задумалась, перебирая в памяти все истории, что когда-то рассказывала сёстрам и решила сочинить новую.

— Ладно… Жили-были в лесу маленький заяц с длинным пушистым хвостом и большая добрая лиса. Лиса умела улыбаться так, что ей верили даже воробьи, и говорила сладко, будто пела. Она помогала зайцу находить самые сочные травы, прятала его от дождя в своей тёплой норе и обещала, что всегда будет о нём заботиться. Когда наступила зима, лиса сказала: «Ты можешь перезимовать в моей норе, заяц, но взамен должен отдать мне что-то от себя», — сказала лиса.

Селин слушала, замерев.

— «Что ты хочешь, чтобы я тебе отдал?» — спросил заяц. «Да хотя бы кусочек от своего хвоста, он у тебя вон какой длинный», — лиса улыбнулась, облизываясь.

Я замолчала, не зная, как продолжить.

— И что было дальше? — шёпотом спросила Селин.

— «Нет, лиса, это неправильно!» — закричал заяц и бросился наутёк, но лиса прыгнула на него и вцепилась в его длинный хвост зубами. Заяц ударил её задними лапами, да так, что она осталась лишь с его хвостом в зубах, а он побежал со всех ног с маленьким клочком шерсти, оставшимся вместо хвоста. С тех пор все зайцы живут с маленькими хвостиками и опасаются лис…

Селин уткнулась в моё плечо, сопя, будто сказка ей понравилась. Спустя несколько мгновений она уснула.

Могла ли я знать тогда, что история, выдуманная мною в ту ночь, станет пророчеством для меня? Что я сама — тот заяц, от которого будут откусывать по кусочку, пока я совсем перестану быть прежней собой?..

Утро выдалось холодным и прозрачным, словно кто-то вымыл всё небо до хрустящей синевы. В саду блестели капли росы, и даже статуи, казалось, дрожали от утреннего ветра.

Селин скакала впереди, смеясь и подгоняя свою лошадку, пока я, с трудом удерживаясь в седле, пыталась не отставать. С каждым днём мне казалось, что она движется быстрее, чем я успеваю — не только в верховой езде, но и в жизни.

После уроков истории, от которых у меня уже кружилась голова, Селин, сияя, схватила меня за руку:

— Пойдём! Я покажу тебе свой особенный уголок. Никто, кроме меня, туда не ходит.

Мы поднимались по узкой винтовой лестнице, и чем выше, тем сильнее в воздухе чувствовался запах сырого камня. Каменные стены были испещрены царапинами и выемками, словно кто-то когда-то пытался выдолбить их ногтями.

— Здесь раньше держали пленных, — сказала Селин легко, как будто говорила о старой кладовой. — Папа сказал, что это было очень давно.

Я провела пальцами по глубокой зарубке на стене и подумала, что «давно» — не значит «никогда».

Лестница закончилась, и мы оказались в круглой башенной комнате. Пол здесь был усеян обломками кирпича, а окошко с решёткой выходило на весь двор и за пределы замка. Отсюда всё казалось игрушечным: стражники на стенах, крыши дальних домов, лесная кромка на горизонте.

— Видишь, — Селин улыбалась, прижимаясь к подоконнику, — отсюда можно смотреть на весь мир.

Я смотрела вниз и думала, что в этом мире слишком много мест, откуда видно всё… и слишком много мест, откуда никто не услышит, если ты закричишь.

— Здесь нас никто не найдёт, — Селин села на подоконник, болтая ногами. — Иногда мне кажется, что если я останусь здесь очень долго, то смогу увидеть, как солнце упадёт за край земли.

Она говорила это так серьёзно, что я на миг представила, как мы действительно сидим тут до вечера, а замок и люди внизу исчезают в тумане.

— А если нас будут звать? — спросила я, настороженно.

— Пусть зовут, — фыркнула Селин. — Здесь мы одни, и никто не может нам приказывать.

Мы стояли у окна, и Селин вдруг наклонилась ко мне:

— Знаешь, иногда я думаю, что всё это… — она обвела рукой невидимый круг, в который вошли и замок, и сад, и город за ним, — …только для виду. Как будто мы — в клетке, но клетка золотая, и никто не хочет, чтобы мы это заметили.

Я не знала, что ответить.

Внизу раздался крик:

— Ваше высочество!

Селин прижала палец к губам, но голоса становились всё ближе. Сердце у меня сжалось — не от страха, что нас найдут, а от странного предчувствия, что за то, что мы «пропали», накажут только меня.

И я оказалась права.

— Нам нужно спускаться, ваше высочество, нас уже ищут! — я тревожно дергала её за рукав платья, но Селин лишь нахмурилась.

— Не хочу! Хочу ещё немного побыть здесь! — она отвернулась, сложив руки. Затем вдруг смягчилась и почти жалобно ответила. — Так мало мест, где я могу дышать свободно, — она взяла мою ладонь в свою, — прости меня за мою слабость…

Я кивнула, хотя понимала, что наши поиски не прекратятся, пока мы не спустимся.

Мы просидели ещё какое-то время в молчании, слушая, как внизу всё громче отзываются шаги и голоса.

Когда мы наконец вышли из башни, внизу уже ждали двое слуг гувернантка. Лицо её было жёстким, губы сжаты в тонкую линию.

— Ваше высочество, — её голос дрожал не от усталости, а от злости. — Вас искал весь двор.

Селин сделала вид, что не слышит, и пошла мимо, держа меня за руку, как будто я тряпичная кукла.

— Остановитесь сейчас же, это поступок недостойный принцессы, вы будете наказаны! — она говорила это принцессе, но схватила за руку меня. Не церемонясь, женщина дернула меня за руку так, что мне казалось она её оторвет.

Принцесса замерла, глядя на меня большими от страха глазами, как будто она только сейчас поняла, что происходит. Её губы тихо прошептали мне «прости», а затем взгляд стал прежним — спокойным, величественным.

— Простите, мы заигрались, этого не повториться, обещаю! — она со всей учтивостью просила прощения, стараясь звучать уверенно, но её голос дрожал от волнения.

Но её слова не имели значения.

Нас не повели к покоям. Два стражника молча шагали впереди, и я уже знала, куда мы идём.

Комната для наказаний была в северном крыле замка, там тянуло холодом, будто в стены вмуровали куски льда. Пахло сырой соломой и засохшей кровью — я почувствовала это, едва переступила порог.

— Принцесса, вы должны увидеть, к чему приводит непослушание, — сухо сказала гувернантка. — Девочка увела вас без разрешения и подвергла опасности.

— Но… — Селин обернулась ко мне, её глаза расширились. — Мы просто гуляли…

— Молчать, ваше высочество, — резко прервала её женщина. — Вы должны учиться.

Мне велели встать лицом к стене. Один из стражников протянул розги — тонкие, гибкие, с заострёнными концами, будто отточенными для того, чтобы резать воздух и кожу одинаково легко.

— Это за то, что увела принцессу, — прозвучало приговором.

— Я ничего не сделала! — я закричала, закрыв лицо руками.

— Молчи, девчонка! А если бы с принцессой что-то случилось? Ты представляешь, что могло бы быть?! — она замахнулась, я услышала, как розги со свистом разрезают воздух. А затем они врезалось в мою спину.

Селин всхлипнула, но стояла на месте, не двигаясь. Второй удар жёг сильнее. На третьем я услышала её тихое:

— Хватит… пожалуйста…

Я плакала, было больно, страшно и обидно. Я ведь не виновата, я просила её спускаться… Но розги не слушали просьб, как и принцесса. Они рассекали воздух, жаля меня, как осы.

Когда всё закончилось, я подняла глаза, вцепившись взглядом в стену. Селин позади меня стояла бледная, с прижатыми к груди руками, будто ей самой было холодно. Но её взгляд — растерянный, виноватый — ничем не мог согреть.

— Вы должны быть послушной, примерно учится и вести себя как подобает принцессе, а не избалованной девочке. Иначе будут наказывать вашу подругу, вам понятно, ваше высочество? — женщина обращалась к принцессе. Я стояла у стены, сжавшись, и всхлипывала.

— Я буду хорошо себя вести, учитель… — ответила Селин тихим покорный голосом.

Стражники толкнули меня в плечо, чтобы я повернулась от стены. Глазами, полными слез я посмотрела на принцессу — что она чувствует в этот момент?

Когда нас вывели, холод коридора обжёг раненную спину. Я шла, глядя в пол, чтобы не встретиться с её глазами. Но всё же почувствовала на себе взгляд Селин — пристальный, слишком долгий. В нём было что-то, чего я тогда не поняла.

Смесь сожаления, вины и облегчения. Всё произошло, все закончилось — для неё, но только началось — для меня…

В покоях нас ждали служанки с нагретой водой и фруктами. Как обычно, нам расшнуровывали платья, снимали туфли. Тело обтирали влажной тряпицей и натирали ароматным маслом. Эсса не дрогнула, увидев мою спину, она знала, что рано или поздно это произойдёт.

Она аккуратно смывала кровь, стараясь не тревожить мои раны, но это было невозможно. Вода в тазу была уже ярко красной. Я не понимала почему, но из глаз снова начали литься слезы. Никто этого не замечал, принцесса после обтирания стояла рядом, хмуро глядя в пространство и поедая орешки, зажатые в кулак.

Мне мазали спину чем-то, пахнущим травами. Затем сделали перевязку и одели в ночную сорочку.

— Оставьте свечи и уходите, — велела принцесса, слуги тихо удалились.

Я стояла посреди её комнаты, не зная куда мне деваться, пол отдавал холодом даже сквозь ковры. Хотелось уйти поскорее «к себе», но я ощущала — принцесса хочет поговорить со мной.

Я посмотрела на обилие фруктов, стоящих на её столике — такие же, скорее всего, и в моей комнате — как плата за то, что мне предстоит терпеть. Еда, одежда, роскошь, тепло. И я плачу за это, принимая наказания вместо её высочества. Я уверена, есть те, кто желал бы быть на моем месте…

— Я думала это просто слова, угрозы, чтобы напугать меня. Но они действительно побили тебя за мою выходку… — Она взглянула на меня глазами, полными слёз. — Прости меня, я заставила тебя страдать…

Она закрыла лицо руками, содрогаясь от слез. В тот момент я не могла её винить за сегодняшнее. В конце концов, она всегда под присмотром и должна делать, что велят, а сегодня она просто захотела побыть наедине дольше, чем позволено. Но в мыслях промелькнул холод комнаты наказаний и каменная стена перед глазами. Неужели это цена желаниям принцессы?..

— Ваше высочество… все хорошо, я в порядке, — почему я это говорю? Слова сами просятся наружу. — Было не так уж больно…

Зачем я вру? Разорванное платье, красная вода в тазу, но я всё равно хочу утешить принцессу, что плачет передо мной так безутешно. Она этого не хотела, я знаю… Если бы она знала, что такое произойдёт, то мы бы не задерживались в башне. Ведь правда?

Но это тихое «прости» принцессы, когда нас поймали… Действительно ли она не понимала, что делает?

— Тея, мне так жаль, — она подходит ко мне с красным заплаканным лицом, бережно обнимает, не касаясь моей спины. И я понимаю, что не в силах держать на неё злость.

— Все хорошо, ваше высочество, не плачьте, — я глажу её волосы, она пахнет розовой водой. Мы стоим, обнявшись.

Она уткнулась лбом в моё плечо, всхлипывая. Я гладила её волосы, как будто могла стереть этим сегодняшний день.

Но в глубине где-то под сердцем холодно шевельнулась мысль: а что, если в следующий раз… всё будет так же?

Я буду обнимать её, утешать, а на спине снова будут гореть свежие полосы.

И в этом объятии — моём и её — я вдруг почувствовала: нас связали крепче любых цепей. Связали смесью вины и беспомощности.

Но я всё равно ни тогда, ни сейчас — не могу её ненавидеть.

Год пролетел тихо, как вода в каменных желобах замка. Селин держала слово — училась прилежно, почти не спорила с наставниками, и за всё это время меня больше ни разу не отправляли в северное крыло.

Я уже знала, как держать спину прямо, говорить ровно столько, сколько нужно, и не смотреть в глаза тем, кто выше тебя по положению. Моё платье сидело лучше, чем прежде, — и не только потому, что я выросла.

Сегодня с утра нас отвели в мастерскую портних. Воздух там пах тканями, мелом и лавандой. На полу лежали рулоны шёлка и бархата, а на столах блестели ножницы. Служанки мелькали с подносами, на которых лежали куски вышивки и коробки с бусинами.

— Стоим ровно, — шепнула Эсса, поправляя ленту у меня на талии. — Сегодня снимают мерки. Приедет делегация из Эларии — король, королева… и их сын.

Она сказала это с лёгкой усмешкой, но взгляд бросила на Селин. Та слушала вполуха, перебирая жемчуг, словно просто ждала, когда можно будет выбрать украшения для нового платья.

Я же почувствовала, как внутри шевельнулось волнение.

Служанки обвивали нас мерными лентами, прикалывали булавки, записывали цифры в свои книги. В комнате было тепло от камина, и сквозь витражи падал солнечный свет, окрашивая шёлка в зелёный и золотой.

— Он мой будущий муж, — вдруг тихо сказала Селин, пока портниха примеряла на неё кружевной ворот. — Принц Ренар. Они решили это ещё до того, как я родилась.

Я обеспокоенно обернулась, но она улыбалась так, словно говорила о чём-то хорошем.

— Когда я стану взрослой… когда смогу подарить ему наследника, мы поженимся, — продолжила она, чуть склонив голову, будто примеряя не ворот, а воображаемую корону. — Мы будем жить в большом дворце в Эларии, и у нас будет собственный сад, полный роз.

Я слушала, стараясь не шевелиться, чтобы портниха не уколола меня булавкой.

— И ты поедешь со мной, — Селин заглянула мне в глаза так серьёзно, что я поверила каждому слову. — Мы будем как одна большая семья.

В тот момент её мечты казались такими тёплыми, такими светлыми, что я невольно тоже улыбнулась. Элария — какая она? Говорят, там значительно теплее, чем в нашем королевстве, именно оттуда нам привозят такие сладкие фрукты и красивые шелка. Это, судя по всему, волшебная страна…

Следующие несколько дней имя «Ренар» звучало в наших разговорах чаще, чем молитвы утренней службы. Селин то и дело возвращалась к теме, будто боялась, что я забуду.

— Ты даже не представляешь, какие у него глаза, — шептала она, когда мы сидели в библиотеке под присмотром гувернантки. — Говорят, цвет морской воды. Настоящей, не нашей серой холодной и неприветливой.

Вечером, когда служанки разожгли свечи и ушли, она, таинственно улыбаясь, вытащила из ящика стола свёрток, перевязанный лентой.

— Только никому, — предупредила, глядя на меня так, будто я уже собиралась бежать к гувернантке. — Это запрещено показывать.

Она развернула ткань — и на меня взглянул юноша с гордым профилем и лёгкой тенью улыбки. Художник изобразил его в чёрном камзоле, усыпанном серебряной вышивкой, и с мечом у бедра.

— Он красивый, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

— Конечно, — Селин бережно провела пальцами по краю портрета. — Это мой принц.

В ту ночь она долго говорила о том, какой будет свадьба, какие цветы укроют аллеи, как мы будем ехать в карете под звон колоколов. Я молчала и слушала — и, может быть, даже начала мечтать вместе с ней.

Подготовка к приезду принца началась задолго до его появления на горизонте. Казалось, что в замке не осталось ни одного тихого уголка: в коридорах скрипели швабры и ведра, в залах гулко отзывался стук молотков — плотники чинили расшатанные перила, а в саду девушки с корзинами собирали последние завядшие цветы, чтобы на их месте распустились свежие бутоны.

Запах полированного дерева и травяного мыла стоял повсюду. Даже воздух, казалось, стал чище, как будто сам замок решил показать себя с лучшей стороны.

Селин с упоением вникала в каждую мелочь. Она придирчиво поправляла ленты на гардинах, спорила с мастером о цвете ковров и, смеясь, перетаскивала в зал вазы с розами, хотя служанки просили её не заниматься этим. А вечерами — когда слуги расходились — она вновь и вновь доставала из ящика стола небольшой портрет Ренара.

— У него тоже есть мой портрет, я позировала несколько месяцев. Художник нарисовал меня более взрослой — я была против, но это сделали, чтобы можно было представить меня, когда я вырасту и выйду за него…

Мы сидели в комнате при свечах, попивая разбавленное вино — нам уже было можно пить, только при особых случаях. Этот графин Селин попросила принести служанку тайком.

— Представляешь, он будет искать во мне ту, с картины. Наверное, разочаруется, когда поймёт, что я гораздо меньше и смешнее.

Она пыталась подражать взрослым — это читалось в её движениях, выборе фасонов платья и украшениях. Но меня это скорее веселило.

— Он разочаруется если вы упадёте с новых туфель, которые делают вас выше, — я прыснула со смеху, мы обе засмеялись. Мы стали так близки, раньше я не могла говорить такое принцессе.

— Тебе придётся носить такие же, чтобы мы падали в таком случае вместе.

— А придворные скажут: Принц Ренар, у её высочества кружится голова от вашего вида!

— Ни за что, они не посмеют! — Селин заливалась смехом.

Разбавленное вино разогрело кровь, мы сплетничали до поздней ночи, изображая учителей и воображая как пройдёт тот самый день приёма королевской делегации.

***

Когда день встречи наконец настал, сердце Селин стучало быстрее обычного. Мы стояли на ступенях, ожидая гостей. Колонна всадников показалась вдалеке, и гулкий перестук копыт заполнил утреннюю тишину.

Колонна приблизилась, и я различила блеск серебряных шлемов и гербы Эларии — золотые кони на лазурном фоне. Всадники остановились у подножия лестницы, и в тишине раздался звон упряжи.

Сначала сошёл высокий мужчина с усталым, но властным лицом — король Эларии Золтан. Его камзол был расшит драгоценными нитями, но взгляд был строгий, как у наших наставников. Рядом появилась женщина в платье цвета спелых вишен — королева Астрея, стройная, с осанкой, будто её вырезали из мрамора.

И только потом я увидела его.

Принц Ренар был чуть выше Селин, но всё ещё казался слишком маленьким для тяжёлого парадного камзола. Светлые волосы, уложенные слишком тщательно, чтобы это было естественно, блеснули в солнечном свете. Глаза… да, они действительно были цвета морской воды — прозрачные и глубокие, но с едва заметным холодком.

Он окинул взглядом ступени, и вдруг — точно узнав, кого ищет, — направился… ко мне. Я замерла, чувствуя, как каждая складка моего платья становится слишком тяжелой.

— Ваше высочество, — произнёс он с лёгким поклоном, и на его лице мелькнула учёная вежливость.

Позади раздался смешок — тихий, но не только я его услышала. Селин прикрыла рот ладонью, а стоявший чуть в стороне камергер кашлянул, пряча улыбку.

— Это… — начал кто-то из сопровождающих, но Ренар уже сообразил, что ошибся и обернулся к Селин, чуть смутившись. Она, приподняв подбородок, сделала реверанс, и он наконец склонился перед настоящей принцессой.

Официальные приветствия продолжились, но я уже почти не слышала слов. В памяти запечатлелось то короткое мгновение, когда его взгляд задержался на мне, — не растерянный, а какой-то слишком внимательный для мальчишки, который видел меня впервые.

Позади Ренара, вышел мальчишка одного с ним возраста — худой, как будто вытянутый голодом, с чуть опущенными плечами. Волосы, тёмные и густые, были неровно острижены, как будто кто-то отрезал их ножом, не заботясь о ровных краях. Лицо бледное, с застарелым синяком на скуле, который даже не пытались скрыть. На нём была простая, почти крестьянская одежда, но слишком чистая — из тех, что надеты не по воле, а чтобы прилично выглядеть рядом с принцем.

Он не спешил и будто бы старался уменьшить себя, стать невидимым. Взгляд — чуть вниз, но не в пол, а куда-то мимо, как у того, кто привык не встречаться глазами с другими.

Когда все направились в зал, распорядитель мягко, но не терпящим возражений жестом попросил меня идти в самом конце — вместе с этим мальчиком. Я почувствовала, как внутри что-то кольнуло: мне хотелось идти рядом с Селин, рядом с Ренаром, слышать, о чём они говорят… Но теперь я шла сзади, чувствуя каждое мгновение этого невидимого расстояния, что отделяло нас словно пропасть.

Мальчик шёл тихо, и лишь изредка поглядывал на меня — не с интересом, а с осторожностью, словно хотел понять, к какому из миров я отношусь: к тем, кто может приказать, или к тем, кто остаётся в тени.

Я тоже молчала, чувствуя, как между нами натягивается тонкая нить — та, что возникает между двумя чужаками, случайно оказавшимися рядом.

Он прятал руки в рукава, будто боялся, что они выдадут его дрожь. Его чёрные волосы падали на лоб, скрывая часть лица, но от этого взгляд становился ещё более настороженным.

Мы свернули в боковой коридор, где было тише, чем в главном зале, и только тогда он, будто решившись, поднял на меня глаза.

— Вы… — голос сорвался, он прокашлялся и продолжил чуть увереннее: — Вы сестра принцессы?

Вопрос застал меня врасплох, но я тут же поняла, в чём дело.

— Нет, — ответила я с улыбкой, — я её… — меня раньше никто не спрашивал об этом, ведь все знали, кто я. Кем же я прихожусь принцессе?..

Он смотрел на меня, ожидая ответа.

— Я её тень, — так меня звали все здесь, что было ещё сказать.

— Но вы с принцессой похожи, — пробормотал он, — и… взгляд такой же.

Я не знала, что именно он имел в виду, но в его голосе прозвучала странная смесь зависти и страха — словно этот «взгляд» был чем-то, что он видел только у тех, кто привык, что им подчиняются.

— Мы похожи только внешне. Я здесь для того, чтобы меня наказывали вместо принцессы. Но мы с ней хорошие подруги.

— Ты такая же, как и я, — тихо сказал он, и на его губах мелькнула улыбка без радости. — Не обманывайся. Никакая ты ей не подруга.

— Вы не знаете нас, — я чуть повысила голос, хотя сама не понимала, зачем оправдываюсь.

— Ты девочка для битья — называй все своими именами. Ты не знаешь, что будет, когда принцесса перестанет в тебе нуждаться, — его слова звучали почти ласково, и от этого становилось только холоднее. — Хотя, учитывая, что вы так похожи… ты точно будешь нужна, — он задумался. — Обращайся ко мне на ты, я просто Сайлас…

Я отвернулась, делая вид, что не слышу. Но его взгляд прожигал затылок, и в глубине души я знала: он говорил это не для того, чтобы запугать, а желая предупредить.

— Я Тея, — ответила я совсем тихо, ведь сейчас мне очень не хотелось быть собой.

Мне хотелось быть рядом с Селин, которая даже ни разу не обернулась, увлеченная тем, что идёт рядом с принцем Ренаром. Да, мы с ней разные, но я знаю, что нужна ей — и это главное.

***

Мы шли по мраморному коридору, куда вливалось всё больше людей — придворные в ярких одеждах, дамы с высокими причёсками, слуги, воины в парадных доспехах. Всё это смешивалось в медленный, торжественный поток, тянувшийся к высоко распахнутым дверям.

Впереди уже слышался шум зала: приглушённый рокот голосов, звон кубков, мягкая музыка струнных.

Когда мы вошли, зал вспыхнул золотым светом множества свечей, отражённых в высоких зеркалах. По обе стороны стояли ряды столов, накрытых серебром и хрусталём, а в центре — длинный, чуть приподнятый стол для знати.

Глашатай ударил жезлом о мрамор.

— В честь прибытия делегации из Эларии и во имя союза наших великих земель, — его голос раскатился по сводам, — Его Величество объявляет о начале пира!

Толпа взорвалась аплодисментами.

— «Союз» — милое слово, — тихо пробормотал Сайлас, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала тепло его дыхания. — Знаешь, что оно значит на их языке?

— Что? — спросила я, не сводя глаз с королевской семьи.

— Сделка. Только вместо золота они берут плату людьми.

Я хотела что-то ответить, но глашатай продолжил:

— И в знак укрепления этого союза Его Величество… — он выдержал эффектную паузу, — рассматривает возможность брака между наследником Эларии и принцессой Селин!

Снова гул и одобрительные возгласы.

Сайлас тихо рассмеялся.

— Вот и всё. Вечеринка в честь того, что её жизнь отдали в обмен на мир.

Я сжала руки в кулаки, но ничего не сказала. Мы стояли в тени, и, казалось, что весь этот блеск, шум и золото — из другого мира, в который мне никогда не будет дороги.

Глашатай закончил, и зал постепенно погрузился в гул оживлённых разговоров, в перезвон бокалов, шорох шёлка и звуки музыки. Гости начали рассаживаться за длинные столы, увенчанные золотыми кубками и яствами, от которых исходил сладковато-терпкий аромат пряностей.

К нам подошёл мужчина в тёмно-синем камзоле — распорядитель. Он поклонился чуть ниже, чем следовало, будто пытаясь скрыть вежливостью лёгкое раздражение.

— Прошу, леди Теа, лорд Сайлас… — ему будто было физически трудно произносить это. — Вам приготовлены места в другом зале.

Сайлас криво усмехнулся, не спеша тронуться с места.

— В другом зале, значит. Чтобы мы своим видом не испортили аппетит, — сказал он тихо, но так, чтобы распорядитель услышал.

Тот не ответил, лишь расправил плечи и показал рукой на боковую дверь для слуг.

Мы прошли узким коридором, спускаясь вниз по ступеням, по которому разносился запах тушёного мяса и свежего хлеба. Гул парадного зала остался позади, и его сменил иной — гомон слуг, звон посуды, шорох ножей о разделочные доски.

Кухонный зал был тёплым, даже дурным, и тесным. Длинные деревянные лавки стояли вплотную друг к другу, и на них сидели повара, посыльные, конюхи — все, кто обслуживал пир и мог понадобиться по приказу своих господ. Когда мы вошли, в помещении мгновенно наступила тишина. Несколько человек встали, а один повар даже неловко поклонился.

— Это что, принцесса? — шёпотом спросила какая-то девчонка, держа в руках поднос с пирогами.

Но кухарка, массивная женщина с мукой на локтях, фыркнула и махнула рукой:

— Да не, это другая.

Напряжение в воздухе спало. Люди снова загремели ложками и зашумели, словно ничего не произошло.

Сайлас, сев на край лавки, ухмыльнулся:

— Видишь, как быстро теряется интерес, когда понимают, что ты не королевская особа, — его это будто веселило. Здесь Сайлас был как в привычной обстановке, даже плечи расправил. — Госпожа, дайте хлеба, прошу, и крошки во рту за день не было! — он просил, но таким повелительным тоном, что кухарка нахмурилась.

— Сию минуту, милорд, только тарелки золотые для вашего высочества найду, — крикнула она ехидно. — Есть будете, когда кухня отдаст все блюда для королевского стола! Ишь, приказы он отдаёт, паршивец, — все в её руках горело и гремело, было видно, что она не шутит.

Как непривычно… Я всегда ела вместе с принцессой, по её приказу нам подносили любые блюда, а теперь я в зале для слуг, жду, чтобы получить хоть корку хлеба. Моё вычурное платье и туфли на каблуках не подходили этому месту, и все служанки смотрели на меня как на дичь, пробегая мимо.

Еда появилась только тогда, когда в парадном зале давно стихли голоса, и музыка сменилась ленивыми, почти убаюкивающими мелодиями. Служанка, запыхавшись, пронесла огромный котёл, пахнущий мясом и пряностями, и поставила на край длинного стола.

В миски полетели густые остатки супа — с редкими, но сладкими от долгой варки кусками моркови, с крошечными островками мяса, которое не сочли достойным королевских тарелок. За ними на стол шлёпнули поднос с подгоревшими булочками: одна сторона почернела, другая была сухой и твердой.

Сайлас схватил миску, не дожидаясь, пока суп остынет, и жадно зачерпнул ложкой. Он ел так, будто боялся, что миску вырвут из рук. Густой бульон капал по его пальцам, но он не замечал.

Я медленно поковырялась ложкой в своей порции. Булочка на моей тарелке пахла чуть горелым, и корка крошилась, стоило коснуться. Всё это было таким… чужим.

Неужели завтра я снова буду обедать с принцессой? Или это теперь моё место — в тени, с остатками от главных блюд, со взглядом людей, для которых я чужая?

Сайлас поднял на меня глаза — быстрый, оценивающий взгляд.

— Что, не по вкусу? — в его голосе не было насмешки, только усталость.

— Я… привыкла к другому, — честно сказала я.

— Привыкай к этому, — он отломил кусок булочки и сунул в рот. — Для таких как мы всегда дают только то, что осталось от чужого пира.

Я хотела возразить, но он добавил, уже тише, почти шёпотом:

— А принцесса твоя… она всегда будет там, — он показал пальцем на дверь, ведущую в королевский зал, — где главный стол. Даже если рядом не будет никого, — говоря это, он жадно вцепился зубами в булочку, отгрызая от неё кусок.

В кухонный зал вошла с подносом Эсса. Она поставила передо мной тарелку с ножкой куропатки в соусе, кусочком мясного пирога, чашу с вином и небольшое блюдце с фруктами.

— Принцесса велела передать вам эти блюда, поешьте как следует, — Эсса тепло улыбнулась и села рядом, забрав себе мою тарелку с супом.

Селин подумала обо мне — эта мысль согрела душу. Я улыбнулась. За столом поднялось целое обсуждение, вызванное этой едой.

— Какая щедрость, вот бы и нам так!

— Да, а то едим какие-то помои!

Главная кухарка, услышав это ударила по столу.

— Не надо вам такой щедрости, вы не знаете за неё цену! — она мигом приструнила слуг. Стало так тихо, что было слышно как булькает закипающая в кастрюлях вода.

Я взглянула на Сайласа, и предложила ему поделиться своей едой.

— Не хочу. Это показуха, — он отвернулся. Но глаза так и горели, смесью злости и зависти. — Это просто взятка, — буркнул он под нос.

***

Я вернулась в покои, когда за окнами уже густо темнело, и огни факелов отражались в стекле, дрожащие, будто живые. В комнате пахло розовой водой и свежими свечами. Селин сидела перед зеркалом, её платье из вишнёвого шёлка лежало на спинке кресла, а сама она была в тонкой ночной рубашке, волосы распущены и рассыпаны по плечам. Лицо её сияло, как у ребёнка, который побывал в сказке.

— Тея! — она вскочила и подбежала ко мне. — Ты всё пропустила! Ах, если бы ты слышала, как он говорил… Как он смотрел!

Я слабо улыбнулась, хотя чувствовала усталость в каждой косточке.

— Принц Ренар?

— Конечно! — Селин схватила меня за руки и закружилась, смеясь. — Он смущался, но я видела, я видела — он не хотел ничего говорить при всех, но его взгляд… Знаешь, какой он? Такой, как будто ты вдруг становишься центром всего света!

Я смотрела на неё, и в груди кольнуло что-то знакомое. Я ведь тоже видела этот взгляд. Всего на мгновение, когда он нас перепутал. Тогда я была действительно центром вселенной…

Селин не заметила моего молчания. Она снова уселась в кресло, подогнув ноги, и, обняв подушку, начала рассказывать всё, что произошло после того, как нас разлучили. Её голос звенел, глаза светились.

— Он спросил, что я люблю. А я сказала, что читать, и он… он тоже любит книги! Правда, военные хроники, но всё равно! Мы разговаривали почти весь ужин, и я… ах, Тея, он такой другой. Не как те глупцы, что только и думают о турнирах и охоте. С ним было… так легко.

Я кивала, слушая, и старалась не показывать, что мысли всё время возвращаются к кухонному залу, к Сайласу, к его словам: «Ты такая же, как и я».

Селин вдруг замолчала и посмотрела на меня с виноватой улыбкой.

— Жаль, что тебя не было рядом. Всё это время я ловила себя на мысли: «Вот бы Тея услышала, как он сказал это… Вот бы она увидела, как он улыбнулся…» Ты ведь всегда должна быть рядом со мной… Это был приказ родителей, чтобы тебя увели…

Она наклонилась и прижалась ко мне щекой, как делала раньше.

— Но ничего. Я расскажу тебе всё-всё, слово в слово. Чтобы ты помнила это будто была там.

Я обняла её в ответ, и впервые за день почувствовала тепло. Селин действительно хотела поделиться счастьем — по-настоящему.

Но где-то в глубине, под её сияющими словами, таилась тяжесть. Я вспомнила, как Сайлас сказал: «Её жизнь отдали в обмен на мир». Что если он прав?

Или же его слова исходили из внутренней злости, которую он копит в сердце? И вовсе мы с ним не одинаковые! Моя принцесса заботится обо мне, мы с ней всегда будем вместе!

С этими мыслями я отбросила все, что было со мной за этот день: кухонный зал, слова Сайласа, взгляды служанок, грусть и зависть. Я просто слушала Селин, воображая, что все это время была рядом с ней.

Нам было по девять… Принц Ренар был нашим ровесником. Мир казался простым и понятным, мечты были такими реальными. Я скучаю сейчас по тому времени… Как бы я хотела вернутся туда и помечтать вместе с Селин о свадьбе, о том как она говорила, что мы вдвоем выйдем за принца и будем его женами, как принято в одном островом далёком королевстве из наших книг.

Мы тогда смеялись, клялись никогда не разлучаться…

Но если бы мы знали, что именно его имя станет трещиной в нашей дружбе. Что оно будет звучать, как удар колокола, отмеряющий конец нашего детства — могли бы мы что-то изменить?

Утро пахло хлебом и мёдом. После шумного пира в залах было тише, чем обычно — словно стены сами хотели проспаться, переварить вчерашний смех и музыку. Я сидела рядом с Селин, и мы ломали тёплые булочки пополам, обмакивая их в сладкий джем.

Настроение было праздничным. Принцесса знала, что проведёт время с принцем, а я знала, что буду рядом с ней.

Дверь скрипнула. Вошёл принц Ренар — с той властной уверенностью, с которой, казалось, можно войти даже в саму ночь и заставить её светиться. Он был уже не такой нарядный, как вчера, но его темно зелёный камзол, украшенный золотом и отменной вышивкой, были под стать принцу. За ним плёлся мальчик — бледный, тихий, слишком маленький для того, чтобы носить столько страха в глазах. Сайлас.

Я заметила, как Ренар даже не оглянулся на него: Сайлас был тенью, необходимым предметом, но не человеком. Принц подошел и поприветствовал нас поклоном, а мальчик всё это время стоял позади, как пустое место. Когда Ренар заметил, что Сайлас не поклонился, он бросил на него ужасный взгляд.

— Поклонись сейчас же, перед тобой принцесса! — его голос звучал не по-детски грозно. Сайлас тут же согнулся пополам, чем рассмешил Селин.

— Ваше высочество, не горячитесь, он просто не разглядел меня за всеми этими яствами, — Селин обвела рукой шикарные чаши с без преувеличения, горой фруктов. — Присоединитесь к нам?

— Буду почтен позавтракать в компании принцессы и её… компаньонки, — он замялся, не зная, как меня назвать, но вышел из положения.

Компаньонка. Так меня ещё не называли. Что ж, это лучше, чем тень. Сайлас так и стоял позади Ренара.

— А ваш… компаньон не присоединиться, ваше высочество? — я осмелилась подать голос.

Принц удивлённо повертел головой, как будто вовсе забыл о Сайласе.

— Миледи так добры, что позволят этому щенку сидеть с ними за одним столом, — он очаровательно улыбнулся, глядя мне в глаза, отчего я тут же покраснела. — Ты слышал, ничтожество? Садись, пока я не передумал.

Неужели можно говорить такие жестокие слова с таким милым лицом? Сайлас начал кланяться, то мне, то Селин, то принцу и наконец сел на самый краешек стула, не продвигаясь близко к столу, как будто мог его запачкать.

И мне вдруг стало особенно заметно, насколько не похоже это было на наши отношения с Селин. Она всегда тянула меня ближе, как бы подчеркивая, что я — рядом, что я важна. Но для Ренара Сайлас был хуже животного.

Я поймала на себе взгляд Сайласа. Такой взгляд бывает у собак, которые слишком рано поняли цену руки, что кормит и бьёт одной и той же ладонью.

Селин поспешила завести разговор.

— Как вам в нашем королевстве, ваше высочество? — она сияла, как солнце.

— Здесь холоднее, чем в Эларии. Утром я замёрз, а ведь сейчас середина лета, — он намазывал тост тонким слоем масла. — В Эларии, — продолжил он, — летом невозможно уснуть без открытых окон. Ночи душные, но там хотя бы воздух пропитан жизнью. Здесь же всё будто укутано в туман. Даже люди.

Он снова посмотрел на меня, не на Селин. Его взгляд задержался дольше, чем я могла вынести. Я почувствовала, как щёки заливает жар, и опустила глаза в чашку с молоком.

— А у вас, — он чуть склонил голову, и я поняла, что обращается ко мне, — принято держать рядом с собой тех, кого должны презирать?

Я замерла.

— Простите? — спросила я тихо.

— Ты и есть её девочка для битья, верно? — он улыбнулся, и эта улыбка была пугающей: не для того, чтобы расположить, а чтобы обнажить острие. — Но принцесса держит тебя за столом, разговаривает с тобой, даже делится завтраком. В Эларии это считалось бы безумием.

Селин вспыхнула:

— Это не безумие! Она моя подруга!

Он снова улыбнулся — теперь уже Селин.

— Подруга… Удивительное слово. Дружить с тем, чья боль предназначена тебе.

Он положил нож, и в его голосе появилась тень насмешки:

— Я никогда не дружил со своим.

Он бросил взгляд на Сайласа, который сидел неподвижно, почти не дыша.

— Почему? — вырвалось у меня.

Ренар чуть склонил голову, как будто его позабавил сам факт, что я осмелилась спросить.

— Потому что я не спутываю игрушку и собеседника. У игрушки одна роль: принимать удары. А друг — тот, кто может ударить в ответ, — он говорил это, добродушно улыбаясь от чего становилось жутко.

Сайлас сжал руки в кулаки под столом так крепко, что костяшки побелели. Я заметила это, но он молчал. Не имел права подать голос.

— Как скучна эта тема, — вспыхнула Селин, резко отодвигая тарелку. — Разве стоит обсуждать такие вещи за завтраком?

Она вскинула голову, улыбнулась, как будто пыталась развеять туман, стелящийся, между нами.

— Ваше высочество, хотите после трапезы прогуляться с нами в саду? Там как раз распустились первые фелиции, и я обещала показать их гостям.

Ренар на миг перевёл взгляд на Селин, и его улыбка стала мягкой, почти обворожительной.

— Фелиции в утреннем свете… кто мог бы отказаться?

Но уже через мгновение он снова обернулся ко мне:

— А вы тоже пойдёте, миледи? Как вас зовут?

Я вздрогнула, услышав такой вопрос.

— Если Селин пожелает, — пробормотала я, не поднимая глаз.

— Конечно! — вмешалась принцесса, будто спеша перехватить разговор. — Тея всегда со мной.

— Прекрасно, — сказал Ренар, и его голос прозвучал почти тепло. — Ведь в чужом доме лучше чувствовать себя не принцем, а гостем.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.

Селин же уже радостно оживилась:

— Тогда решено! После завтрака — в сад! Я уверена, Тея покажет вам самые красивые уголки, она знает все тайные тропинки лучше меня.

Я едва не поперхнулась.

Ренар улыбнулся:

— В таком случае у нас впереди занимательное утро.

***

Мы вышли в сад, и утренний свет разлился по мраморным плитам террасы, ослепительно белым, словно сам день хотел скрыть ночную тьму. Сад раскинулся за колоннами дворца, но это был вовсе не ухоженный парк с прямыми дорожками. Кусты формировали хитросплетения аллей, и каждый поворот обещал новое открытие: тёмный грот, заросший плющом, или неожиданно вспыхнувший ковёр цветов.

— Разве не прекрасно? — воскликнула Селин и, взявшись за подол платья, почти побежала по дорожке, легко, как мотылёк. — Здесь можно заблудиться, если не знать тропинок. Мы столько раз играли в прятки в этом саду!

Она обернулась к нам, её глаза блестели, и я сразу поняла, что именно она собирается предложить.

— Давайте и сейчас! — сказала она с восторгом, как будто и не было завтрака с его тягостным осадком. — Прятки. Это же весело!

— Прятки, — протянул Ренар, чуть склонив голову, словно взвешивая это слово. Его взгляд на миг задержался на мне. — В саду-лабиринте? Звучит опасно.

— Не опаснее, чем слушать скучные разговоры, — парировала Селин. — Я уступлю в возможность водить, как нашему почетному гостю!

Я хотела возразить — ведь не слишком прилично устраивать детские игры при госте, к тому же принце, — но Ренар уже улыбался. Его улыбка была ленивой, будто игра обещала развлечь его больше, чем он ожидал.

— Тогда спрячьтесь, милые дамы, — сказал он с лёгким поклоном. — А я обещаю искать вас самым прилежным образом. Не возражаете, если мой помощник тоже будет участвовать? — Сайлас все это время безуспешно прятался в тени куста, но игра не обошла его стороной.

— Так будет честно, ведь мне поможет Тея.

Селин хлопнула в ладоши, и её звонкий смех разлетелся по аллеям. Я почувствовала, как холодный узел в груди затянулся туже: ведь именно Ренар будет нас искать.

Мы разбежались по аллеям сада. Подол цеплялся за траву, дыхание сбивалось от смеха Селин, звонко отдающегося где-то впереди. Я свернула в сторону, к заросшему плющом гроту, и на миг замерла — прохладная тень обволокла меня, словно укрытие.

— Один, два, три… — раздался вдалеке голос Ренара. Он не стал считать до конца — слова были всего лишь ритуалом, и в его тоне не было детской игры. — Сайлас, взять след!

Тишина сгустилась. Листья шелестели под чьими-то лёгкими шагами. Вдруг из-за куста показался Сайлас. Он двигался удивительно быстро и бесшумно, в его жестах была какая-то животная настороженность. Увидев меня, он прижал палец к губам и сделал резкий знак рукой: прячься глубже.

Я едва успела сделать шаг назад в тень грота, как из-за поворота дорожки показался Ренар. Его шаги были неторопливы, он даже не смотрел по сторонам — будто знал, что найдет нас.

Сайлас замер, а затем чуть склонил голову, и это напоминало мне жест выдрессированного пса, готового ждать команды.

— Что ж, пёсик, — мягко произнёс Ренар, и уголки его губ изогнулись. — Ты нашёл принцессу? — Он задержал паузу, а затем шагнул ближе и склонился, заглянув прямо в моё укрытие. — Ах, нет. Ты нашёл её двойника.

Мир будто сузился до его взгляда. В нём не было веселья — лишь изучение, почти хищное. Я почувствовала, что Сайлас едва заметно подался вперёд, словно готов заслонить меня, но Ренар жестом остановил его.

— Скажи, девочка, — произнёс он почти шёпотом, и голос его прозвучал так, будто он разговаривал со мной наедине, хотя рядом стоял Сайлас. — Ты знаешь для чего тебя купили принцессе?

— Чтобы наказывать меня вместо неё… — я сказала это почти шёпотом, не желая вспоминать об этом. Это всё раздражало уже даже слишком. Мне хотелось сказать что-то резкое, но я опомнилась — передо мной принц.

— Так ты ещё не знаешь всей правды, какая жалость, — его голос звучал как-то не к месту торжествующе. — Жаль, что принцесса не поделилась этим со своей дорогой подругой.

От его слов по коже пошли мурашки. Я обхватила себя руками, не зная, что сказать.

— Ну что ж, пойдёмте искать принцессу, миледи, — он элегантно подал мне руку. — Я буду рядом, чтобы вас ничто не напугало в этом жутком лабиринте, — он приложил мою руку к губам, всего на мгновение, а после улыбнулся так искренне, как тогда, когда увидел меня впервые.

Сердце замерло от этого жеста. Я пошла за ним, как завороженная, уже успев забыть то, о чем он недавно говорил.

Мы нашли Селин у фонтана. Она пряталась так, чтобы её нашли, сидя прямо за фонтаном и пряча лицо в ладонях.

— Вот вы где! — воскликнула она, заметив нас. — Я уж думала, Ренар заблудился!

— Как можно заблудиться, если рядом такая проводница, — ответил он, и подал руку Селин, чтобы она поднялась с гравия. — Мы уже по вам соскучились, ваше высочество.

Селин приняла его руку, слегка смутившись. Она предложила показать композиции из живой изгороди, и мы направились по дорожкам, следуя за ней.

Я шла рядом, слушая их смех и болтовню, но внутри не могла отрешиться от того мгновения, когда его губы коснулись моей руки. Взгляд его тогда был другим — не детским, не игривым. Словно он уже знал меня лучше, чем я сама себя.

***

На обед нас, разумеется, не позвали. Распорядитель, будто отмахнувшись от надоедливых мух, махнул рукой в сторону кухни — мол, ступайте туда, там найдётся что-то для таких, как мы.

На кухне нас встретил запах тушёного мяса, свежего хлеба и гомон поваров. Нам поставили миски на край стола, словно случайным гостям, которых и кормить-то не положено. Сайлас ел молча, быстро, будто опасался, что еду отнимут.

Я тоже не спорила с куском хлеба и тёплым супом, но тишина давила сильнее, чем шум большого зала, где сейчас смеялись и разговаривали их высочества.

— Ты правда не знаешь ничего? — вдруг спросил он, не поднимая глаз.

— В смысле? — я замерла с ложкой на полпути.

— Когда им исполнится десять. — Его голос прозвучал глухо, будто камень в колодце. — Есть одна… традиция.

Он наконец взглянул на меня. Глаза у него были усталые, слишком взрослые для мальчишки.

— Каждые пять лет монарх выходит в народ. В этот день любой может подойти и… сделать с тобой что угодно. Никто не остановит. — Он говорил почти шёпотом, будто боялся, что кто-то услышит. — Для народа это развлечение. Для них — проверка. Кто выживет, тот достоин править.

Я почувствовала, как в груди разворачивается что-то холодное, будто ледяная рука коснулась сердца.

— Ты выглядишь, как она. Её не будут подвергать опасности — никто не знает, что может случится. Они выведут к людям тебя, — его глаза были как два блюдца, наполненные страхом.

— Это… неправда. Зачем вообще такая жуткая традиция? — голос дрожал, на меня вдруг обрушилось ужасающее понимание моего положения.

— Чтобы монарх помнил, что может случится, если он не будет заботиться о народе, — он желал хлеб, глядя в пустую миску. — У принца Ренара этот день будет через месяц. А у тебя — совсем скоро.

Хлеб в моих руках вдруг показался камнем. Я медленно положила его обратно в миску, не в силах проглотить ни кусочка.

Сайлас уткнулся в свои худые плечи и, будто сам себе, продолжил:

— Это справедливо. Не всё же нам одним терпеть. Пусть и он узнает, каково — когда твоя жизнь в чужих руках. Я только рад, что этому мелкому першивцу достанется по заслугам. — Он вскинул глаза и криво усмехнулся. — А может, и не достанется. Он слишком красивый для народа, такие лица берегут. Они не нашли мальчика, похожего на него, так что придётся принцу отбывать эту традицию самолично.

Улыбка его погасла.

— Но ты… — он оборвал фразу и снова уставился в пустую миску. — Ты не должна была оказаться здесь.

Слова его прилипли ко мне, как сырая ткань к коже. Я пыталась их оттолкнуть, но они лишь плотнее обволакивали. Всё внутри сжалось, дыхание стало рваным.

«Селин знала», — внезапно поняла я. Знала и молчала. Глядела на меня своими ясными глазами, улыбалась и молчала. Ледяная рука сомкнулась крепче, и я едва не задохнулась.

Я сидела, будто оцепенев, и не знала, что хуже: сама традиция или предательство подруги, в которое не хотелось верить.

***

Служанки склонились над нами, их руки ловко скользили по коже: тёплые ткани, ароматные масла, мягкие щётки. Всё это должно было расслаблять, но меня лишь сковывало. Я сидела, как в коконе, и думала о словах Сайласа.

Селин болтала без умолку.

— Сегодня мама сказала, что у меня стали такие изящные руки, настоящие руки музыканта. Завтра я сыграю на клавесине — и пусть все убедятся, что уроки не пропали зря. — Она рассмеялась тихо и звонко, глаза её сияли. — Папа тоже мной доволен. Сказал, что у меня походка настоящей наследницы.

Она вся светилась, словно весь день прошёл для неё в лучах солнца. Я же чувствовала себя, будто сижу в ледяной воде.

— Селин… — голос мой дрогнул, и служанка, державшая гребень, невольно остановилась. — Почему ты не сказала?

— О чём? — она обернулась, искренне удивлённая, с каплей масла на щеке.

— О дне… когда тебе исполнится десять. — Я почти прошептала, чтобы никто не услышал. — О той традиции.

Лицо её потускнело. Она быстро махнула служанкам рукой: «Довольно». Когда дверь за ними закрылась, Селин подняла на меня глаза.

— Я не хотела, чтобы ты знала раньше времени. — Голос её стал твёрже, чем я привыкла. — Что бы это изменило? Ты жила бы в страхе каждый день.

— Но это же… это ужасно! — вырвалось у меня. Сердце билось так, что я слышала его удары в висках. — Я должна была знать!

Селин сжала губы, как капризный ребёнок, которому возразили, но в глазах её мелькнула тень вины.

— Ты моя подруга. Я хотела, чтобы ты была счастлива. Хоть немного. Хоть эти месяцы.

— Подруга? — я горько усмехнулась. — Подруга сказала бы правду.

Она шагнула ко мне, схватила за руки, будто цеплялась за меня, как за что-то важное.

— Если бы я могла, я бы сама вышла вместо тебя. Но родители… Они отдали приказ, найти похожую на меня девочку — Её пальцы дрожали. — Не было никаких шансов, что такая найдётся… Но затем привезли тебя. Я помню тот день, как вчера, — она говорила, не глядя мне в глаза. — Мы стояли перед тем зеркалом, я смотрела на тебя, как на свое собственное отражение. Ты, словно сестра, о которой я мечтала…

Она прижала мои руки к своему лицу, кожа стала влажной от её слез.

— Селин… — я хотела успокоить её, стало стыдно за свои мысли. Как я могла думать, что она меня предала?..

— Это несправедливо… Дурацкая традиция, я ненавижу тех, кто придумал такое зверство! Это так страшно, — она плакала так надрывно, что мне самой на глаза навернулись слезы. — Прости меня, Тея, прости, что мне приходится прятаться за тобой…

Её слова ударили сильнее, чем признание. Я молча смотрела на неё и впервые ясно почувствовала: мы связаны, но по-разному. Для неё я — щит. Для меня она — та, кем я никогда не смогу стать.

Я обняла её, чувствуя, как сорочка пропитывается её слезами. Моя принцесса… Она не виновата в том, что есть такие правила. Она — свет среди бескрайней тьмы. И она не заслуживает участвовать в таком ужасном событии.

— Когда это произойдёт?..

— Через две недели… — Селин подняла на меня опухшие от слёз серые глаза. — Знаешь, я читала, что принцессу Цирею народ очень любил и каждые пять лет осыпал цветами в этот день. Я уверена, люди любят меня — с тобой не будут обращаться плохо, — она попыталась улыбнуться, утешить меня.

Две недели. Это было всё, о чём я могла думать. Так скоро.

***

Я лежала в постели, слушая её ровное дыхание рядом, и в темноте видела перед глазами только цифры, убывающие, как песчинки в песочных часах. Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать…

Теперь я знаю, что каждый день отсчитывался не в мою пользу. Что ни молитвы, ни улыбки Селин не могли отменить того, что было вписано в жуткую традицию королевской крови. Тогда я ещё пыталась верить её словам о цветах, что будут падать к моим ногам. Я представляла, как площадь утонет в лепестках. Но правда оказалась иной.

Я не знала, что люди могут бросать не только цветы.

Коридоры замка стали похожи на муравейник. Повсюду носились слуги с лентами и цветами, мастера везли сундуки с тканями и драгоценными камнями, повара спорили о специях для праздничного пирога. Все улыбались — слишком широко, будто и вправду было чему радоваться. Шла подготовка ко дню рождения принцессы.

Я ловила себя на том, что едва дышу. В груди тесно, будто внутри рос камень, становящийся тяжелее с каждым днём. Я смотрела на Ренара — спокойного, с его привычной ленивой улыбкой, — и не понимала: как он может? Ему ведь тоже скоро десять. Разве ему не страшно?

В зале уже развешивали гирлянды, а за окнами на площади начиналась раздача хлеба и вина. Народ шумел, смеялся, благодарил за «королевскую милость». Я видела в этом совсем другое: их подкупали, как детей сладостями перед горьким лекарством. Чтобы улыбались и были добры, когда в день рождения принцессы я должна буду стать их жертвой.

А Селин сияла. Её платье примеряли прямо в её покоях — пышное, золотистое, переливчатое, словно сотканное из солнечных лучей. Она крутилась перед зеркалом, смеялась, спрашивала меня, как красиво смотрятся вышитые пуссоны. Я кивала. Я всегда кивала.

Но каждый её смех отдавался во мне тупой болью. Потому что я знала: её праздник — это мой приговор.

Я пыталась повторять за всеми: улыбаться, кивать, держать ровную спину, когда мимо проходили придворные дамы и щебетали о танцах. Но внутри меня всё рвалось, трепетало, как птичка в силке. Иногда по ночам я ловила себя на том, что жду — шагов в коридоре, скрипа двери, шёпота за спиной. Будто уже сегодня должны прийти за мной.

Ренар, напротив, оставался невозмутимым. Он мог сидеть в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво листать какую-то книгу о древних легендах. Его глаза скользили по строкам, а губы то и дело трогала улыбка.

Я не выдержала и однажды спросила слишком прямо:

— Ваше высочество, вам… не страшно?

Он поднял взгляд, задержал его на мне дольше, чем обычно. Слишком долго. И тихо ответил:

— А чего мне боятся? — он был удивлён.

Селин вбежала в комнату в тот же миг, и её смех, звонкий и светлый, разорвал напряжение между нами. Она тянула нас обоих к зеркалу, показывала новые ленты для причёски, новые перчатки, новые туфельки, и её сияние было невыносимым. Она, как солнце, заслоняла собой всё.

Но иногда, когда она увлекалась болтовнёй с портнихой, я ловила взгляд Ренара — прямой, слишком внимательный, слегка ехидный. Будто он знал то, что не решался сказать. И я ждала момента, когда он заговорит первым.

***

Сайлас пришёл за мной неожиданно, как это всегда бывало: словно тень, отделившаяся от камня. Вечером, в тот момент, когда Селин принимала ювелира.

— Его высочество желает вас видеть, — сказал он без выражения и, не дав возразить, повёл по лестнице вверх, к стене.

Там, где камень старых зубцов упирался в серое небо, открывался вид на внутренний двор. И именно здесь Ренар ждал меня, опершись на парапет.

— Оставь нас, — приказал он Сайласу, даже не оборачиваясь. Тот молча кивнул и исчез.

— Смотрите, — Ренар указал вниз за стену, прямо на город.

Я проследила за его жестом — и дыхание сбилось. На высоком помосте, обшитом свежим деревом, трудились плотники. Стучали молотки, скрипели доски. Уже вырисовывалась площадка с балдахином, украшенным королевским гербом.

— Что это? — мой голос предательски дрогнул.

— Сцена, — спокойно сказал он. — Сцена позора. Отсюда принцессу поведут к церкви. Там она будет исповедоваться — перед всеми. Народ любит такие зрелища. Они чувствуют власть, когда могут услышать грехи тех, кто выше их. Иногда — даже требовать кары.

Я не знала, что сказать. Мне стало холодно, будто сама я уже стояла там, под взглядами сотен глаз.

Ренар обернулся, посмотрел на меня пристально, слишком пристально.

— Видите ли, Тея. Когда вы окажетесь на том помосте — никто и слова не скажет в вашу защиту. Никто не заслонит вас собой и не спрячет от всего, что вы увидите. Вы ощутите на себе власть народа…

Я сжала ладони, чувствуя, как в груди нарастает паника.

— А вы? — спросила я, сама не понимая зачем. — Вам тоже скоро десять, и вы пройдёте через то же самое!

Он усмехнулся, но без веселья, даже никак не отреагировав на мою дерзость.

— Нет. Народ любит меня. А если не любит — то они бояться армии моего отца. У меня есть стены, солдаты, золото. За мою безопасность заплатят золотом и железом — никто не посмеет тронуть меня, — он торжествующе посмотрел на меня, ожидая реакции.

Между нами повисла тишина, нарушаемая только стуком молотков вдали.

— Вот и разница, Тея, — мягко добавил он, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой угрозе. — В отношении к вам и к принцессе. Если бы вас не было — король и королева из кожи вон лезли бы, чтобы повлиять на народ.

Еще раз бросив взгляд на силуэт будущей сцены, он хмыкнул и направился к лестнице вниз.

— Вы уж постарайтесь вести себя, как подобает принцессе. Мы же не хотим, чтобы ваш маленький секрет раскрыли, — почти шепотом произнес Ренар, проходя мимо.

Я осталась одна, прижатая к камню, с гулом ветра и его словами в ушах. «Ваш маленький секрет» — они звенели во мне, как цепи. Даже ветер показался чужим. В тот миг я ясно поняла: у них есть сила, которой у меня никогда не будет. И от неё некуда бежать.

***

Дни текли, растворяясь один в другом, и если для Селин всё происходящее было сладким предвкушением бала и подарков, то для меня они отмеряли время казни. Замок шумел, в покоях витал запах красок и ароматных масел, в коридорах сновали портные и мастера, на площади возводили злополучный помост. Но все эти приготовления были лишь фоном, незначительным звуком рядом с главной симфонией.

Вечером, в канун праздника, мы с принцессой остались одни. Селин лежала на кровати, глядя на потолок, и болтала ногами, а я сидела у окна, пряча руки в складках платья.

— Ты словно тень, — тихо сказала Селин, приподнявшись на локтях. — Ходишь по замку, будто за тобой идёт целая толпа призраков, — от её слов меня пробрало холодом. Неужели и моя принцесса теперь зовёт меня тенью?..

— А разве не так? — голос дрогнул. — Для вас завтра — день рождения, а для меня… приговор.

Селин резко поднялась, подошла и села рядом. Она взяла мою руку, крепко, по-детски.

— Никто не смеет тронуть тебя. Все будет хорошо, они осыпят тебя цветами. Ты слышишь? — её глаза блестели решимостью в свете свечей.

Я попыталась улыбнуться, но взгляд оставался пустым.

— Вы не властны над завтрашним днем. Мы ничего не можем сделать…

Мы долго сидели молча. Потом усталость взяла своё — мы уснули рядом, плечом к плечу, будто стремились удержать друг друга в этом зыбком покое. Я так привыкла обнимать её во сне, привыкла к тому, что она прижимается ко мне, как котёнок. Её тепло согревало мои ночи. Даже сегодня, когда за мной пришли.

Эсса, старая служанка, осторожно коснулась моего плеча.

— Вставайте, дитя. Идёмте. Нас не должны видеть, — произнесла она шепотом.

Всё происходило словно во сне. Тёплая рука тянула меня сквозь тёмные коридоры, тени свечей дрожали по стенам. Я не сопротивлялась — знала, что это часть замысла.

Меня отвели в покои, где уже ждали слуги. Они вымыли и расчесали мне волосы, укладывая их в причудливую причёску, которую делали для Селин. Надели платье-близнец, тяжёлое и нарядное — такое же сшили и для принцессы. В зеркале, куда меня поставили, отражалась принцесса. Я заглянула в отражение, тщетно ища там малышку Тею. Кто эта девушка? Мне хотелось кричать всему миру, что это не я. А как же тогда выгляжу я, если сейчас передо мной принцесса?

— Вот так, — сказала одна из служанок. — Никто не должен даже заподозрить. Народ увидит только одну Селин.

Дверь закрыли. Замок щёлкнул.

Я осталась одна в гулкой комнате — тишина давила сильнее, чем толпа. Я чувствовала себя призраком, двойником, у которого украли не только имя, но и лицо. За окнами виднелось зарево рассвета, похожее на пламя костра. Не оставалось ничего другого, кроме как ждать…

Часы тянулись мучительно медленно. Я сидела, не находя себе места, и пыталась представить — вот сейчас, наверное, принцесса уже проснулась. Заметила ли она, что меня нет рядом? А вот сейчас её одели в такое же платье, и, должно быть, она завтракает вместе с Ренаром. Может, именно в этот миг её поздравляют, и Селин — вежливо, чуть устало — улыбается и благодарит каждого…

В эту зыбкую грёзу ворвался скрип двери. Вошла гувернантка, за ней — распорядитель в чёрном камзоле. Их шаги были быстрыми и отрывистыми, как удары в барабан.

— Встань, — приказала гувернантка, даже не посмотрев мне в лицо. — Время пришло.

Распорядитель подошёл ближе, его глаза сверкнули жёстким блеском:

— С этого мгновения ты — принцесса. Ты должна идти, как она. Смотреть, как она. Говорить её голосом. Любой крестьянин, любая торговка на улице должны поверить, что перед ними сама Селин. Ошибёшься — будет поздно.

Я сглотнула, в груди поднималась паника. Я шагнула назад, и в этот миг резкий удар ладони по щеке отбросил мои мысли в сторону.

— Держи себя в руках, — процедила гувернантка, словно речь шла о непослушном ребёнке, а не о живом человеке. — Ты должна быть убедительной.

Удар жёг, в глазах защипали слёзы. Я поняла: вот теперь кошмар действительно начинается.

Вести себя, как принцесса… Я жила с ней рядом изо дня в день, видела её улыбку, ощущала её лёгкость и исходящий от неё свет. Смогу ли я стать на один день её отражением?

— Послушай, девочка, — голос распорядителя стал мягче. — Мы купили тебя у бедной крестьянской семьи, где ртов было больше, чем рук, способных их прокормить, — я подняла на него глаза полные слёз. Мужчина продолжил. — Ты же не хочешь, чтобы с твоими братьями и сёстрами случилось что-то плохое, правда? Твои родители клялись, что ты будешь послушной девочкой, когда продавали тебя — не разочаруй их…

Я почувствовала, как холод пронзил меня до костей. Каждое их слово будто вбивало гвоздь в сердце: я больше не принадлежала себе. Моё «я» переставало существовать.

— Вот и умница, — распорядитель улыбнулся тонко, словно ножом резанул. — Плачь, но улыбайся. Дрожи, но держи спину прямо. Это и есть твоя роль.

Гувернантка приблизилась и грубо подхватила меня за подбородок, заставив всмотреться в высокое зеркало, стоявшее у стены.

— Смотри, — сказала она. — Видишь? Это больше не ты.

В отражении я увидела бледное лицо с распухшими от слёз щеками, волосы аккуратно уложены, платье идеально сидит — и всё же… в этом образе не было ни капли Теи. Только пустая оболочка, в которую впихнули чужую душу.

— Запомни, — прошипела гувернантка, её дыхание обжигало щеку. — Сегодня ты — Селин. Если хоть кто-то заметит подмену, ты и твоя жалкая семья умрёте раньше, чем успеешь вдохнуть.

Мир качнулся, в животе стянуло тугой узел. Я кивнула — не потому, что верила в свои силы, а потому что выбора у меня не было.

Распорядитель отступил, бросил взгляд на дверь:

— Время.

Двери распахнулись, и шум залы ворвался внутрь — смех, аплодисменты, звон бокалов. Мне оставалось только шагнуть вперёд — прямо в свой кошмар. И я сделала этот шаг сама.

В ярком утреннем свете блестели золочёные резные колонны. Придворные — женщины в громоздких юбках и мужчины в камзолах с кружевными манжетами — разом повернули головы. Я услышала их перешёптывания, будто шипение множества змей.

— Смотри-ка, как настоящая принцесса…

— Не дрожит ни капли.

— Гляди, как держит подбородок, словно Селин…

Я знала: они в курсе, что это обман. Но их слова всё равно вонзались, как иглы. Они играли в театр вместе со мной, и каждый из них ждал, когда я оступлюсь.

Гувернантка и распорядитель шли рядом, словно палачи возле осуждённого. Я шла, как учили: спина прямая, шаги лёгкие, взгляд чуть сверху вниз — не человек, а отражение величия.

Я прошла весь зал — спокойно, с достоинством — и вышла к мраморным ступеням. Там внизу стояла карета, чёрная, с гербом королевского дома на дверце — золотая корона на алом фоне. Шаг за шагом — я будто спускалась в бездну. Я видела, как придворные склоняются передо мной, произнося имя принцессы. Моё имя — всего на один день. Сегодня я Селин.

Слуги открыли дверцу кареты, я послушно ступила внутрь. Подушки были мягкими, но в груди всё сжималось, как от петли. Мгновение — и лошади тронулись. За окнами мелькали улицы, я слышала гул толпы, чем дальше — тем громче. Волнение народа передавалось в дрожь мостовой, и каждый стук копыт отзывался в моей голове, как барабан.

Когда карета остановилась, сердце уже билось так, будто готово вырваться наружу. Дверца распахнулась, и в лицо ударил холодный воздух. Передо мной возвышался помост. Там ждала сцена, ради которой меня купили и подготовили. Ради которой меня кормили и растили рядом с принцессой. Толпа колыхалась внизу, как море, ждущее, когда в него бросят жертву.

Я вошла на ступени, ведущие к помосту. Каждая доска под ногами гулко отзывалась в груди, словно сама земля знала, что я иду на заклание.

Глашатай, высокий и худой, с развевающимся плащом, вышел вперёд. В руке у него был свиток, а голос, когда он заговорил, раскатился над площадью так, что затих даже ропот толпы:

— Народ Морвейна! Сегодня — день, когда кровь королевского рода течёт в унисон с кровью каждого из вас! День, когда принцесса делит свою судьбу с подданными, день искупления!

Толпа загудела в ответ, словно море на ветру. Я замерла — ноги налились свинцом, дыхание стало тяжёлым.

— В этот день, — продолжал глашатай, — дочь короля выходит к вам не как госпожа, но как равная. Она обнажает свои грехи пред вами, и народ решает: простить или наказать!

Шум усилился, и в этом гуле было всё — жадность, любопытство, ненависть, жажда зрелища. Я обвела толпу взглядом: люди тянулись вперёд, поднимались на цыпочки, дети сидели на плечах у отцов, старухи хватались за бока, мужчины кричали. Их глаза блестели жадным светом.

Они ждут крови. Им всё равно, чья она.

Я стояла на самом краю сцены, под ярким солнцем, которое безжалостно высвечивало каждую черту лица. Внизу — море лиц. Их было так много, что я перестала различать их. Только глаза. Тысячи глаз, пронзающих меня, будто стрелами.

Всё, что мне оставалось, — не выдать себя. Я подняла подбородок, как учила Селин, и сделала вид, будто в груди у меня пылает то же величие, что и у принцессы. Но внутри всё дрожало, и я молилась, чтобы никто не увидел этой дрожи.

Глашатай ударил жезлом о доски.

— Принцесса Селин! — его голос взлетел ввысь, и толпа взревела, словно зверь, почуявший добычу.

Я знала: с этой минуты я — лишь маска, актриса в чужом спектакле. Я должна играть свою роль, так хорошо, как могу, я должна быть настоящей принцессой.

— Сегодня, пред взором народа и всевышнего — её не спасут ни дорогие одеяния, ни вычурные речи — сегодня в день равенства, она разделит судьбу каждого из вас! — глашатай поднял руку и взмахнул, будто разрезая воздух. — Снимите с принцессы её роскошные одежды!

Всё обмерло и зазвенело, как стекло, внутри. Я испуганно завертелась, ища глазами распорядителя или хоть кого-то, кто сказал бы мне — успокойся, так нужно. Но здесь были лишь стражники, что приблизились ко мне явно не для защиты. Руками в грубых перчатках они рвали моё платье, оставив от него лишь жалкие лохмотья. Дорогой шелк трещал, кружева и ленты разлетались, подхваченные ветром в толпу, каменья со стуком падали на доски — кто-то из толпы уже дрался за них, пытаясь прикарманить себе.

— Не надо! — стало страшно и стыдно, толпа гудела одобрительными возгласами. Неужели людям нравится всё это? Я уже хотела умолять их остановиться, но вспомнила — принцесса бы не стала этого делать. — Я приказываю, прекратите! — я пыталась звучать настойчиво.

Смех обрушился на меня, как дождь из камней. Что смешного? Почему они смеются… Я закрыла лицо ладонями, но разве можно спрятаться от тысяч глаз?

— Вы слышали, она приказывает?! — кто-то выкрикнул из толпы, и люди взорвались хохотом.

— Смотрите, а принцесса-то полуголая!

— А чем она лучше нас?

Грязь и гнилые овощи полетели в меня, липко размазываясь по коже. Я не смела плакать. Разве принцесса плачет? Разве Селин, настоящая Селин, позволила бы кому-то увидеть её слабость?

Я попыталась выпрямиться, поднять голову. Но тело дрожало, предательски, так, что зубы стучали.

Глашатай, довольный зрелищем, шагнул вперёд, возвысив голос:

— Видите, люди Морвейна? Перед вами принцесса, и ныне она как одна из вас! Никакой разницы. Сегодня каждая душа равна — будь то корона или нищета.

Толпа заревела, будто его слова были искрой, упавшей в костёр.

Стражники, вырвав из моих пальцев последние клочья ткани, отступили. На помост вынесли ящик, в нём лежало то, что глашатай с восторгом назвал «одеждой справедливости».

— Вериги равенства! — выкрикнул он, и толпа откликнулась ревом.

Я увидела: кольчужное платье, тяжёлое, как сама безысходность. Его звенья звенели, будто тысячи крошечных колокольчиков, зовущих к мучению. Вместо пояса — ржавая цепь, идущая витками, словно змея, что готова оплести моё тело. Вместо лент — железные кольца, затягивающиеся на запястьях и щиколотках. А венец… венец был хуже всего: корона с острыми шипами, загнутыми внутрь, будто сама власть впивалась в череп и требовала платы кровью.

— Пусть принцесса познает тяжесть своего звания, — выкрикнул глашатай. — Пусть узнает цену короны, что сияла на её челе!

Толпа заржала, закричала, загудела. Я слышала:

— Наденьте!

— Пусть кровью искупит!

— Вот она, принцесса! Глянь, как дрожит!

Железо коснулось моей кожи, и тело качнулось от его тяжести. Кольчужное платье оказалось ледяным и неподъемным, будто меня окунули в ледяную реку. Его натягивали на меня, сдирая звеньями кожу, заставляя сгибаться под тяжестью. На плечи легли цепи, каждая — как чья-то рука, грубо хватающая и не отпускающая.

Когда мне возложили на голову венец, я тихо вскрикнула — шипы впились в кожу, и по лицу потекла первая тонкая, предательская струйка крови. Толпа заревела от восторга.

Я стояла в этих железных лохмотьях, едва удерживаясь на ногах, и вдруг поняла: в их глазах теперь я стала настоящей принцессой. Не той, что в бархатах и жемчугах, а той, что разделяет с ними страдание, превращаясь в их ритуальную жертву.

— Вот она! — закричал кто-то из толпы. — Теперь верю, что она — из той же плоти и крови, что и мы!

И я поняла: мой спектакль продолжается.

— А теперь, — торжественно прокричал глашатай, растягивая слова так, будто смаковал каждое, — да будет шествие к святой церкви, где произойдет тайная исповедь!

Толпа раздвинулась, образуя коридор, длинный и узкий, как чрево зверя, готового проглотить меня.

Я пошла. Босые ноги сразу увязли в холодной жижице: грязи и нечистотах, которыми были залиты улицы. Каждое движение отдавалось в теле болью: железо врезалось в плечи и спину, кольчужные звенья, как ледяные змеи, тянули вниз, а корона с шипами будто специально находила самые нежные места на коже.

В уши ударяли выкрики. Смех, свист, мерзкие слова, которые я не сразу понимала — слишком привыкла к другой речи, к речам во дворце. Но потом — сердце ухнуло вниз.

— Изнеженная богачка! — раздалось слева. — Пусть будет наказана! — справа.

И вдруг я увидела их. Среди толпы — мои сёстры. Их лица, такие знакомые и родные, искажены ожесточением, их глаза горели, но не узнавали меня.

— Вот она, наша «принцесса»! — крикнула одна, та, что некогда делилась со мной земляникой и песней перед сном. — Срамота!

— Неряха, уродка! — подхватила другая, любимая, нежная когда-то.

Я споткнулась, чуть не упала, и грязь брызнула на голени. Толпа хохотнула, заулюлюкала. Кто-то кинул в меня ком грязи, и он с чавкающим звуком попал в плечо, оставив мокрое пятно на железе.

Сёстры смеялись. Они меня не узнали, да и как они могли узнать… Значит ли это, что я играю свою роль хорошо? Значит ли это, что я делаю все правильно? Из глаз текли горячие слезы, размазывая грязь и кровь по лицу. Я держала обеими руками свое железное платье, чтобы хоть как-то продвигаться вперёд.

И с каждым шагом, с каждым уколом шипов и каждым глумлением толпы, я чувствовала, как моя жизнь делится надвое: до и после.

Чья-то рука, грубая и сухая, рванула меня за волосы, и острая боль пронзила голову. Я вскрикнула и едва удержалась на ногах. Кто-то другой — мальчишка, кажется, — протянул пальцы и успел коснуться щеки, размазывая по коже грязь, будто проверяя, настоящая ли я. Толпа дрожала вокруг, как живое существо: оно то наваливалось, то отстранялось, то кидало в меня камень или мерзкое слово.

Я шла, и вот впереди выросла величественная громада церкви. Её двери распахнулись, словно пасть, готовая проглотить. Над ступенями стоял священник в тяжёлом облачении, лицо его оставалось бесстрастным, только глаза смотрели на меня без сожаления.

— Склонись и уповай на милость всевышнего, дитя. Ты готова покаяться за свои грехи?

Толпа замолкла — так внезапно, что уши зазвенели. Так вот как происходит таинство исповеди — на глазах у всех, громко и постыдно. Я упала на колени, почти касаясь лицом земли — мышцы гудели под тяжестью вериг, ноги разодраны, но я чувствовала — этот ещё не все.

Он развернул свиток, и глухой голос понёсся над площадью:

— Она виновна… в том, что народ обложен налогами сверх меры. Она виновна… в том, что многие остались без хлеба и без работы. Она виновна… в том, что кровь сынов и мужей проливалась за прихоти короны. Она виновна…

Каждая строка вонзалась в меня острее шипа. Я хотела возразить: «Но это не моя вина, я ни при чем!» — но язык будто прилип к нёбу. Да и что бы это изменило… Толпа внимала, и в глазах их росла ненависть, как буря, готовая сорваться с цепи.

Я стояла на коленях перед этими словами, с ужасом ожидая, когда список «моих» грехов завершится. Наконец, голос священника затих.

Толпа загудела, словно море перед бурей.

— Наказать её! — кричали одни.

— Она дитя, она не виновна! — возражали другие.

Голоса переплетались, но постепенно общий ропот начал смыкаться в единую волну.

Вперёд вышел высокий мужчина в простом крестьянском кафтане. Его лицо было сурово, но в глазах не было ненависти — только усталость и решимость. Толпа затихла: все узнали его, это был староста деревни, пережившей недавний голод.

— Послушайте меня, братья и сёстры, — начал он, его голос звучал так, словно каждое слово вытекало из прожитой боли. — Она — принцесса. Будущая королева. Верно, что ещё мала, чтобы вершить дела короны. Но пусть её детские плечи станут свидетелями того, что мы терпим. Пусть будет посланием её отцу и матери.

Он посмотрел прямо на меня, и мне показалось, что его взгляд прожигает насквозь.

— Сегодня ты будешь стоять здесь, на коленях, до заката. Ты будешь выслушивать каждого, кто подойдёт. Ты попросишь прощения у народа — не за себя, а за короля и королеву. Ты передашь им каждое слово: и слёзы вдов, и крик сирот, и горечь тех, кто потерял землю. Таков наш приговор.

Толпа загудела вновь, но уже не в разноголосице, а в согласии. Кто-то крикнул: «Да, так будет справедливо!» Другой добавил: «Пусть станет голосом народа!» — и вскоре площадь наполнилась одобрительным ревом.

Священник не возразил. Он лишь склонил голову, как бы признавая в этом волю неба. Я стояла на коленях, плача и покорно принимая их приговор.

Я знала: это будет длинный день. День, который навсегда врежется в мою плоть, как шипы венца, что резал кожу.

Люди подходили один за другим. Кто-то сжимал кулаки и плевал прямо передо мной, кто-то хватал за волосы, тянул вниз, словно хотел заставить склониться сильнее. Другие же, наоборот, осторожно дотрагивались кончиками пальцев — будто проверяя, настоящая ли я, эта закованная «грешница».

— Простите, госпожа, — прошептала старуха с лицом, иссохшим, как осенний лист. — Ваши люди забирали наши хлеба налогом, а нам оставалось только лебедой питаться. Детишки с голоду всех лягушек в округе вывели, всякую мелкую живность извели…

Едва различая её через пелену грязи и слёз, я всё равно ответила:

— Простите…

За ней — мужчина с обветренными руками кузнеца. Его пальцы были крепки, грубы, и он толкнул меня в грудь, отчего кольчуга больно врезалась в кости.

— Работы нет. Ты и твои знати всё отняли. Дети мои голодны! — выкрикнул он, и мне показалось, что его голос оглушил площадь.

— Простите… — выдавила я.

Я повторяла это снова и снова, каждому, кто подходил. Иногда слова звучали искренне, иногда уже механически — так много их было. Люди тянулись, менялись лицами и голосами, толпа не убывала.

День тянулся бесконечно. Солнце медленно катилось к закату, но крики и упрёки не смолкали. Когда я начинала оседать без сил, стража грубо хватала меня за плечи, поднимала, не позволяя упасть. Раз — и на лицо вылили ведро ледяной воды, так что я задохнулась и закашлялась, но поднялась снова, чтобы слушать, просить прощения, повторять:

— Простите… я прошу прощения…

К вечеру воздух сгустился, и огни факелов зажглись над площадью. Люди всё ещё подходили. Одни плакали, другие смеялись, третьи кричали, будто хотели выгрызть кусок моей плоти вместе со своей болью.

Я почти не чувствовала тела: железо стало частью меня, шипы — моим дыханием. Только боль и усталость оставались живыми.

Наконец ударили колокола полуночи. Гул их разнёсся по площади, и толпа постепенно стала стихать. Голоса угасли, шаги растворились в темноте. Я осталась одна, качаясь, как сломанный стебель, под мёртвым светом луны.

И всё-таки стража снова схватила меня, не позволив рухнуть. Я ничего не ела и не пила весь день, все тело болело, но каким-то ужасающим усилием воли я все ещё была в сознании.

Ночь опустилась окончательно, когда на площадь выкатилась карета. Колёса скрипнули по булыжникам, и в мёртвой тишине это прозвучало так, будто прибыло не спасение, а продолжение пытки. Дверца отворилась, и вышел распорядитель — строгий, без выражения на лице, словно весь сегодняшний ужас был для него частью привычного распорядка.

— Вставай, — коротко бросил он.

Стража подхватила меня под руки, практически волоком довела до кареты. Железо гремело на каждом шаге. Оно прилипло к коже, покрылось коркой из застывшей крови и грязи. Казалось, что я оставляю за собой кровавый след.

Я не сопротивлялась. Сил не было. Голова качнулась, и мир полыл перед глазами: лица, факелы, камень, звёзды.

Меня усадили внутрь, дверь захлопнулась, и карета тронулась. Гул копыт гремел в ушах, но всё дальше, всё глуше — как будто уносил меня в другое измерение.

Я пыталась удержаться в сознании, но веки тяжелели. Боль, холод, голод и стыд переплелись в одно вязкое облако, которое постепенно окутывало меня изнутри.

В последний миг, перед тем как тьма окончательно сомкнулась надо мной, я услышала тихий, почти ласковый голос распорядителя, будто он говорил сам себе:

— Всё закончилось, девочка, ты молодец…

— Они должны были бросать цветы, — мой голос был хриплым, горло сухим, а во рту будто скрипел песок. — Вы не видели цветы?..

И я провалилась в беспамятство.

Сознание возвращалось неохотно. Сначала — глухая боль в теле, тянущая и тупая, как будто меня снова тащили под руки по площади. Потом — тепло на щеке, мягкое, осторожное. Я дернулась, но пальцы не отнялись. Кто–то гладил меня по голове, словно успокаивая.

— Тс–с, спи, — донёсся тихий женский голос.

С усилием я открыла глаза. Комнату заливал тусклый свет ночных почти догоравших свечей. Запах трав и лекарств, влажный холод каменных стен, но — тишина, спокойная, совсем не похожая на площадь. Рядом склонился человек в длинной тёмной накидке — лекарь. Он сосредоточенно снимал с моих рук пропитанные кровью повязки и накладывал новые, шепча что–то себе под нос.

А ближе — маленькая фигурка, служанка с мягкими глазами. Она коснулась моего лица ладонью. В полуобморочном забытьи я назвала её мамой…

Я сама испугалась этого слова, но Эсса только улыбнулась грустно и накрыла меня одеялом, продолжая гладить волосы.

Я моргнула и взглядом скользнула по комнате. Высокие стены, массивные шторы, ковер под ногами лекаря. И в кресле у окна — знакомый силуэт. Селин. Принцесса, сидела, подперев голову рукой, и спала, при полном параде: в золотистом платье, с украшениями, причёской и чуть съехавшим набок венцом. Тени от свечей падали на её лицо, и в этом хрупком сне она выглядела старше, чем обычно.

В груди у меня дрогнуло что–то тёплое. Значит, всё это время… она была здесь. Я привстала на локтях, Эсса поправила подушку, а лекарь сказал мне быть осторожной с повязками. Я попросила воды и жадно припала губами к кубку, не отводя взгляда от принцессы.

Как для неё прошёл этот день? Я была одета в такое же платье, от которого остались грязные лохмотья, у меня была такая же причёска… Я коснулась тех мест, куда впивались шипы от венца — на голове тоже были повязки, пропитанные лекарством.

Почему все именно так?..

Почему я должна была терпеть все эти издевательства, выслушивать ужасные истории и просить прощения за то, чего никогда не делала… Почему я страдала вместо другой?

Ощущение несправедливости захватило меня, из глаз вновь потекли слёзы. Мои всхлипы разбудили принцессу, она обвела меня сонным непонимающим взглядом и спустя пару мгновений пришла в себя.

— Тея! — Селин вскочила и бросилась ко мне, обвивая руками.

— Больно, осторожнее! — она потревожила повязки, и я поморщилась.

Лекарь собрал свои свитки и банки, поклонился принцессе и вышел. Эсса задержалась на миг, словно хотела что-то сказать, но, встретив взгляд Селин, молча удалилась.

Комната погрузилась в гулкую тишину. Слышно было только, как где–то в глубине замка бьют часы и как потрескивает в канделябрах свечной воск. Селин сидела рядом, держала меня за ладонь — и я видела, как дрожат её пальцы.

— Тея… — начала она шёпотом. — Ты даже не представляешь, как я… как я переживала…

— Переживали? — мой голос сорвался, хриплый, как у человека, прокричавшего целый день. — Знаете, что они делали со мной, пока вы… переживали?

Принцесса замолчала.

— Они бросали мне вовсе не цветы, Селин. — Я с трудом подняла руку, показывая на повязки. — Это были комья грязи. Камни. Они плевали в меня. Дёргали за волосы. Смеялись. И мои сёстры… мои родные сёстры стояли там и кричали, что я — позор.

Я говорила отрывками, задыхаясь от слёз. Каждое слово рвалось наружу, как осколок.

— Я стояла на коленях весь день. Я слушала, как люди рассказывали о голоде, о мёртвых детях, о войне, и они смотрели на меня так, будто я — виновница всего. И знаешь, что я делала? Я просила прощения. За вас. За ваших родителей. Я… — я едва не захлебнулась всхлипом. — Я просила у них прощения!

Селин побледнела. Она, кажется, хотела обнять меня, но не решилась.

— Я… — её голос дрогнул. — Я не знала, что всё будет так… Я думала… это просто… старая традиция… символ…

— Символ?! — я вскрикнула, и ссадины на плечах болезненно отозвались. — Для них это не был символ. Это была публичная казнь. И я чувствовала её каждой клеточкой тела.

Тишина упала между нами тяжёлым камнем. Селин отвела взгляд, прикусила губу, и я впервые увидела, что её глаза блестят от слёз.

— Я не думала, что всё зайдёт так далеко, — прошептала она. — Мне говорили народ любит меня…

Я закрыла глаза. Мне хотелось кричать, но не осталось сил.

— Они ненавидят корону, — сказала я устало. — Они издевались надо мной, чтобы я стала посланием… Всё это предназначалось вам, — я сказала это тихо, но глаза Селин расширились от ужаса.

Она вскочила, обхватила себя руками, нервно расхаживая туда–сюда. Она смотрела на меня, видимо представляя себя на моем месте. Представляя, каково это. Затем остановилась посреди комнаты. Селин обняла себя крепче, будто её знобило, и прошептала:

— Но… в исторических хрониках не писали о таких ужасах. Там говорилось только о ритуале очищения, о примирении народа с короной. Никогда… — она прижала ладонь к губам. — Никогда не было слов об унижениях и крови.

Я смотрела на неё и понимала — она искренне поражена. Но её изумление было похоже на реакцию ребёнка, впервые узнавшего, что у сказки есть плохая концовка.

— В хрониках не пишут, как пахнет грязь, в которой тебя валяют, — тихо сказала я. — И не пишут, как холодная вода сбивает дыхание, когда ты уже готова умереть от усталости.

Селин дрогнула. Она сделала шаг ко мне, но снова остановилась.

— Я поговорю с отцом и матерью, — вдруг сказала она твёрже. — Если всё действительно так плохо, нужно что–то менять. Я… я обещаю.

Я устало прикрыла глаза. Мне хотелось верить, что это что–то изменит.

Селин вернулась к моей постели, но села на самый край. Лицо её постепенно разгладилось, как будто разговор об ужасах уже отодвинулся в сторону, и голос снова зазвучал мягко, почти мечтательно:

— Но тебе нужно скорее поправляться, Тея. Впереди ещё столько всего… Мы скоро выезжаем в Эларию. Там будут празднества, турниры, приёмы. И день рождения Ренара… Ты ведь должна увидеть это своими глазами!

Она улыбнулась, и в её улыбке не осталось ни тени того ужаса, что был минуту назад.

А я смотрела на неё и понимала: между нами пролегает бездна. Всё, что я пережила, для неё — лишь неприятный фон, но не сама жизнь.

Она жила в золоте и надеждах, я — в её тени…

***

Прошли дни. Я снова могла вставать, хотя тело ещё отзывалось болью при каждом движении. Но раны заживали, а на месте порезов и синяков оставались лишь следы — и память, от которой не избавиться.

Селин же, казалось, забыла. Каждый день она приходила ко мне, принося новые истории — про наряды, будущие балы, про последние украшения, которые ей подарили. На её тонкой шее поблёскивало ожерелье с камнем странного холодного сияния.

— Ренар сказал, это редкость, — мечтательно произносила она, касаясь подвески пальцами. — Камень из северных гор. Я ношу его всегда, он приносит счастье.

Я слушала, кивала и улыбалась там, где нужно было улыбнуться. А внутри всё холодело. Счастье… у неё оно было в драгоценных камнях, у меня — в том, что я дышала без боли.

Наконец настал день, когда я смогла выйти в сад. Воздух пах влажной землёй и цветами, листья шуршали на ветру. Для Селин это было место покоя. Для меня — клетка с витражными окнами вместо решёток.

Мы шли по аллее, и вдруг впереди показались Ренар и Сайлас. Принц был без плаща, в тёмной вышитой серебром рубашке, но даже так он казался излишне величественным. А рядом, на шаг позади, шёл Сайлас. Его лицо было безучастным, но я заметила усталость в движениях, и… следы. На руках, на шее — свежие удары.

— Ах, принц Ренар! — радостно вскрикнула Селин и ускорила шаг. — Мы как раз гуляем!

Принц улыбнулся, и его взгляд скользнул по Селин, по мне — и задержался. В глазах мелькнуло что–то, чего я не успела прочесть.

— Рад видеть вас обеих, — сказал он. — И особенно вас, Тея. Вижу, силы возвращаются? Нам не хватало вас на праздничном пиру, — в его улыбке читалось ехидство.

Я кивнула, но чувствовала, что сердце сжимается. Рядом стоял Сайлас, молчаливый, с печатью боли, и я знала слишком хорошо, что значит стоять рядом с этим человеком.

Селин, сияя, показала ожерелье:

— Смотрите, я ношу ваш подарок всегда!

Ренар улыбнулся ей ещё теплее, а затем перевёл взгляд на Сайласа.

— Останься здесь, — тихо велел он мальчику. — Я пройдусь с принцессой и её подругой.

Сайлас чуть склонил голову, принимая приказ, и остался среди изгороди.

— Ваше высочество, я ещё чувствую слабость — разрешите мне тоже остаться и отдохнуть? — мне вовсе не хотелось идти с ними по саду, то и дело получая насмешливые слова от принца. Селин кивнула.

Мы с Сайласом проводили их взглядом. Ренар взял принцессу под руку, их идущие бок о бок фигуры выглядели романтично и… правильно. Мне не было места рядом с ними.

Я опустилась на каменную скамью в тени изгороди, стараясь не показывать, как кружится голова. Сайлас стоял неподалёку, будто тень. Я несколько раз бросила на него взгляд — и наконец не выдержала.

— Откуда эти… — я кивнула на его шею и руки, где багровели свежие полосы. — Тебя снова били?

Он не сразу ответил. Только пожал плечами, словно это не имело значения.

— Это моя работа, — в его тоне была насмешливость.

— Работа? — в моем голосе прозвучала горечь. — Позволять им ломать тебя из-за чужих ошибок?

Он усмехнулся уголком губ.

— Мне просто не повезло. Знаешь, не всегда ведь так было — моя семья из знати. Но отец провинился в чем–то — их с матерью казнили, а меня отдали принцу в качестве мальчика для битья…

Я замолчала. Мне сложно было представить, что он чувствует, понимая, что у него должна была быть совсем другая жизнь.

Сайлас перевёл взгляд туда, где между кустами ещё мелькали фигуры Ренара и Селин. Его голос стал тише, будто он говорил не мне, а самому себе:

— Знаешь… на площади, в тот день… Его высочество был там.

Я резко подняла голову.

— Что?

— Он стоял переодетый в простолюдина в толпе, — продолжил Сайлас. — Я был с ним. Он приказал мне держаться рядом и помалкивать. Он хотел всё видеть собственными глазами.

Холод пробежал по моим жилам.

— Он… наблюдал?

— Да, — Сайлас прищурился, будто вспоминая. — И он улыбался, когда народ кричал. Улыбался так, будто всё происходящее было спектаклем, поставленным для него одного.

Я вцепилась пальцами в край скамьи. Перед глазами вспыхнули картины того дня: грязь, камни, крики… и где–то в толпе — принц, с улыбкой.

— Почему ты мне это говоришь? — мой голос сорвался.

Сайлас пожал плечами, и на миг в его глазах мелькнула странная мягкость.

— Потому что никто не должен верить в его улыбку. Особенно ты.

Мы замолчали. Ветер тронул ветви, листья зашуршали. Я смотрела на Сайласа и понимала: он — единственный, кто видел то же, что и я. Кто знает правду, пусть и платит за неё такую цену.

Голова кружилась от навалившейся слабости и этой жуткой информации. Бывший дворянин, который сейчас никто — он как собака для Ренара. Принц, переодевающийся в простолюдина, чтобы побыть на площади и посмотреть на чужое унижение… Мир вдруг утратил для меня нить, которая связывала его воедино и перестал быть понятным.

Я закрыла глаза на миг, пытаясь унять рой мыслей. Но слова Сайласа уже врезались внутрь, как клеймо.

— Тея, — его голос прозвучал неожиданно серьёзно. Я подняла взгляд. Он смотрел прямо в мои глаза, без привычной затравленной отрешённости. — Я должен сказать тебе кое–что.

— Что?

Он чуть наклонился, словно боялся, что нас услышат даже кусты сада.

— Принц жесток. Он не просто избалованный наследник. Ему нравится смотреть на чужую боль. Он пьёт её, как воду. И чем ближе ты к нему, тем опаснее для тебя.

Я сжала губы, сердце гулко билось.

— Думаешь, я этого не поняла?

— Нет, — тихо ответил он. — Я думаю, ты ещё не видела, насколько далеко он готов зайти. Его улыбка… — Сайлас почти прошептал. — Она всегда предвестие чужих страданий.

Я смотрела на него, и вдруг он, словно колеблясь, добавил:

— Я видел, как он на тебя смотрит. Не так, как на других. Ему интересно, как долго ты сможешь держаться. А это значит, что он будет испытывать тебя снова и снова.

Холод прокатился по спине, и я отвернулась, чтобы не показать страх в глазах.

Сайлас сделал шаг ближе, присел на скамью.

— Я не могу многое изменить. Но я обещаю одно: если он решит превратить твою жизнь в игру — я не дам тебе остаться в ней одной.

Я встретила его взгляд. В нём было всё: усталость, боль, и в то же время — странная, тихая решимость.

— Почему? — спросила я шёпотом.

Сайлас чуть улыбнулся, и улыбка эта была горькой, но честной.

— Потому что никто не заслуживает того, чтобы быть чьей–то игрушкой. Ни ты… ни я.

Я смотрела на этого худого, почти костлявого мальчика с торчащими в разную сторону чёрными волосами, что почти прикрывали одну сторону лица, и не понимала, как ему удаётся прятать столько силы внутри. Я положила руку на его ладонь, от чего он смутился.

— Спасибо… — я не знала, что добавить. Он кивнул, и я поняла, что даже этих слов достаточно. — Что у тебя с волосами? — наконец вырвалось у меня и он, зардевшись ещё сильнее, отдернул руку.

— Это… ну, их отрезали ножом наспех. Раньше они были длинные, их укладывали в хвост… — он вспоминал об этом, заправляя постоянно лезущую в глаза прядь за ухо. — Я выглядел… красиво, — он совсем спрятал глаза, его щеки горели.

Никогда бы не подумала, что Сайлас такой застенчивый. От этого контраста я невольно улыбнулась. Да, он умеет удивить…

***

Вскоре началась подготовка к отъезду королевской семьи вместе с гостившей делегацией в Эларию. Дорога занимала время, и все спешили, чтобы успеть аккурат к празднику — ко дню рождения принца. Этот обмен гостеприимством должен был скрепить будущий союз, и все старались, чтобы все прошло гладко.

В кратчайшие сроки для принцессы было сшито походное платье и плащ — надвигающаяся осень уже дышала в воздухе первой утренней прохладой, оставляя на коже мурашки. Все эти приготовления не обошли вниманием и меня — я должна была быть всегда рядом с её высочеством.

Накануне отъезда я проверяла вещи и помогала принцессе со всеми приготовлениями. Всё должно было быть безупречно — обувь, перчатки, тёплая сорочка и прочее. Селин несколько раз лично проверяла лошадей — она любила верховую езду, я в отличии от неё держалась в седле посредственно, и для меня она приказала изготовить особое седло, чтобы легче переносить долгую езду.

Дни проходили быстро, наполненные примерками, составлением гардероба и визитами мастеров, которых Селин пожелала принимать лично.

***

Я вошла в покои почти на цыпочках — Селин всё ещё не вернулась, занятая выбором завтрашней еды в дорогу, и тишина встретила меня так мягко, что я облегчённо выдохнула. Я собиралась взять вещи и уйти, но шагнула всего пару шагов — и замерла.

В кресле у окна, погружённый в полумрак, сидел Ренар. Словно тень, которая терпеливо ждала.

— Вы удивлены, миледи? — голос его звучал спокойно, даже вежливо. — Двери были не заперты.

Сердце дрогнуло. Я хотела ответить что–то, но слова застряли. Мне пришлось кивнуть, стараясь держать спину прямо. Странно, почему я не вижу рядом Сайласа?

Ренар поднялся и подошёл ближе, мягко, будто хищник, у которого нет нужды спешить. Его рука неожиданно коснулась моей ладони. Движение было обманчиво заботливым: он осторожно развернул кисть, большим пальцем коснулся следов от повязки.

— Ваши раны зажили? — тихо, почти ласково. — Рад это видеть.

Я отдернула руку, но он удержал. Секунда — и его пальцы сжались крепче, надавив ровно там, где боль ещё не ушла.

— А так? — он всмотрелся в мое лицо, уголки губ чуть дрогнули, похожие на усмешку. — Уже не больно?

Боль полоснула остро, и я едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Я заставила себя смотреть ему в глаза, не выдать страха.

— Отпустите, — голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Ренар задержал руку ещё на миг — и вдруг отпустил. Отступил на шаг, словно ничего не произошло, и с холодной вежливостью склонил голову.

— Ах, извините мою неловкость, я не хотел сделать вам больно, — он виновато вскинул руки. — На самом деле я пришёл с подарком, — он достал из нагрудного кармана маленькую вещь, что блеснула в сумерках. — Это мелочь, так безделица…

В его руке была серебряная подвеска с маленьким камнем, что отсвечивал голубым.

— Принцесса получила много подарков на своё день рождение, несправедливо, что вашу отвагу обделили вниманием в этот день. Вы позволите? — он обошел меня с подвеской в руках, так что мне ничего не оставалось, кроме как откинуть волосы. — Она не очень ценная, но прекрасно подходит вашим глазам. Я буду рад, если вам она придётся по душе, — он ловко застегнул застёжку и в одно мгновение вновь оказался передо мной.

— Благодарю, ваше высочество, я ценю ваше внимание, — я должна быть вежливой, как учили. Стало любопытно, я коснулась пальцами подвески: камень был гладким, на его дне будто плескалось море. — Что это?

— Это сапфир, я попросил изготовить её, когда увидел ваши глаза, — он потянулся рукой к моему лицу, я в нерешительности замерла. Его пальцы откинули прядь волос. — Разве может нечто столь прекрасное быть просто фальшивкой?

— Ваше высочество?.. — под его взглядом было неуютно, я сделала шаг назад.

— Я о камне, конечно же — их часто подделывают, вы не знали? — В дверь кто-то тихо поскрёбся, с лица принца сошла улыбка. — До встречи в Эларии, — произнёс он, словно ставил печать. — Постарайтесь не попасть в беду раньше времени.

Он прошёл мимо и вышел, оставив после себя тишину и странный запах — то ли пряный, то ли металлический. Я ещё несколько мгновений стояла на месте, сжимая руку, и только потом смогла снова дышать свободно. Нужно собрать вещи, о которых просила Селин…

Я взяла то, за чем пришла из сундуков и вышла за дверь. Старалась идти спокойно, будто ничего не случилось, но внутри всё ещё тряслось — от его взгляда, от тяжёлого прикосновения к руке, от холодной ласки в голосе.

И тут я услышала глухой звук удара. Потом второй.

Я замерла в коридоре, едва дыша, и шагнула ближе к повороту.

— Я велел тебе предупредить! — голос Ренара был резким, в нём больше не осталось и тени той вежливости, что он только что показывал мне. — Если принцесса будет идти, а здесь никого — ты меня намеренно одурачил, выродок?!

Ответа я почти не расслышала — лишь приглушённое:

— Простите, ваше высочество, мне показалось, что кто-то идёт…

Ещё один удар. Сайлас пошатнулся, но не упал. Его худое тело словно поглощало злость Ренара, и я видела, как он крепко сжимает кулаки за спиной — не дерзая защищаться.

— Ты ничтожество, — процедил принц, и снова раздался звук ладони по щеке. — Запомни: в следующий раз заплатишь дороже.

Он резко отвернулся и зашагал прочь по коридору.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, сердце билось так громко, что я боялась — его услышат. Только когда шаги Ренара затихли, я решилась выйти.

Сайлас стоял, опустив голову. На щеке багровел свежий след удара, губа чуть рассечена. Но в глазах — ни страха, ни покорности. Он поднял на меня взгляд и, словно читая мои мысли, сказал тихо, почти устало:

— Лучше он ударит меня… чем тронет тебя.

Я замерла. Горло сжало так, что я не смогла вымолвить ни слова. Лишь шагнула ближе и коснулась его руки.

— Ты… ты ведь сделал это нарочно, — прошептала я. — Чтобы я не осталась с ним одна.

Сайлас криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем радости.

— Я же обещал.

В груди стало тяжело. Совестно и радостно одновременно — непривычная смесь, которую я еще не испытывала. Радостно, что есть кто-то, желающий мне помочь и способный держать обещания, и совестно, что за это ему приходиться платить болью.

— Принц дал тебе её? — он указал взглядом на подвеску. — Это поддельный камень…

— Да, он упоминал об этом. Фальшивка для фальшивки, — я невесело засмеялась.

— Остроумно, — он даже улыбнулся, поморщившись от боли в губе. — Извини, я должен идти, иначе он разозлиться…

— Конечно… и извини за это… — я не знала, как подобрать слова, но он отмахнулся, как бы говоря «всё в порядке», и поспешил догнать Ренара.

***

Утро выдалось шумным. Дворец гудел, словно потревоженный улей: слуги таскали сундуки и корзины с провизией, конюхи выводили коней, стража проверяла оружие и снаряжение. Всё говорило о том, что путь будет долгим и непростым.

Селин сияла от восторга.

— Мы поедем верхом! — она буквально умоляла отца позволить нам сопровождать делегацию не в закрытых каретах, а на лошадях. — Я обещаю, что буду осторожна!

Король запретил это, и мы выезжали из города в карете, наглухо завешенной занавесками — я понимала, что это нужно, чтобы никто не увидел меня и принцессу вместе. Только уже будучи далеко от города, нам позволено было сесть на лошадей, чему поспособствовал принц Ренар.

— Пусть едет рядом со мной, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я пригляжу за принцессой Селин — обещаю!

Селин вспыхнула радостью и тут же увязалась за ним, как за центром притяжения. Она держалась близко, едва не соприкасаясь поводьями с его конём, задавая вопросы о дороге, о городах, что они увидят.

Я ехала позади — рядом с Сайласом. Его лошадь казалась такой же измождённой, как и он сам: тонкая шея, вздымающиеся от каждого шага тощие бока. На мне был плащ с длинным капюшоном, который закрывал всё моё лицо. Когда мы проезжали через деревни, мне приказали натянуть капюшон и не высовывать нос наружу.

— Путешествие обещает быть тяжелым, — тихо сказала я, глядя, как впереди мелькает золотая эмблема на плаще Ренара.

— Всё путешествие или только его конец? — Сайлас прищурился, и я поняла: он думает о том же, о чём и я.

Мы ехали медленнее, чем остальные, и это давало иллюзию тишины. Но в этой тишине всё казалось слишком хрупким: дорога впереди, лесные чащи по бокам, блеск оружия на солнце, и где-то там — Элария, о которой я знала слишком мало.

В груди холодно шевелилось предчувствие: впереди ждёт что-то большее, чем просто дорога.

Огонь потрескивал в ночи, разбрасывая золотые искры в темноту. Над лагерем стояла тишина, лишь редкое ржание коней да скрип упряжи нарушали её. Слуги разошлись, оставив в стороне свои костры, и только у главного, где собирались знать, сохранялась оживлённость.

Селин, закутавшись в плащ, сидела ближе всех к огню. Щёки её пылали то ли от жара костра, то ли от возбуждения. Она пыталась спрятать ладони — покрытые свежими мозолями от поводьев, — но время от времени всё же морщилась, когда случайно касалась ими шероховатой ткани.

— Неплохая дорога, — заметил Ренар, ломая хлеб и бросая в огонь крошку. — Лес тянется, словно бесконечный, и всё же — какая-то приятная тишина в нём есть. У вас в столице всё гулко, всё шумно.

— Я заметила! — поспешила откликнуться Селин. — А здесь воздух пахнет свежестью… даже ночью.

— Даже ночью, — повторил он, улыбнувшись уголком губ. — Пожалуй, это единственное, что стоит в этой стране хвалить.

Принцесса вспыхнула, не зная, шутка это или укол.

Я сидела чуть поодаль, подальше от света, спрятавшись в свой тяжёлый плащ. Капюшон закрывал почти всё лицо, и я видела лишь полоску огня перед собой. Тепло до меня почти не доходило, но ближе подходить я не могла — таков был приказ. Я слушала и молчала.

Сайлас устроился рядом, опершись локтем на колено. Он что-то тихо мастерил из дерева, и оно тускло белело в полумраке.

— Принцесса Селин, — произнёс Ренар, взглянув ей в лицо. — Завтра дорога будет тяжелее. Лес кончится, дальше каменные броды. Если вы всё время будете держаться верхом, как сегодня, к вечеру у вас не останется сил ехать в седле.

— Я справлюсь, — быстро возразила она, сжав подвеску на груди, словно она придавала решимости.

Тот усмехнулся:

— Настоящая воительница, не так ли?

Селин расправила плечи, хотя пальцы её дрожали от боли.

Сайлас чуть приподнял голову, скользнув по ней взглядом.

— Храбрость — это прекрасно. Но упрямство иногда стоит дороже, — произнёс он шёпотом, но так, чтобы я услышала.

Огонь потрескивал. В ночи пахло дымом, хлебом и чем-то ещё — тревогой, о которой пока никто не говорил вслух. Мы ехали уже несколько дней, и путешествие давалось с каждым днём тяжелее. Если Селин ещё могла наслаждаться окрестностями, то я ехала, словно в мешке, видя перед собой лишь лошадиную гриву.

— Ах, как же я устала… — вдруг сказала Селин, поднимаясь. Она потерла пальцы, словно невзначай, и натянуто улыбнулась. — Пойду посмотрю, не приготовили ли мне настой для рук. Может, лекарь уже закончил его…

— Разумеется, — с готовностью кивнул Ренар. Его взгляд скользнул за ней так пристально, что было ясно: он отметил каждое её движение, каждый жест боли, но позволил ей уйти, как будто поощрял эту маленькую слабость.

Селин скрылась в темноте.

— Сайлас, — резко окликнул Ренар. Тот поднял голову. — Прогуляйся вокруг лагеря. Убедись, что стража не спит.

Я заметила, как пальцы Сайласа чуть дрогнули на деревяшке, которую он вырезал. Он задержал взгляд на мне, короткий, как предупреждение, но послушно поднялся.

— Как скажете, ваше высочество, — глухо произнес он и растворился в ночи.

Мы остались вдвоем у костра. Огонь потрескивал, обнажая языки пламени. Они то бросали блики на лицо Ренара, то прятали его в тени. Казалось, сам огонь колебался, не решая, сделать его черты мягкими или жесткими.

Он сидел молча несколько мгновений, словно смакуя эту внезапную тишину. Потом медленно наклонился вперёд, протянул руку и бросил в огонь щепку. Пламя взвилось выше, осветив его глаза.

— Интересно, — сказал он негромко, почти задумчиво. — Огонь всегда честен. Не умеет скрывать. Если он слаб — он гаснет. Если силён — он пожирает всё, что рядом.

Я не ответила. Сидела, опустив взгляд в землю, но чувствовала его внимание, будто тяжёлую руку на плече.

— А ты, Тея, — продолжил он мягче, чем я ожидала, — к какому огню относишься? Тлеющему, что гаснет от любого порыва ветра? Или такому, что может сжечь… даже того, кто осмелился подойти слишком близко?

Он не отрывал глаз, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто праздный интерес.

— Я не знаю, ваше высочество… — мне было не по себе от его вопросов. Огненные блики плясали в его зрачках.

— Давай проверим? Подойди сюда, — его тон был таким же повелительным, как когда он приказывал Сайласу, я знала, что не могу ослушаться. Я села ближе к принцу, настороженно ожидая, что же будет дальше.

Он осторожно откинул капюшон с моего лица.

— Вот так, а то я уже почти забыл, как ты выглядишь, — он сидел близко, я видела как сияют его светлые волосы в свете костра. Когда он так мило улыбался, чуть наклонив голову — моё сердце невольно начинало биться быстрее.

Нельзя поддаваться его чарам! Это напускная вежливость и забота! Я отвернулась, пряча глаза.

— Знаешь, — Ренар чуть наклонился ближе, голос его стал почти доверительным, как будто он открывал мне тайну. — Огонь можно обмануть. Если провести рукой быстро, он не успеет обжечь.

И прежде, чем я что-то ответила, он вытянул ладонь и медленно — нарочито медленно! — провёл ею над языками пламени. Я вздрогнула, но он лишь усмехнулся, показывая свою руку.

— Видишь? — он повернул ладонь, ни следа ожога. — Секрет в том, чтобы не бояться. Страх жжёт сильнее огня.

Я молчала.

— Попробуй, Тея, — мягко, но настойчиво сказал он. — Ты же не хочешь, чтобы я решил, будто ты трусиха?

Я заставила себя вытянуть руку, пальцы предательски дрожали. Тепло огня обжигало кожу ещё до того, как я приблизилась достаточно близко.

— Ещё чуть-чуть, — прошептал он, и вдруг его ладонь легла поверх моей, подталкивая ближе, еще ближе к огню. Я почувствовала жар, почти боль, и от ужаса сердце ухнуло в пятки.

— Ваше высочество, я… — слова застряли в горле. Он не отпускал.

— Ну же, — его улыбка стала острой. — Покажи, что ты смелая.

В тот миг, когда мне показалось, что пламя коснётся кожи, за спиной раздался звонкий голос:

— Тея! — Селин появилась внезапно, сияющая и радостная, словно в её мире не было ни тени опасности. — Идём со мной! Мне скучно одной в шатре. Ты ведь обещала, что составишь мне компанию.

Ренар медленно отпустил мою руку. Его пальцы скользнули так, будто он и не держал, а только помогал.

— Мы… играли, — сказал он легко, с той же «милой» улыбкой, что сводила с толку. — Я хотел показать вашей подруге, как огонь можно приручить. Но, увы, она испугалась.

Селин рассмеялась, хлопнув в ладоши:

— Тея боится огня? Вот это да! А я думала, она у нас храбрая.

Я молча поднялась, натягивая капюшон. Ренар снова бросил щепку в костёр и, не глядя на меня, заметил вполголоса:

— Ничего, ещё будет время проверить, что ты собой представляешь.

Пламя вспыхнуло выше, и на миг его глаза показались мне холоднее самой ночи.

***

В шатре было тихо, лишь ветер временами трепал полотнище, и от этого ткань глухо шелестела, будто подслушивала их разговор. Лампа в углу горела ровным тёплым светом, бросая длинные тени. Селин с облегчением сбросила плащ и села на ковёр, вытянув уставшие ноги.

— Ох, я даже не думала, что дорога окажется такой тяжёлой, — призналась она, снимая перчатки и рассматривая ладони с покрасневшими мозолями. — Но я не скажу ни слова Ренару, ни за что! Пусть думает, что я совсем не устаю.

Я сняла капюшон и тоже опустилась рядом. Сначала долго молчала, глядя в дрожащий свет лампы. Потом тихо сказала:

— Селин… будь осторожна с ним.

— С кем? — Селин вскинула глаза, искренне удивлённая.

— С Ренаром. — Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Он не такой, каким кажется. Он улыбается, играет словами, и рядом с ним легко забыться… но у него холод внутри.

Принцесса прищурилась, словно пытаясь понять скрытый смысл, но затем рассмеялась звонко и искренне:

— Ах, Тея, ты всё преувеличиваешь! Он совсем другой — внимательный, добрый… иногда даже смущённый. Ты просто не видишь этого.

Я сжала пальцы на коленях, не находя слов. А Селин наклонилась ближе, заговорщицки понизив голос:

— Знаешь, я даже немного ревную…

Я удивлённо моргнула.

— Ревнуешь? Меня?

— Конечно! — Селин улыбнулась и чиркнула меня по плечу ладонью. — Ты такая таинственная, и он наверняка это замечает. Но я не сержусь. Ведь в итоге мы обе будем его жёнами, — она мечтательно подняла глаза кверху. — Представляешь, Тея? Большой дворец, у каждой своя башня, мы будем гулять по садам и смеяться вместе. Будет почти как в сказке, только ещё лучше.

Я посмотрела на неё с тенью боли в глазах. Для меня это не звучало как мечта — скорее, как приговор.

— Всё именно так и будет… Давайте я расчешу вам волосы? — её мечтательный вид вызывал улыбку, я не могла быть серьезной рядом с Селин. Она села ко мне спиной, я распустила ленту на её волосах и принялась расчёсывать.

Неужели у меня такие же мягкие и шелковистые волосы? Неудивительно, если да — служанки мазали их каким-то составом, часто мыли и укладывали. Я не заметила, как стала во всём похожей на принцессу. Даже крестьянский загар сошел с моей кожи — или его смыли с меня щёткой вместе с грязью. Можно ли так же легко смыть с меня Тею?

Я массировала её нежные плечи, растирала спину, которая болела от долгой езды в седле. Селин блаженно улыбалась. Затем её лицо стало задумчивым, и она вдруг сказала:

— Ты говоришь, у него холод внутри? А разве не в этом сила мужчин? Нам, женщинам, остаётся только согревать их… — было ощущение, что это не её слова, а что-то, что она прочла в книгах. — Сильный мужчина — лучше, чем слабый друг, — добавила она и отшатнулась.

Что она имеет в виду? Может, она видела, как мы разговариваем с Сайласом? Она его замечает, вот как… У меня было много догадок на этот счёт, но час уже был поздний и веки сами собой закрывались. Завтра предстоит еще один день в пути…

Костёр за шатром догорал, потрескивал всё реже, словно уставал дышать вместе с нами. Снаружи ночь была густой и вязкой, как мёд, и лишь редкий порыв ветра пробирался сквозь ткань. Где-то далеко хрустнула ветка — и я вздрогнула.

Звуки леса становились всё яснее, будто я сама стала их частью. Крик совы разорвал тишину, тягучий и чужой. Он будто предупреждал, а не приветствовал. Я поймала себя на том, что вслушиваюсь в этот шёпот ночи, как в слова, сказанные мне лично.

Темнота стояла плотной стеной за пределами огня, и мне казалось: стоит сделать шаг — и мир изменится. Дорога, по которой мы ехали днём, теперь дышала во сне, но её дыхание было тяжёлым, тревожным. Как будто сама земля знала, куда ведёт нас, и не хотела делиться этой тайной.

Мне чудилось, что за тонкой тканью шатра кто-то есть. Слишком долго задержался скрип деревьев, слишком настойчиво шелестела трава. Я закрыла глаза, но не почувствовала сна. Лишь чужое, тёмное присутствие, словно невидимый мир склонился надо мной и смотрел.

Может, это мир хотел предупредить меня о том, что грядёт? И я слышала, я чувствовала его шепот, но бежать было некуда: позади остался Морвейн — королевство, в котором у меня есть только одна роль, впереди ждала неизведанная, и потому пугающая — Элария, а прямо здесь я была в руках властного маленького принца и наивной принцессы. Никакой сон не шел из-за тревожных мыслей, но мысли о том, что завтра свалюсь с лошади, если не посплю перевесили.

Селин лежала рядом, уткнувшись в моё плечо. Я посмотрела на её спокойное лицо и последнее о чём подумала, было: если кто-то войдёт сюда, пока мы спим — он ни за что не спутает принцессу и её тень…

***

Утро встретило нас иначе. Воздух стал мягче, будто напоённый чем-то сладким и густым — не как в Морвейне, где даже свет рассвета был холоден. Здесь тепло не только согревало, оно обволакивало, как ткань, и от этого становилось не по себе.

Мы въехали в Эларию. Первым я заметила перемену в лицах людей. Они склонялись в низких поклонах, почтительно, почти беззвучно. Но в этом жесте не было радости — только выученная покорность. Слишком резкие движения, слишком долгие взгляды, брошенные исподтишка.

Я чувствовала — они боятся. Не нас, не делегацию, а того, чьё имя здесь, наверное, произносили шёпотом. Их короля — Золтана.

И чем дальше мы ехали, тем сильнее мне казалось, что это тепло в воздухе — обманка. Оно согревает, но и давит, как будто само солнце здесь принадлежало ему, а не небесам.

Селин сидела прямо, её спина была напряжённой. Она сняла свой плащ, подставляя шею легкому ветерку. Мне же велели ехать в плаще до самой столицы Эларии. Было душно и невыносимо.

Маленький принц сиял от гордости, не замечая ни чужих взглядов, ни того, что дороги словно шептали под копытами: осторожно, здесь всё не то, чем кажется. Он чинно ехал возле Селин, то и дело показывая диковинные растения.

— Это златостебельник, ваше высочество. Правда он похож на творение ювелира? — Ренар собрал для Селин букет из местных цветов. Она сияла от счастья, радуясь такому вниманию.

Делегация остановилась на привал, слуги наскоро стряпали закуски и подносили разбавленное вино. Я разминала ноги, оглядываясь по сторонам. Местность зеленела травами, в воздухе ещё дышало лето.

Я заметила, как Сайлас какое-то время стоял неподалёку, прислонившись к дереву. Он наблюдал — не за общей суетой, не за принцем и даже не за Селин, а за мной. Его взгляд был задумчивым, слишком пристальным, будто он подмечал что-то, скрытое от других.

Когда все разошлись — кто перекусить, кто отдохнуть в тени, — он подошёл ближе и протянул мне один-единственный цветок. Его лепестки были тёмные, насыщенного фиолетового цвета, а на краях словно всегда держались капли росы, прозрачные, как слёзы.

— Плачущая ирида, — сказал он негромко. — Здесь её зовут цветком печали. Говорят, что она всегда хранит память о том, кто её сорвал. Даже когда увянет, на лепестках останется влага — как напоминание о потерянном.

Я взяла её осторожно, и пальцы действительно ощутили влажность, будто цветок плакал в ладони.

— Она такая нежная, — выдохнула я. — Почему лепестки мокрые?

— Ирида сохраняет влагу с ночи, закрываясь вечером, а утром бутон раскрывается, — ответил он. — Печальная красота, не так ли?

С этими словами Сайлас слегка улыбнулся — едва заметно, как будто улыбка была не для меня, а для самого цветка.

— Ты много знаешь, — я поднесла цветок ближе, стараясь ощутить его аромат.

— Удивлена? Раньше я много читал, пока не попал к принцу, — он опустил глаза. — Я скучаю по книгам.

— Тебе не разрешают читать? — я удивилась, ведь мне нужно было читать все то же самое, что и принцессе.

— К чему обучать собаку, если её завели лишь затем, чтобы бить? — мы оба промолчали, прекрасно понимая положение вещей. — Но я иногда все же читаю, когда принц не видит, — он ухмыльнулся, а прядь непослушных волос опять упала на лицо.

Мы заулыбались, как двое детей, задумавших попроказничать, и я вновь ощутила себя в этот момент просто ребёнком.

***

Путь до столицы оказался удивительно спокойным. За всё время не случилось ни нападений, ни неожиданностей — лишь ровная дорога, редкие деревни по обочинам и длинные поля, где колыхались золотые злаки. Королевская свита двигалась медленно и величественно, оставляя за собой след из пыли и ржания лошадей.

Но чем ближе становились стены столицы, тем ощутимее было напряжение. На обочинах уже стояли крестьяне и горожане, махали руками, кланялись, бросали цветы под копыта коней. Всё громче звучали приветствия: народ встречал своего короля, королеву и Ренара. Принцесса Селин прятала волнение за сияющей улыбкой: её будущая роль была известна каждому.

Перед самыми воротами столицы, где шум стоял такой, что трудно было разобрать слова, мне и Сайласу велели пересесть в карету — закрытую, без гербов. Наше присутствие не сочли нужным выставлять на обозрение.

Когда створки тяжёлых дверей закрылись, шум толпы будто отрезало. Внутри кареты царил полумрак, в котором качались узкие полосы света из крошечных окон.

Сайлас первым нарушил молчание:

— Знаешь, это даже забавно, — он откинулся на жёсткую спинку сиденья. — Все эти крики, цветы, клятвы верности. Народ ликует, но ни один из них не подозревает, что где-то в этой же процессии едет девочка для битья.

Я сжала в ладони увядший цветок, который везла всю дорогу — он всё ещё был влажным.

— И пёс самого принца, — я посмотрела на него с иронией. — Мы с тобой здесь самые ненужные, но почему-то именно нас прячут.

Он усмехнулся — коротко, глухо.

— Потому что мы напоминаем о том, о чем все хотят забыть. Мы не вписываемся в праздник.

Некоторое время мы ехали молча, слушая лишь скрип колёс и гул толпы снаружи.

— Тея… — вдруг сказал он, тихо, почти неуверенно. — А какие ты любишь книги?

Я посмотрела в мутное окно, где мелькали загорелые лица людей, стремившихся хоть на миг заглянуть внутрь кареты.

— Я люблю мифы и сказания.

Сайлас нахмурился, но в глазах мелькнуло тепло.

— Ясно, я запомню… — и он погрузился в свои мысли. Я не понимала о чём думает этот мальчишка, но он единственный с кем я могла говорить то, что думаю.

Карета дёрнулась на камнях, и я вдруг ясно поняла: весь блеск снаружи, все крики и радость — это для других. Для нас же оставалась эта тёмная коробка на колёсах и тихие слова, которые почему-то звучали важнее всех фанфар.

Карета наконец остановилась. Снаружи шум стоял оглушительный — толпа ревела, приветствуя Селин и её появление рядом с Ренаром. Я слышала, как гремят фанфары, как выкрикивают её имя, и на миг перед глазами всплыло другое воспоминание: площадь в Морвейне, где тысячи голосов кричали совсем иное — оскорбления, проклятия, презрение. Тогда толпа требовала унижения принцессы, но унижали меня. Сейчас они приветствовали её, радовались и ликовали.

Наша карета покатилась дальше, минуя ворота, где собирался народ. Нас везли не к парадному входу, залитому золотом и цветами, а по узкому проходу вдоль глухой стены. И вскоре створки распахнулись во внутренний двор, пустой и серый, где пахло сеном и навозом.

— Задний двор, — пробормотал Сайлас. Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась горечь. — Вот я и дома…

Нам приказали выйти. Слуги быстро и привычно повели нас через боковой ход, узкий, тёмный, без украшений. Каменные стены были сырыми, и в воздухе пахло не праздником, а сыростью и кухонным дымом.

Я невольно подумала о Селин. Сейчас её ведут по залам, устланным коврами, ей подносят кубки с вином, тарелки с яствами, ей улыбаются, ей кланяются. А я снова шагаю по коридорам для тех, кого не должны видеть.

В груди кольнуло чувство, от которого я устала — зависть, горькая и бессильная. Но вместе с ней приходило и понимание: всё это уже знакомо. И в Морвейне, и здесь — меня прячут, словно грязь, под ковёр. Только воздух другой, мягче, теплее.

«Элария — такой же Морвейн, только теплее», — подумала я.

И почему-то от этой мысли стало не легче, а тяжелее, словно тепло обмануло меня, прикинулось лаской, а оказалось цепкими руками, держащими за горло.

Комнатушка, которую мне выделили, была тесной и пахла влажным деревом. Узкое окно почти не пропускало света, а кровать, скрипящая при каждом движении, казалась скорее лавкой в трактире, чем ложем для девушки, сопровождающей королевскую свиту. За тонкой перегородкой я слышала шёпот служанок и плеск воды в бочках — жизнь дворцовых низов, куда меня так старательно спрятали.

Я впервые за долгое время спала отдельно от принцессы, и это чувство одиночества оказалось непривычным. В Морвейне мы делили одну постель, и даже если это была жестокая игра ролей, я хотя бы знала, что нужна. Здесь же я была никем.

Утром, когда я ещё не успела толком проснуться, в дверь тихо постучали.

— Тея? — приглушённый голос Сайласа прозвучал почти заговорщически.

Я отворила, и он быстро проскользнул внутрь, озираясь так, будто за ним мог следить целый отряд стражи. Его волосы были растрёпаны, на лице — азарт, которого я давно в нём не видела.

— У меня есть план, — сказал он вместо приветствия.

— План? — я приподняла бровь.

— Сегодня начинается пиршество в честь дня рождения принца. Король Эларии велел впустить даже бедняков: для всех будут еда и музыка. И я подумал… почему бы нам не пойти туда?

— Нас узнают, во всяком случае — меня…

— Если переоденемся в лохмотья — никто и не посмотрит дважды. Для них мы будем просто двое нищих из толпы.

В его глазах сверкало нетерпение, и я поняла, что отговорить его невозможно. Да и, может быть, я сама хотела этого не меньше. С тех пор как мы прибыли, я почти не выходила из комнаты и не получала никаких известий от принцессы. Обо мне просто забыли, и ничего не случится, если я на один день выйду из этой тюрьмы и прогуляюсь…

— Нужно правда как-то спрятать твои волосы… Я что-то придумаю, жди! — он почти выбежал из комнаты.

Сердце у меня стучало быстрее, чем следовало. Я сидела на краю скрипучей кровати и ловила себя на том, что улыбаюсь — по-настоящему, широко, почти бездумно. Казалось, сама мысль о побеге, пусть даже всего лишь на один день, придавала мне крылья.

Сайлас вернулся быстро — в руках у него был свёрток, из которого торчали какие-то серые тряпки. Он швырнул его на кровать с видом победителя.

— Нашёл в прачечной. Думаю, никто не заметит пропажи такого тряпья.

Я развернула ткань — это действительно были почти лохмотья: грубая холщёвая юбка, с заплатами и расползающимися швами, и длинная рубаха, больше похожая на мешок. Сайлас ухмыльнулся, заметив моё выражение лица:

— Что, не по вкусу двойнику принцессы?

— Не смеши, мне не впервые примерять чужую шкуру, — я фыркнула и резко поднялась. — А ну отвернись.

Он театрально закатил глаза, но всё же повернулся к стене. Когда я переоделась, сама едва узнала своё отражение в крошечном тусклом зеркальце. Волосы Сайлас замотал мне в старый выцветший платок, а на щёку ловко мазнул грязью с подоконника.

— Теперь ты выглядишь так, будто всю жизнь торгуешь капустой, — заметил он довольным тоном.

Я засмеялась и в ту же секунду испугалась, что кто-то услышит. Но этот смех, звонкий и неожиданный, только сильнее подхлестнул кровь.

— А ты? — спросила я, разглядывая его.

— Я? — Сайлас сунул голову в мешковатую рубашку и натянул её до колен. — Я весь из себя нищий, разве нет?

И правда: волосы торчали во все стороны, одежда висела на нём, как на пугале, но в глазах плескался азарт, и он казался почти счастливым.

Мы выбрались из комнаты и крадучись двинулись по узким коридорам для слуг. На заднем дворе замка Сайлас остановился, сунул мне в руки пустую корзину и подмигнул:

— Если кто спросит — мы идём за свежей капустой на рынок. Король велел кормить народ, а значит, повару нужна капуста. Кто усомнится?

Я сжала корзину, прикусив губу, но шагнула вперёд. Когда стража у ворот бросила на нас равнодушный взгляд и махнула рукой, внутри меня всё оборвалось. Мы вышли. Мы действительно вышли!

Я заметила, что ворота замка открыты настежь. На просторном дворе выстроили длинные ряды столов, накрытых грубой тканью, на которых уже громоздились корзины хлеба, бочонки пива и вяленое мясо. Слуги таскали новые блюда, а стража лениво поглядывала на толпу, которая медленно подтягивалась поближе.

— День рождения принца только через два дня, — шепнула я, наклоняясь к Сайласу.

— Верно, — ухмыльнулся он. — Но им нужно хорошо задобрить народ заранее. Прежде чем маленькое королевское величество предстанет перед ними на растерзание.

Я покосилась на него.

— На растерзание?

— А разве не так? — он пожал плечами. — Сегодня они кричат «да здравствует!» и роняют цветы. Завтра — будут кидать камни. Народ всегда ждёт зрелища, и король кормит их хлебом, лишь бы оттянуть этот миг.

Я опустила взгляд на собственные руки, чувствуя, как в груди снова шевельнулся страх. Его слова были слишком близки к истине, чтобы их отвергнуть.

— Ренар сказал мне тогда на стене в Морвейне, что отец подкупил народ и никто его не тронет из страха перед войском, — Сайлас засмеялся в ответ на мои слова. — Что смешного?

— Смешно то, что принц в это верит. Традиция королевской крови уравнивнивает всех, пусть даже на один день. Народу разве что запрещено убить принца, а в остальном — они могут делать всё.

Мы вышли за пределы замка. Я вдруг ощутила запах улицы — дым, хлеб, конский пот, шум далёкой толпы. Всё это обрушилось на меня, и я почувствовала себя не пленницей, не игрушкой при дворе, а просто девушкой, которая идёт в город вместе с другом.

Город встретил нас шумом и теснотой. Узкие улочки кишели людьми — торговцы выкладывали на прилавки зелень, кувшины, связки рыбы; дети носились меж корзин, норовя что-нибудь стащить; женщины ругались с мясниками, пытаясь сбить цену. Запах дыма смешивался с пряностями, кислым вином и навозом.

Я шла, сжимая пустую корзину, и не могла отделаться от странного чувства: будто это не настоящая жизнь, а какой-то театр. В Морвейне я видела толпы, но там они были злые, с выкриками, с камнями в руках. Здесь же всё выглядело мирно и шумно, как в сказках, что я когда-то слышала. Обыденность, которой мне так давно не хватало, вдруг показалась чужой.

Мы вышли на главную улицу, и там уже слышался звон колокольчиков и игра скрипок: праздник готовился всерьёз.

— Смотри, — Сайлас кивнул в сторону на вкусно пахнущие прилавки со снедью.

Мимо нас пробежал мальчишка с липким яблоком в руках, за ним закричала торговка, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Этот мир, полный криков и запахов, пусть даже грязный и шумный, казался мне сейчас ярче любого бала.

Музыка становилась всё громче: звонкие флейты и скрипки перебивались барабанным ритмом, и от этого ноги сами просились в пляс. На площади собрался народ — кто сидел прямо на земле с мисками похлёбки, кто в кругу танцевал, хватая за руки даже незнакомцев.

Уличные шуты в ярких колпаках прыгали на бочках, подбрасывая в воздух горящие факелы, и толпа взрывалась смехом всякий раз, когда пламя чуть не задевало их. Я и сама не удержалась — захлопала в ладоши вместе с детьми, которые, визжа, пытались дотронуться до падающих искр.

— Смотри, — Сайлас подсунул мне кусок хлеба, отломив его у проходящего слуги. — Даже не нужно красть — раздают сами.

Я прикусила тёплый ломоть, и вкус показался мне до смешного настоящим. Ни одна изысканная трапеза за столом принцессы не была такой… живой. Я рассмеялась, чувствуя, как по щекам пробежал румянец.

— Ты счастлив? — спросила я вдруг Сайласа, заглянув ему в лицо.

Он пожал плечами, но в глазах светилось то самое — редкое, настоящее.

— Я… свободен. Хотя бы сейчас. А значит — да.

Я опустила взгляд, чувствуя, как сердце отзывается на его слова. В его присутствии было тепло, безопасно. Не так, как с Ренаром, от одного взгляда которого меня бросало то в жар, то в холод, и каждая фраза грозила стать ловушкой. С Сайласом всё было проще — он был рядом, как равный, как друг.

В этот момент нас закружил танцевальный круг — две женщины схватили меня за руки, а кто-то втянул и его. Мы кружились под музыку, и я не заметила, как смех сорвался с моих губ, громкий, звонкий, как у девчонки, которой ничего не грозит и не нужно бояться королевских интриг.

Когда музыка смолкла, и толпа разошлась, я перевела дыхание и увидела, что Сайлас стоит рядом, чуть растрёпанный, но улыбающийся так, будто и правда счастлив.

— Тебе идёт улыбка, — сказал он тихо. — Намного больше, чем маска двойника принцессы при дворе.

Я не знала, что ответить, поэтому просто отвела взгляд. Впервые за долгое время мне казалось, что я живу.

Вдруг раздался протяжный звук труб. Люди заволновались, расталкивая друг друга, и кто-то закричал:

— Карета! Едут!

Мы оказались в самой гуще, когда открытая золочёная карета вкатилась на площадь. Толпа взорвалась криками.

Принц Ренар сидел высоко, спина выпрямлена, взгляд — холодный и цепкий. Рядом с ним сияла Селин — белое платье, волосы, рассыпавшиеся по плечам, улыбка, которая будто освещала всё вокруг. Она грациозно бросала горсти серебряных монет в воздух. Дети визжали, бросались вниз, подбирая добычу, даже взрослые, не стесняясь, тянули руки.

Ренар тоже швырял деньги, но делал это как подачку псам: резким движением, будто отбрасывая лишнее. И почти не смотрел вниз — его глаза скользили поверх толпы.

Сердце моё застучало так громко, что я испугалась, будто окружающие услышат. Я натянула платок на лицо, но, подняв взгляд, вдруг замерла. Его глаза встретились с моими. На миг — всего лишь на миг — и я поняла: он узнал. Даже в этой бурлящей толпе, даже под лохмотьями.

Я резко отвела глаза.

— Идём, — тихо, но твёрдо сказал Сайлас. Его пальцы обхватили мою ладонь, горячие, крепкие, будто он удерживал меня на краю обрыва. — Слышишь? Немедленно идём.

Мы протиснулись в сторону, и гул толпы снова накрыл меня, как шторм. Монеты звенели о камни, смех детей резал воздух, шуты катались по мостовой, подбирая медяки. Всё вокруг было шумным, ярким, праздничным. Но мне казалось, что холодный взгляд Ренара всё ещё держит меня, как нож у горла.

— Ты в порядке? — спросил Сайлас, не отпуская моей руки.

Я кивнула, чувствуя, как пальцы немеют от его крепкой хватки.

— Он видел, он нас заметил…

— Пусть. Ты со мной, все будет хорошо, — твёрдо сказал он.

Его голос резанул сквозь шум, и я вдруг поняла: рядом со мной человек, который всегда будет рядом.

— Здесь много людей, принцу могло и показаться. Пойдём за капустой и вернёмся в замок, — он ослабил хватку, но всё ещё держал меня за руку.

Стало вновь как-то пусто. Праздник для меня закончился…

***

Мы вернулись в замок так же тихо, как и ушли. Корзина с капустой, которую мы наспех купили у торговки, тяжело тянула руки, будто всё это время в ней лежало не несколько кочанов, а камни. В кухне на нас бросили короткий взгляд, повариха ворчливо пробормотала:

— Поставьте туда.

Мы оставили корзину и уже собирались попросить немного еды, когда за спиной послышался топот тяжёлых сапог.

Я обернулась — в дверях стояли трое стражников. На их лицах не было ни капли эмоций, только холодное равнодушие. Один из них шагнул вперёд:

— По приказу его высочества, вы арестованы.

Сайлас мгновенно шагнул ближе ко мне, словно заслоняя.

— Что это значит? Мы просто выполняли поручение кухни.

— Не оказывайте сопротивления, иначе я отправлю вас вниз в колодках, — коротко отрезал стражник. Двое других уже обошли нас с боков, руки легли на рукояти мечей.

Я почувствовала, как всё внутри оборвалось. Мы с Сайласом переглянулись, и он тихо, почти незаметно покачал головой — не спорь.

Нас повели по коридорам. Сначала знакомые узкие проходы для слуг, потом вниз по лестнице, где воздух становился сырее и холоднее. Шаги отдавались гулом, запах дыма и хлеба остался далеко позади.

Когда тяжёлая дверь с железными полосами захлопнулась за нами, я поняла — мы в подземелье. Здесь пахло плесенью и ржавчиной. Капли воды стучали где-то в темноте.

— Сюда, — бросил один из стражников, открывая решётчатую камеру.

Меня втолкнули внутрь так резко, что я едва не упала. Сайласа задержали снаружи, и сердце моё ухнуло вниз — будто его сейчас уведут одного.

— Что вам от нас нужно?! — вырвалось у меня.

Стражник ничего не ответил. Он только толкнул Сайласа внутрь, захлопнул решётку и повернул ключ, глядя мимо меня, как будто я была пустым местом.

И именно тогда послышался другой звук — шаги. Медленные, уверенные. Тот ритм, который невозможно перепутать.

Ренар.

Шаги приближались всё ближе, и вот в полумраке факелов показался силуэт Ренара. На его лице играла спокойная, почти лениво-насмешливая улыбка. Рядом с ним шла Селин — её шаги были тише, будто она старалась сделаться невидимой, но в глазах читалось беспокойство.

— Ну что ж, — протянул Ренар, останавливаясь прямо перед решёткой. — Как погуляли? Насмотрелись на праздник, смешались с чернью? Ах, должно быть, было весело.

Его голос звучал мягко, почти дружески — но в этой мягкости прятался металл.

— Отворить, — бросил он стражнику.

Ключи лязгнули, дверь камеры скрипнула, и Ренар вошёл внутрь так, словно входил в собственную спальню, а не в сырое подземелье. Он не торопился, прошёл мимо меня и остановился прямо перед Сайласом.

— Знаешь, что самое интересное? — Ренар наклонился чуть вперёд, улыбаясь так, будто делился секретом. — Ты ведь почти справился. Почти убедил всех, что ты можешь быть надёжным псом. Но псы не уходят на самоволку.

Я почувствовала, как Сайлас напрягся, готовый выдержать удар.

Селин стояла чуть поодаль, теребя пальцами подол платья. Она явно не хотела быть здесь — но Ренар специально привёл её сюда.

— Ну же, миледи, — вдруг обратился он к ней, — не отворачивайтесь. Вам полезно видеть, что бывает, когда предают королевское доверие.

Селин вздрогнула, но послушно подняла взгляд.

Ренар медленно обернулся к стражникам, лениво махнул рукой:

— Принесите инструменты для обучения пса.

Тон его был будничный, словно он заказывал вино к обеду.

Стражники исчезли за дверью, и вскоре вернулись, нагруженные. На длинном столике, который внесли прямо в коридор, зазвенели цепи, кожаные ремни, прутья, плётка с узлами на концах. Железо и кожа пахли холодом и кровью.

— Ах, прекрасно, — Ренар щёлкнул пальцами, подзывая одного из стражей. — Видите, Селин? У каждого пса есть свой поводок. Стоит чуть натянуть — и он вспомнит, кто хозяин.

Он взял в руки плётку, взвесил её, будто проверяя баланс, и сделал пробный взмах. Воздух расщепило сухое «щёлк!». Селин вздрогнула. Я тоже.

— Принц Ренар, — неуверенно начала Селин. — Я уверена, они понимают всю серьёзность их проступка, к чему жестокость? — голос её дрожал от волнения, хоть она и пыталась звучать обыденно.

— Я бы не был так уверен, миледи — очень уж нагло они выглядели на том празднике…

Сайлас стоял молча. Его плечи были напряжены, но взгляд — твёрдый, прямой, устремлённый на Ренара. Он будто молчаливым вызовом говорил: делай, что хочешь — я всё выдержу.

Ренар подошёл ближе, поднял плётку и усмехнулся:

— Ну что, пёс. Будем развлекать мою гостью? Пусть посмотрит, как воспитывают непослушных собак. Для её же пользы, разумеется.

Он развернулся к Селин и добавил сладким голосом:

— Ведь вы же хотите, чтобы ваши игрушки были послушными?

Я почувствовала, как сердце уходит в пятки.

— Принцесса, прошу вас, остановите это! Это была невинная шалость, никто не пострадал от этого! — я упала на колени, содрогаясь от ужаса. Нужно было во что бы то ни стало упросить принца не наказывать Сайласа. Но Селин стояла бледная, как снег, поглядывая с ужасом то на нас, то на Ренара.

Стражники схватили Сайласа и повалили на колени. Его руки резко вывернули за спину и заковали в железные браслеты, прикреплённые цепью к кольцу на потолке. Он не издал ни звука, только скривил губы в усмешке, будто иронизируя над собственным положением.

— Потише… — Ренар провёл кончиком плётки по его щеке, оставив след. — Ты ведь не хочешь, чтобы твоя подруга слышала, как ты воешь, верно?

— Оставьте его! — я сорвалась на крик, бросилась вперёд, но меня грубо удержали стражники. — Это я во всём виновата, накажите меня!

— Тебя тоже накажут, — холодно усмехнулся Ренар, — но позже. Сейчас — урок для него.

И первый удар рассёк воздух. Плеть вонзилась в спину Сайласа, оставив рваную полосу. Его тело дёрнулось, но он не закричал. Только зубы заскрипели, и взгляд впился в каменный пол.

— Ещё, — негромко сказал Ренар, наслаждаясь каждым взмахом. — Смотрите, принцесса. Так воспитывают тех, кто забывает своё место.

Селин прижала ладонь к губам. Глаза её наполнились слезами, она едва стояла на ногах.

— Хватит… — выдохнула она едва слышно, но Ренар сделал вид, что не услышал.

Удары сыпались один за другим. Кожа на спине Сайласа уже была вся в крови, рубаха разодрана. Я рыдала, моля о пощаде:

— Прошу, остановитесь! Принцесса, умоляю вас, скажите что-нибудь!

Но Селин только замотала головой, бледная и дрожащая, как хрупкая статуэтка. Её губы беззвучно шевелились, будто она молилась.

Когда плеть в очередной раз рассекла плоть, Сайлас вскинул голову. Его лицо было залито кровью и потом, но в глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого по коже побежали мурашки. Он посмотрел прямо на Ренара, исподлобья, сквозь тёмные пряди, прилипшие к лицу, и хрипло сказал:

— Посмотрим… как ваше высочество… выдержит традицию королевской крови, — и он жутко улыбнулся, глядя принцу в глаза.

Тишина упала, будто весь воздух из камеры вырвали.

Ренар замер на миг. Его улыбка исчезла, а глаза сверкнули звериной яростью. Он с такой силой ударил Сайласа кулаком по лицу, что тот рухнул на бок, кровь брызнула на каменный пол.

— Ты посмел… угрожать мне?! — прошипел он, замахиваясь снова.

Селин вскрикнула, но не двинулась. А я, захлёбываясь криком, рвалась вперёд:

— Оставьте его! Он же так умрёт!

Но Ренар был ослеплён гневом. Он взялся на руку, которой только что ударил Сайласа, видимо повредив её.

— Жалкий щенок, я переломаю тебе каждый палец, если из-за тебя сделал что-то себе с рукой, — он хохотнул, пнув коленом Сайласа в живот и отвернулся от него. — Негоже принцу пачкать руки о такую грязь, как ты.

Ренар несколько мгновений тяжело дышал, сжимая перебитые костяшки. Потом глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу и вдруг усмехнулся — медленно, почти спокойно.

— Ах да… я ведь забыл упомянуть самое интересное, — его голос стал тягучим, почти ленивым. — Твоя кровь, пёс. Сколько раз я задавался вопросом: зачем тебя, сына предателя, оставили в живых?

Сайлас поднял голову, с трудом переводя дыхание, но взгляд его оставался цепким.

— О, я знаю ответ, — продолжал Ренар. — Чтобы каждый, у кого зародится мысль о бунте, видел тебя. Жалкого. Бесполезного. Ползающего по двору, словно тень. Ты — напоминание о том, чем заканчиваются мечты бунтовщиков.

Он медленно прошёлся вдоль камеры, лениво покачивая плёткой.

— Родителей твоих — казнили. Их кости сгнили под виселицей. А ты… тебе даровали жизнь, но не свободу. Потому что смерть — это милосердие. А страдания… — он улыбнулся хищно. — Страдания могут длиться всю жизнь.

Селин дёрнулась, будто эти слова коснулись её самой. Она прижала руки к груди, бледная, с дрожащими губами.

— Но довольно о псе, — резко оборвал Ренар, обернувшись к ней. — У нас есть ещё одна… непослушная дерзкая девочка.

Его взгляд впился в меня. Я отшатнулась, холод пробежал по коже.

— Селин, — он повернулся к принцессе, голос его стал мягким, почти нежным. — Вы ведь не хотите, чтобы эта девчонка тоже забыла своё место? Нужно немного профилактики. Пара лёгких ударов — и она будет помнить, что её жизнь принадлежит вам.

— Что?.. — Селин будто не поверила своим ушам. — Нет, я…

— Это не просьба, моя дорогая, — тихо, но угрожающе сказал Ренар. — Это урок, который необходим. Возьмите.

Он протянул ей плеть, липкую и ещё влажную от крови Сайласа.

Селин побледнела ещё сильнее. Руки её дрожали так, что она едва могла удержать рукоять.

Я задохнулась, почти повиснув в руках у стражников:

— Принцесса, прошу вас, не делайте этого! Я умоляю!

Селин закусила губу до крови, её глаза метались между мной и Ренаром. Но в конце концов она сделала шаг вперёд…

Селин едва держала плеть — её тонкие пальцы словно сводило судорогой. Она покосилась на Ренара, и я увидела, как в её взгляде мелькнуло нечто похожее на отчаяние, смешанное со страхом.

— Разверните её, — приказала она неожиданно резким, но сорвавшимся голосом.

Меня рывком потащили, прижимая лицом к холодной каменной стене. Металл звякнул — и запястья оказались прикованы к железным кольцам. Я почувствовала, как воздух в лёгких становится густым и вязким.

Селин сделала шаг вперёд. Её руки тряслись так сильно, что плеть едва не выскользнула.

— Быстрее, — подсказал Ренар, стоя у неё за плечом. Его голос был мягким, почти ласковым, и от этого холодок ужаса пробежал по спине. — Просто взмахните. Как будто отгоняете назойливую муху.

Селин вздохнула — прерывисто, как человек, готовый прыгнуть в пропасть. Потом, зажмурившись, ударила.

Плеть полоснула по моей спине. Я закричала — не столько от боли, сколько от осознания, что это сделала она. Моя принцесса…

Она вскрикнула тоже, будто сама почувствовала ожог. Отшатнулась, прижала руки к лицу — но Ренар поймал её за локоть.

— Нет-нет, — прошептал он, ободряюще наклоняясь к её уху. — Только не останавливайтесь. Ещё. Вы должны быть сильной. Хотите, я покажу?

Он взял её руку, направив плеть. И каждый следующий удар был уже не только её, но и его. Я чувствовала это по силе, по углу, по садистской точности.

Селин дрожала, её лицо было бледнее снега. Но Ренар смотрел на неё с довольной усмешкой, словно наслаждался не меньше её муками, чем моими криками.

— Видите? — мягко говорил он, словно учитель ребёнку. — У неё кожа такая нежная, она будет помнить ваши удары ещё долго. Запомните: иногда милосердие развращает, и нужно проявить твёрдость.

Он прижал её ладонь к рукояти, заставляя нанести ещё один удар.

Я задыхалась от боли, но больше всего меня резала мысль, что Селин — моя принцесса, та, ради которой я сносила унижения на площади, — теперь сама стала орудием, приносящим боль.

Селин больше не сопротивлялась. Плеть опускалась снова и снова — неумело, дрожащими руками, но под жёстким контролем Ренара. Я слышала каждый удар, чувствовала, как огнём вспыхивает кожа на спине, и понимала, что теперь он сломал не только меня, но и её.

Наконец Ренар остановил её руку. Его ладонь сжала её пальцы так, что плеть выпала на каменный пол с глухим звоном.

— Достаточно, — произнёс он с довольной мягкостью. — Прекрасно, принцесса. Вы проделали отличную воспитательную работу.

Селин стояла, не двигаясь, и по щекам её текли слёзы. Ренар осторожно коснулся её лица, большим пальцем стирая одну каплю.

— Надеюсь, вы плачете не из-за них? — его голос стал почти заботливым, но в этой заботе чувствовалась холодная угроза. — Они этого не стоят. Вы так добры, миледи… иногда слишком добры.

Селин вздрогнула, посмотрела на меня — и сразу же отвела взгляд.

— Нет, — прошептала она, закусив губу. — Вы правы. Они не стоят.

Ренар удовлетворённо усмехнулся, провёл ладонью по её волосам, как хозяин гладит послушного котёнка.

— Вот и хорошо. Принцесса должна быть сильной и хладнокровной.

Селин всхлипнула и закрыла глаза, позволяя ему вытереть её слёзы.

Я смотрела на неё сквозь пелену боли, и сердце моё рвалось на части. Она плакала — и всё же соглашалась с ним. Для него. Ради него.

А я висела на цепях, зная, что именно этого Ренар и добивался: он сделал её палачом, а меня — жертвой. И теперь мы обе были связаны его руками.

Ренар отступил на шаг, медленно обводя взглядом камеру, словно любуясь итогом своего спектакля.

— Прекрасно, — сказал он негромко. — Сегодня вы оба усвоили урок. Но чтобы он закрепился… останетесь здесь на ночь. Вместе. Среди камня, крыс и своих мыслей. Пусть это станет вам напоминанием, что любое неповиновение имеет цену.

Он развернулся к принцессе и мягко протянул ей руку, как будто приглашал её к танцу.

— Пойдёмте, миледи. Вам незачем дышать этим смрадом дольше.

Селин колебалась всего миг. Её пальцы дрожали, когда она вложила их в его ладонь. Перед тем как выйти, она обернулась. Её глаза встретились с моими — и в них я прочла безмолвную мольбу: прости меня.

Стражники подошли и стали снимать кандалы. Железо со скрипом соскользнуло с моих рук и рук Сайласа. Тело налилось тупой болью, каждое движение отзывалось огнём в спине.

Дверь камеры захлопнулась. Замок щёлкнул, и тяжёлые шаги удалились коридором, эхом разлетаясь по сводам подземелья. Тишина опустилась вязкой пеленой. Мы остались вдвоём, окружённые камнем и тьмой, и только капли крови падали на пол с глухим, почти ритмичным звуком. Лишь тусклый свет факела снаружи, пробивавшийся сквозь решётку и ложившийся рваными полосами на стены, остался с нами.

Я рухнула на колени, цепляясь ладонями за холодный камень, и поползла к Сайласу. Он лежал почти без движения, лицо залито кровью, рубаха разодрана, дыхание тяжёлое и сиплое.

— Сайлас… — я дрожащими руками коснулась его плеча, не зная, где можно тронуть, чтобы не сделать хуже. — Зачем ты… зачем ты дразнил его?

Он пошевелился, и я увидела, как уголки его губ изогнулись в усмешке.

— Потому что… у меня кровь бунтарская, — прохрипел он, не открывая глаз.

Я моргнула, не сразу понимая.

— Ты… специально? Но ведь он чуть не убил тебя!

Сайлас хрипло рассмеялся — смех получился больше похожим на кашель.

— Не впервые, — он попытался повернуть голову ко мне, и я заметила свежий синяк на скуле. — Думаешь, это первый раз, когда меня били до полусмерти? В замке всегда найдётся тот, кто захочет развлечься на сыне предателя.

Его голос был глухим, усталым, но в нём звенела странная гордость, будто каждое новое избиение было для него не позором, а доказательством, что он всё ещё живёт наперекор.

— А я… я всё улыбаюсь, — добавил он, открыв глаза и уставившись в потолок. — Потому что это бесит их больше всего.

Я смотрела на него, и в груди что-то сжалось — смесь жалости, восхищения и боли.

— Но это же безумие… — прошептала я.

— Нет, — он прикрыл глаза, и в уголках его губ осталась тень усмешки. — Это единственное, что они не могут у меня отнять.

Я посмотрела на него и подумала, а что еще не отняли у меня?

Тогда я еще не знала, что им предстоит отнять многое. И тот случай в подземной камере Эларии был лишь предупреждением, коротким началом. Мир может быть добр, а может быть жесток к тебе, но по отношению ко мне он никогда не был справедлив…

Утро началось с шагов и тихих голосов за дверью. Я сперва решила, что стражники вернулись — за новой порцией наказаний. Но вместо железа и грубых рук в камеру вошла Селин. Она выглядела так, словно не спала всю ночь: лицо бледное, глаза покрасневшие, движения резкие и неловкие. За ней — двое слуг с факелами и лекарем.

— Быстрее, — сказала она хрипло, будто боялась передумать. — Освободите их.

Нас подняли, я едва стояла на ногах. Сайлас, шатаясь, ухмыльнулся лекарю:

— Не трудитесь слишком. Всё равно это ненадолго.

Лекарь явно видел его не впервые, он ответил:

— Я поставлю вас на ноги, юноша, будете как новый. Положите его на носилки, — скомандовал лекарь.

Селин взяла меня под руку, губы её дрожали:

— Идти сможешь? Я помогу, — она поддерживала меня с одной стороны, а служанка с другой. Спина отзывалась болью при каждом шаге.

Принцесса провела нас в свои покои. Комната была наполнена запахом лаванды и травяных масел, а в камине трещали дрова — слишком яркий контраст после сырости подземелья.

Меня уложили прямо в её кровать, и чистые простыни обожгли кожу — слишком непривычно было чувствовать мягкость после холодного камня. Сайласа оставили на носилках у стены. Лекарь склонился над ним, обрабатывая раны, и время от времени бросал на него строгие взгляды, будто проверяя, не сорвётся ли тот в очередную дерзость.

Селин стояла рядом, теребя пальцами край рукава. Она смотрела на Сайласа, и в её взгляде смешивались вина и настороженность. Наконец, нарушив тишину, спросила:

— Вам… очень больно?

Я заметила, как он приподнял бровь, словно вопрос его удивил. Несколько мгновений он молчал, будто взвешивая ответ, а потом сказал — осторожно, учтиво, но с той особой насмешкой, что всегда жила в его голосе:

— Насколько позволяет ваше высочество.

Он покосился на меня, уголок его губ дёрнулся в слабой усмешке, а потом снова посмотрел на принцессу.

— Но раз уж я ещё дышу, значит, лекарь прав. Буду «как новый». Не тревожьтесь, ваше высочество.

Селин вздрогнула от его слов, словно в них прозвучал упрёк, и опустила взгляд.

Сайлас сделал усилие, чтобы приподняться на локте. Лекарь недовольно нахмурился, но не стал мешать.

— Как бы там ни было, — сказал он тихо, глядя на Селин, — благодарю вас, ваше высочество. Если бы не вы, мы бы, пожалуй, до вечера не дотянули.

Селин моргнула, словно слова застали её врасплох. Она сжала руки, переплетая пальцы так крепко, что побелели костяшки.

— Не благодарите, — выдохнула она. — Ренар не отдавал приказ о вашем освобождении. Я пришла сама…

Сайлас чуть склонил голову набок, его взгляд стал внимательным, почти проницательным.

— Вы сделали это без его ведома?

Она кивнула, и на её лице отразилась тревога, как у человека, шагнувшего туда, куда нельзя.

— Если он узнает, — продолжила она едва слышно, — то наверняка будет зол. Но я… я его будущая королева, я найду способ как выкрутиться, — она гордо подняла голову.

Он смотрел на неё долго, и в этой паузе чувствовалась напряжённость, будто он искал, верить ли её словам. Потом угол его губ чуть дрогнул.

— Значит, у вас тоже течёт бунтарская кровь, — хрипло усмехнулся он, а затем, осознав, что ляпнул, тут же уткнулся лбом в пол. — Простите мою дерзость! Я слишком многое порой себе позволяю, принц наказывает меня заслуженно…

Селин вздрогнула, будто слова задели её сильнее, чем он предполагал. Но через несколько мгновений мы услышали её звонкий смех.

Селин рассмеялась неожиданно легко, будто хотела разрядить тягостную атмосферу.

— Поднимите голову, — сказала она мягко. — Я не Ренар, меня такими словами не обидеть. В них, по крайней мере, есть правда.

Сайлас медленно поднял глаза, и в его взгляде на миг мелькнуло недоверие, словно он пытался убедиться, что она действительно не злится.

— Дерзость не всегда зло, — добавила принцесса чуть тише. — Иногда она всего лишь признак того, что человек ещё живой.

Она перевела взгляд на меня. На её лице появилось выражение, которое я видела раньше — смесь боли и раскаяния.

— Тея… — её голос дрогнул. — Прости меня. То, что я сделала вчера… для меня самой это было не меньшее наказание, чем для тебя. Я каждую секунду слышала твой крик в своей голове даже после и… — она запнулась, едва не расплакавшись, но пересилила себя. — Я очень мучаюсь от того, что подняла на тебя руку.

Я почувствовала, как сердце сжалось. В её словах было столько искренности, что мне хотелось верить… и всё же кровь на моей спине пульсировала, напоминая, что удары были настоящими.

Сайлас улыбнулся, но не вмешался, давая нам возможность самим выдержать этот разговор.

— Он заставил тебя, Селин, это не твоя вина… — я говорила это и не понимала, верю ли я сама в эти слова?

А действительно, что случилось бы, если бы она возразила? Я смотрела на неё и понимала — она правда раскаивается. Но разве раскаяние может смыть боль? Хотела ли я простить её? Да. Но вместе с этим во мне жила упрямая, горячая обида. Она сидела глубже, чем я ожидала, и не давала словам прощения сорваться с губ.

Я прикусила язык. Если бы сейчас сказала всё, что чувствую, я не была бы милосердной — только грубой.

Селин, будто почувствовав мою внутреннюю борьбу, отвела взгляд. Её руки дрогнули, словно она хотела прикоснуться — но так и не решилась.

— Мне пора, — сказала она тихо. — Сегодня вечером приём. Гости съезжаются к празднику. Я не могу отсутствовать.

Её платье зашуршало, и шаги растворились за дверью.

Комната опустела. Я вздохнула так тяжело, будто сама держала весь её груз на плечах.

— Она хоть попыталась, — негромко сказал Сайлас. — Но я видел, как это больно тебе давалось.

Я не ответила. В груди клубком спутались усталость и горечь. Сил больше не оставалось.

Мы лежали, чувствуя, как гудят наши раны — и молчание между нами не резало слух. Глаза закрывались сами собой. И пусть снаружи мир готовился к празднику, нас накрывала другая реальность: простая, тихая, тёмная.

Я уснула раньше, чем успела подумать, что будет дальше.

***

Селин всё время находила повод исчезнуть с приёма. Она возвращалась с подносом еды, со свежей водой, с повязками, с усталым, но заботливым взглядом. Каждый раз её платье пахло вином и чужими духами, и в глазах отражался блеск сотен свечей, что горели там, где смеялись и танцевали гости. Но она выбирала быть здесь.

Я удивлялась, как она вообще удерживает на лице улыбку перед толпой, если тут, рядом с нами, её сердце явно было не на месте.

Она не рассказывала мне, как раньше, подробностей, кто в чем одет и как на неё смотрел Ренар. Селин приходила и молча гладила меня по руке или подносила чашу с водой. Я не решалась спросить, делает ли она это из чувства вины или просто потому, что считает правильным.

Но я не могла из-за этого продолжать злиться. Понемногу я ощутила, как невидимая рука, держащая меня в своей хватке, начала ослаблять пальцы…

***

— Проснись, — голос Сайласа прорезал вязкий сон, и я медленно распахнула глаза. Тусклый свет утреннего неба пробивался сквозь окно. Ещё не рассвело.

— Что?.. — я села и ощутила, как натянутая кожа на спине снова отозвалась болью.

— Сегодня, — сказал он тихо, но серьёзно. — Традиция королевской крови. Мы должны пойти.

Я уставилась на него в недоумении.

— Но ведь мы ещё не восстановились! У меня все болит, я едва стою, а ты…

Сайлас улыбнулся мрачно, уголком губ.

— А ты помнишь, как Ренар стоял в толпе и смотрел на твои страдания? — он наклонился ближе, и его голос зазвучал жестче. — Так вот, верни ему этот должок. Пойди и посмотри на него.

Я вдохнула так резко, будто в груди разгорелось пламя. В его словах было что-то пугающе справедливое. Он протянул мне руку, и я ухватилась за неё.

Мы шли в тёмной комнате — шатко, тяжело, держась за стены. Уже у самой двери я услышала шаги и замерла.

Селин возникла прямо перед нами, отворив дверь. На её лице — решимость, от которой исчезла вся вчерашняя мягкость.

— Не смейте уходить… — строго бросила она, — без меня, — добавила негромко, но так твёрдо, что возразить было невозможно. Её глаза сверкнули. — Куда вы собрались в таком виде?

Она вошла в комнату, зажигая свечи, на ней был плащ с капюшоном. Мы неловко оглядели себя — разорванные лохмотья, бинты.

Селин положила на стол свёртки и развязала их. Внутри оказались простые, но чистые одежды — длинные туники и плащи, в которых нас никто не узнал бы среди толпы.

— Наденьте это, — сказала она и подтолкнула свёрток ближе к нам.

Сайлас скривился, словно ему предложили облачиться в золотые цепи.

— Я привык к своим тряпкам. Они мне ближе, ваше высочество — он махнул рукой, даже не притронувшись к ткани. — Всё равно люди будут смотреть не на одежду.

— Ты можешь быть упрямым сколько угодно, — спокойно ответила Селин, — но твоя одежда в крови и её нужно заменить.

Он замолчал и отвернулся, чтобы скрыть, что спорить дальше бессмысленно.

Селин же взяла другой свёрток и подошла ко мне.

— Давай, — её голос стал мягче. Она помогла мне снять порванное платье, осторожно придерживая бинты, будто боялась причинить боль. Ткань новой туники ложилась прохладой на израненное тело.

— Но, если я спала в вашей постели… — я остановилась, поправляя ворот. — Где же вы спали?

Она молча указала пальцем на кресло у изголовья постели. Подушки были смяты, на подлокотнике лежал плед, в складках которого ещё хранилось тепло.

Я не знала, что сказать.

Селин лишь поправила капюшон на своём плаще и заговорила так, будто всё уже решено:

— Я знала, что вы не удержитесь и захотите увидеть это. Поэтому решила вас опередить. Если идти — то только со мной.

Она обвела нас взглядом, в котором было и строгое величие, и странная близость, и добавила:

— А теперь — тише. Идемьте, чтобы нас не видели.

Мы шагали по коридорам, стараясь не шуметь. Тени факелов скользили по стенам, и казалось, что они тянутся за нами длинными когтями. Вскоре мы оказались у бокового выхода дворца. Возле дверей ждала карета, обитая тёмной тканью, с занавесками, закрывающими окна. Лошади били копытами, ржали, будто и сами чувствовали напряжение этого утра.

Небо начинало светлеть — на горизонте проступала холодная полоска рассвета. Я замерла у подножки, сердце сжалось. То же самое небо, то же самое дыхание утра… Всё как в тот день, когда меня вели на площадь. Когда я не знала, чего ожидать.

— Тея? — тихо позвала Селин, уже стоя у дверцы кареты. Её голос вернул меня в реальность.

Я кивнула, но шаги давались тяжело, будто я двигалась сквозь вязкую память.

Сайлас заметил мою заминку:

— Это тебе напомнило что-то, верно? — я не ответила на его вопрос. Страх и злость смешались внутри: я одновременно хотела увидеть сегодняшнее на площади, и в то же время, боялась этого.

Он подал мне руку, и я, вопреки колючим воспоминаниям, взобралась в карету.

Селин устроилась напротив нас, опустила капюшон на лицо и тихо велела кучеру трогаться. Колёса загрохотали по булыжной мостовой, уводя нас к площади, где уже собирался народ.

Карета качнулась на последних поворотах, и вскоре мы услышали гул — людские голоса, сотканные в тяжёлый, неумолчный шум.

Когда занавеска чуть дрогнула, я увидела возвышение: чёрное дерево, широкая площадка с перилами — сцена позора. Она давила своим видом. Я знала, для чего она нужна…

Я почувствовала, как руки похолодели. Тело знало это место лучше, чем разум — каждая доска, каждый скрип помоста отзывался в памяти.

Селин придвинулась ближе к окну. Подняв капюшон, она пристально смотрела на помост, будто хотела высечь из него ответы. Её глаза блестели в полумраке, и я поняла — она жаждала понять, что именно я пережила тогда.

Сайлас, напротив, улыбался криво, сдерживая нетерпение. Его голос прозвучал глухо, но с удовлетворением:

— Наконец-то. Пусть теперь он почувствует, что значит стоять выше всех — и в то же время быть ниже каждого.

Я же сидела, вцепившись в край сиденья, и не знала, выдержу ли это зрелище. Всё во мне протестовало — сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться наружу.

Толпа загудела громче. Стук барабанов раздался над площадью. Карета остановилась поодаль, так чтобы не выделяться и в то же время, чтобы все было видно.

Мы прижались к маленькому окну, и воздух внутри словно сгустился: все замерли, ожидая появление принца.

На помост первым вышел глашатай — высокий, сухой, с пергаментом в руках. Его голос, натренированный эхом площадей, разнёсся над толпой:

— Сегодня, — он делал паузы, словно каждое слово весило больше, чем предыдущее, — Его Высочество явит народу истинное величие. Ибо ныне монарх становится равным с народом, ныне трон и чернь дышат одним воздухом!

Толпа зашумела, кто-то свистнул, кто-то крикнул одобрительно. Барабаны грохнули снова, и глашатай воздел свиток вверх, словно крест.

И тогда из-за кулис помоста вышел Ренар.

Он улыбался. Улыбка была безупречной — той самой, которую чеканят годами в зеркалах дворца. Он поднял руку, приветствуя собравшихся, будто вышел на праздник, а не на собственный суд. На нём был светлый камзол, отливавший серебром, — он будто нарочно хотел выглядеть не осуждённым, а венценосным.

— О боги, — прошептала я, чувствуя, как земля под ногами будто исчезает. — Он… выглядит таким радостным.

Селин не шевелилась, лишь её пальцы на подлокотнике напряглись. Сайлас усмехнулся хрипло:

— Смотрите, он и вправду решил сыграть в праздник. Праздник собственной кары.

— Он говорил, что народ подкуплен, что его не тронут… — сказала я, не спуская глаз з помоста.

— Кто говорил? Когда? — Селин непонимающе вертела головой. — Принц Ренар говорил лично тебе, Тея? — она сказала это почти обиженно, но затем замерла, глядя на сцену. — Что происходит?!

Не успел глашатай развернуть свиток, как в воздухе что-то тяжело шлёпнуло. Первый ком земли с гнилой соломой угодил прямо в серебристый камзол. За ним — другой, и ещё. В нос ударил запах нечистот.

Толпа загула, словно зверь, сорвавшийся с цепи. Кто-то захохотал, кто-то выкрикнул проклятье, а затем уже десятки рук метнули вперёд всё, что нашлось под ногами: навоз, гнильё, объедки.

Улыбка на лице Ренара треснула, как битое стекло. Он шагнул вперёд, заслоняя лицо рукой, и вдруг закричал так, что даже барабанщики сбились с ритма:

— Как вы смеете?! Вы, чернь проклятая! Я сожгу вас за это! Всех! Я казню каждого, кто поднял руку!

Глашатай побледнел и поспешно спрятал свиток, но было поздно: толпа уже не слушала. В криках смешалось всё — восторг, ненависть, жадность до зрелища.

Я почувствовала, как дыхание сбилось, и с ужасом подумала: он не выдержал… он показал им своё настоящее лицо.

Селин опустила глаза, словно стараясь спрятать внезапный блеск в них. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала. Только в её взгляде мелькнуло то, что я боялась заметить — она запомнила каждое моё слово о тайных встречах с принцем.

А Сайлас тихо рассмеялся, наклоняясь ближе к окну:

— Вот оно… падение маленького высочества. Неужели кто-то думал, что его достоинство выдержит удар грязью?

— Стража! — пронзительно выкрикнул Ренар, оттирая с лица чёрные потёки. — Схватить их! Немедленно! Тащите сюда каждого, кто посмел осквернить меня!

Но ряды воинов вдоль помоста остались недвижимы. Ни одного движения, ни одного щита, поднятого в его защиту. Только тяжёлые взгляды — усталые, равнодушные, словно они ждали этого момента не меньше толпы.

Ренар обернулся к ним, и его голос сорвался на визг:

— Отец платил вам, чтоб вы стояли за мной! Вы — псы, разжиревшие на его золоте! Где ваша присяга?!

Толпа загудела, будто проглотила каждое слово и выплюнула его в единый рёв. Больше не нужно было ни глашатая, ни барабанов — площадь кипела. Люди двинулись вперёд, прорвав строй охраны, которая не сделала ни шага, чтобы остановить их.

— Суда! — закричал кто-то, и этот крик подхватили десятки.

— Справедливости! — рявкнули в ответ.

— Исповеди! — заревела женщина, потрясая руками в воздухе.

Толпа уже была на помосте. Крики слились в гул, и Ренара, ещё мгновение назад державшегося прямо, повалили на помост. Его камзол разодрали, серебристая ткань трещала под руками, волосы натягивали в кулаках. Он бился, выкрикивая угрозы, но они тонули в реве.

Я вцепилась в край окна, сердце стучало, как молот. Казалось, сам воздух дрожал, и вот-вот рухнет всё — не только сцена, но и мир вокруг.

Сайлас смотрел жадно, почти торжественно, как на исполнение давней клятвы. А Селин — неподвижно, только губы её чуть шевелились, будто она шептала про себя слова, которых никто не должен был слышать.

— Тея… с тобой делали то же самое?..

Я не ответила, взгляд был прикован к вакханалии, творящейся на площади.

Гул толпы разрывал воздух, но вдруг сквозь крики прорезался натренированный голос — звонкий, властный:

— Порядок! — глашатай, чудом сохранивший невозмутимость, шагнул ближе к центру помоста, поднимая свиток как знамя. — Народ! Не губите ритуал! Пусть исполнится священная традиция!

Толпа ревела, но постепенно шум начал спадать, словно сама древняя традиция накрыла площадь своей тенью. Люди отступили на шаг, и в этом хаотическом море образовалось подобие круга.

Глашатай продолжал, голос его звенел, как колокол:

— Его Высочество должен облачиться в вериги справедливости и пройти к храму. Таков обычай! Таков путь каждого наследника, что дерзнул именоваться будущим монархом!

Из-за спин стражников вынесли железные вериги — тяжёлые, чёрные, грубо выкованные. Их возложили к ногам Ренара. Тот ещё вырывался из рук народа, одежда свисала клочьями, волосы прилипли к вискам.

— Я… я не стану! — захрипел он, но его слова утонули в гуле. Люди, словно одним движением, повалили его на колени перед цепями.

— Вериги! Вериги! — пошёл новый клич, и сотни голосов слились в ритмичный, давящий хор.

Я видела, как Ренара вынудили опустить руки в кольца, и тяжёлое железо замкнулось на его запястьях. Он вздрогнул от их холода, от позора, от того, что власть, которой он кичился, вдруг оказалась всего лишь иллюзией.

Сайлас сжал кулаки, и его шёпот, полный удовлетворения, был слышен только нам:

— Вот и твоя корона, Ренар. Железная.

Селин же не сводила глаз, её лицо оставалось бледным, но в глубине её взгляда мелькнула искра — то ли страха, то ли жадного любопытства.

Когда вериги сомкнулись, вынесли ещё один символ традиции — тяжёлую железную корону. В ней торчали грубые шипы, и, когда её опустили на голову Ренара, он взвыл от боли: острые края врезались в кожу. Толпа взревела от удовлетворения, и барабаны ударили снова — уже как приговор.

— Встань! — крикнули ему, и десятки рук дёрнули его за вериги. Ренара поставили на ноги, но походка его была жалкой: он спотыкался, шатался, цеплялся пальцами за воздух, будто ребёнок, которого силой тащат куда-то, куда он не хочет.

— Пусти! Я… я ваш господин! — лепетал он, глотая воздух. — Вы ещё пожалеете! Отец… отец не допустит!

Но слова звучали уже не угрозами, а беспомощным плачем, смешным и жалким. Толпа толкала его, кто-то бил по спине, кто-то хватал за плечи, и величие, ещё недавно сиявшее в его улыбке, осыпалось с него, как пыль с порванного камзола.

— К храму! — прокатился над площадью гул. — К исповеди!

Шествие двинулось по улицам, и поток народа закружил Ренара, таща вперёд, как щепку в бурном течении.

Я не могла оторвать взгляда от этого зрелища. В каждом его движении, в каждом рывке цепей я видела себя — ту, что шла к своей участи, окружённая криками, смехом, ненавистью. Моё дыхание сбилось, руки дрожали.

— Кучер, объезжай, — тихо велела Селин. — Нам нужно быть у храма раньше них.

Она сидела прямо, но пальцы её заметно дрожали на подлокотнике.

Колёса кареты вновь загрохотали, унося нас в переулки. За окнами мелькали каменные стены, гул толпы катился позади, но догонял нас, словно сама стихия.

— Ты заметила? — негромко сказал Сайлас, и его голос был удивительно спокойным. — Он больше не принц. Теперь он — мальчишка, которого ведут раскаиваться, наказывать…

Карета остановилась у бокового входа храма. Здесь было тише — только колокольня звенела глухим металлом, и ветер трепал флаги, развешанные по стенам. Толпа гудела ещё вдалеке, её рев напоминал грохот приближающейся бури.

Мы втроём замерли, не спеша выглядывать из маленького окна.

Я сжала ладони и вдруг поняла, что всё это значит. Ренар мог купить себе блеск камзолов, преданность глашатаев и стражников, но не любовь народа. Золото оказалось бессильным — оно не остановило ни грязь, летящую в его лицо, ни крики, требующие суда. В этом мире было нечто сильнее, чем власть монеты.

Сайлас сидел рядом, и в его глазах отражался тот самый шум площади, будто он уже пил его, как долгожданную влагу.

— Видишь? — прошептал он, почти радостно. — Справедливость есть. Она жива, она дышит в этих криках. И я… я тоже могу быть её частью.

Он сжал кулак, и я почувствовала, как эта сила буквально гудит в его крови.

Селин молчала дольше всех. Её лицо скрывал капюшон, но плечи выдали, что она дрожит.

— Я всё это время… думала, что принц — сияющий рыцарь, — наконец заговорила она, почти шёпотом. — Но Тея… это ведь ты прошла через то, что сегодня происходит с ним? Ты, а не я.

Я кивнула, и в её голосе зазвучала странная горечь:

— А он… он не принц из сказки. Он мальчик, которому слишком долго позволяли верить, что мир принадлежит ему.

Мы сидели втроём, и каждый понимал свою истину. Толпа всё ближе надвигалась к храму, и казалось, что сама земля дрожит от её шага. Наконец храмовая улица наполнилась криками, и я, отодвинув занавеску, выглянула наружу.

Ренара, опутанного веригами, подтолкнули к ступеням храма. Его голова с железной короной поникла — не от смирения, а от тяжести шипов, впивавшихся в кожу. Он всё ещё пытался идти гордо, но ноги путались, и каждый новый толчок со стороны народа сбивал его с равновесия.

На верхней ступени стоял священник — седовласый, с лицом, словно высеченным из камня. В руках он держал массивный крест-скипетр. Его голос разнёсся над площадью, сухой и строгий, без единой ноты жалости:

— Принц, — он произнёс это слово так, будто оно было проклятием, — готов ли ты исповедаться перед народом и очистить душу свою перед богами?

Ренар вскинул голову, губы его искривились в дерзкой усмешке:

— Исповедаться? В чём? Я не сделал ничего дурного! Я — сын короля! Всё, что я делал, было законом!

Толпа загудела, словно разъярённое море. Кто-то бросил камень, но он ударился о ступень и отскочил.

Священник не повёл и бровью, его голос остался тем же ровным колоколом:

— Народ слышал ответ. Но ныне исповедь — не прихоть и не милость. Она будет совершена.

Он развернул длинный свиток, и ветер трепал его края, будто сам воздух жаждал услышать правду.

— Слушайте вину сего принца!

Гул толпы стих, словно сама площадь задержала дыхание.

— Первое: введение налога на хлеб, отчего дети в домах бедняков стали голодать.

Толпа заревела, десятки рук поднялись в знак согласия.

— Второе: закон о рекрутском долге, по которому каждый второй сын был обязан идти в войско — даже если у семьи оставалась одна пара рабочих рук.

Женщины закричали, кто-то в толпе рыдал.

— И третье… — священник выдержал паузу, глядя прямо на Ренара. — Указ о вечернем огне. Каждый дом обязан был держать в окне свечу до рассвета, и за невыполнение — платили, кто чем мог — деньгами, хлебом, кровью…

Толпа взорвалась рёвом. Люди поднимали кулаки, лица перекосились от ненависти.

— Таков грех, — произнёс священник. — Такова вина этого молодого человека.

Ренар побледнел. Даже его привычная наглость пошатнулась — впервые он услышал свою вину не как сухой приказ, а как крик тысяч глоток.

Толпа гудела, как потревоженный улей.

— Третий закон — бред какой-то! — сорвалось у Ренара, голос дрожал и срывался на ярость. — Я не знал о нем! Это не моя вина! Я не подписывал его — всё решали советники!

— Наказание! — зазвучало со всех сторон, сначала разрозненно, а потом в унисон, будто сама площадь взяла его в кольцо.

Священник поднял руку, и гул на миг ослаб, превратился в шёпот, треск факелов и тяжёлое дыхание толпы.

— Пусть кара будет равна вине, — произнёс он гулким, торжественным голосом.

— Три ногтя! — прорезался чей-то громкий, сиплый голос из самой глубины толпы. — За три страшных закона! Пусть сердце его отца страдает так же, как страдает народ!

В толпе загорелось одобрение, десятки голосов слились в единый крик:

— Да! Три ногтя!

Ренар побледнел. Он сделал шаг назад, словно искал путь к бегству, но цепь рук сомкнулась, и его толкнули обратно.

— Нет! — выкрикнул он, в панике рванувшись в сторону. — Вы не посмеете! Не надо!

Сильные руки схватили его, выкрутили запястья, пригнули к деревянной балке. Толпа ревела, предвкушая момент, и звук её был страшнее любых цепей.

Священник опустил взгляд на юного принца.

— Наказание будет исполнено, — глухо произнёс он.

— Я не хочу этого видеть… — всхлипнула Селин, пятясь назад, будто стены кареты теснили её. Она прижала ладони к лицу, и голос её дрожал, срывался, будто и сама вот-вот сорвётся.

Сайлас же не отводил взгляда. В его глазах горел тёмный огонь, почти животная жадность. Он смотрел так, словно впервые за долгое время видел правосудие. Губы его дрогнули в подобии улыбки — не злой, но страшной.

Я заметила глаза Ренара, полные ужаса и вдруг поймала в нём отражение себя самой. Это было странное, пугающее родство. Я тоже знала, каково — стоять перед толпой, слышать обвинения, ждать приговора. Пусть моя кара была иной, не такой кровавой, но суть та же — боль, унижение, память на всю жизнь.

Толпа раздвинулась, и вперёд шагнул кузнец — огромный, в кожаном фартуке, с тяжёлыми ладонями, будто созданными для расправы. Он не произнёс ни слова, лишь молча взял руку Ренара, зажав пальцы в стальном захвате.

— Нет, не смей! — рванулся принц, но удерживавшие его руки сомкнулись крепче. Его крик сорвался в хрип, глаза метались, и в этом взгляде было то самое отчаянное, детское «пощадите», от которого толпа только яростнее жаждала крови.

Кузнец выхватил из-за пояса плоский инструмент, коротко взглянул на священника — тот кивнул.

И в следующее мгновение раздался влажный, рвущий уши звук.

Ренар взвыл. Крик прорезал площадь, пронзительный, не королевский, а человеческий — живой и полный боли. Из рук кузнеца на землю упал первый ноготь.

Толпа взревела.

Я смотрела, не отводя взгляда, и моё сердце странно гулко билось в такт с криком Ренара.

Ренар больше не кричал — он захлёбывался собственными слезами. Его лицо стало мокрым, перекошенным, и от бывшей дерзости не осталось и следа.

— Пощадите… я… я дам вам золото… дам еду… — его голос срывался, становился выше, совсем детским. — Всё, что захотите… только… только не надо…

Селин закрыла уши ладонями.

— Уезжайте отсюда! — почти закричала она, обернувшись ко мне и Сайласу. — Я не могу больше это видеть! Это… это неправильно!

Но мы её не услышали.

Сайлас чуть подался вперёд, глаза его блестели — словно в этой жестокости он находил долгожданное торжество справедливости. Он пил эту боль глазами, будто наконец насытился зрелищем, которого ждал годами.

Я рядом с ним ощущала странное оцепенение. Мир вокруг будто растворился, остались только толпа, ревущий гул голосов и Ренар — принц в железной короне, мальчишка без власти. Я вспомнила свои собственные слёзы на площади, ту самую боль унижения, и в груди стало гулко, тесно.

Кузнец снова перехватил руку принца. Толпа стихла, будто затаила дыхание, ожидая следующего удара судьбы.

И в следующее мгновение — рваный звук, ещё пронзительнее, чем первый.

Ренар завизжал, словно зверёк, загнанный в угол. Его ноги подкосились, но его снова подняли, удержали, не давая упасть. Второй ноготь упал на камни, и люди взревели, подхватывая крик победным хором:

— Справедливость! Справедливость!

Селин прижалась лбом к коленям, всхлипывая, а рядом с ней мы сидели словно в трансе — заворожённые этой смесью ужаса и расплаты, неспособные отвести глаз.

Толпа ревела, оглушая, сотрясая каменные стены храма. Сайлас сидел неподвижно, но его губы чуть дрогнули, будто он говорил сам с собой, не замечая остальных:

— Мне нужен этот ноготь…

Я вздрогнула, словно от ледяной воды. Мне показалось, что он произнёс это не голосом живого человека, а эхом из какой-то глубокой трещины внутри себя.

Селин рывком подняла голову — и в её глазах был ужас, не меньше, чем у принца на площади.

— Езжай! — закричала она кучеру, сорвав голос. — В замок! Сейчас же!

Карета дёрнулась, колёса заскрежетали по мостовой. Толпа и храм начали отдаляться, но крики ещё звенели в воздухе.

Я не двинулась с места, руки безвольно лежали на коленях. Оцепенение держало меня, словно железные обручи. Я не могла оторвать взгляд от темноты за окном, где мелькали всполохи факелов.

И вдруг — резкий, пронзительный вопль, от которого все встрепенулись. Вопль такой, что сердце рванулось из груди. Это был не крик человека, а животный вой.

Мы все поняли без слов: это был третий ноготь.

Карета неслась прочь, а внутри неё висела тишина — тяжёлая, невыносимая. У каждого теперь был свой крест, и ни один из нас не собирался его отпускать.

Мы вернулись в замок, будто в нём могло быть хоть какое-то спасение.

Карета въехала в боковые ворота, тёмные створки захлопнулись за нашими спинами — и лишь тогда шум площади окончательно остался позади.

Внутри было непривычно тихо. Слуги не задавали вопросов, только склоняли головы и спешили прочь, будто сами хотели забыть, какой сегодня день.

Селин шагала быстро, лицо её всё ещё хранило ту бледность, что проступила, когда она приказала кучеру ехать прочь. Она не смотрела ни на меня, ни на Сайласа.

А Сайлас исчез. Никто не заметил, в какой именно момент. Он был с нами в карете, а у дверей замка — уже нет. И эта пустота рядом тревожила сильнее, чем тишина.

Мы с Селин поднялись по лестницам, но ещё до того, как добрались до её покоев, услышали возню в коридорах. Гул голосов, торопливые шаги.

— Его привезли, — прошептала Селин.

Принца.

Ренара.

Я остановилась. Казалось, ступени под ногами исчезли, и я снова чувствовала тот крик, от которого мы уезжали прочь.

За поворотом, где тянулся длинный коридор к покоям наследника, донёсся глухой вой боли. Он был таким надрывным, что стены сами отзывались дрожью.

Я стиснула перила — но не выдержала. В этом крике было слишком многое: и эхо моего собственного страдания, и та невыносимая память, что жила в теле, в каждом шраме. Слабость, ещё не прошедшая от ран, навалилась внезапно, словно всё это время её сдерживала сила воли.

Мир качнулся. Воздух перестал доходить до лёгких. Я услышала только, как Селин позвала меня по имени — и всё.

Темнота упала внезапно, будто чёрный платок накрыли прямо на лицо.

…

— Помогите! — голос Селин звенел над ухом, когда я уже почти не чувствовала тела. — Здесь! Скорее!

Чьи-то шаги, резкие движения. Сильные руки подхватили меня, и я ощутила, как голова падает на плечо кого-то, подхватившего меня. Всё плыло. Веки не открывались.

Сквозь пелену я лишь смутно услышала слова Селин:

— В мом покои. Осторожнее. Она слишком слаба…

И снова — тьма.

***

Сознание возвращалось медленно, будто из глубокой воды. Первое, что я ощутила, — мягкость подушек и запах трав, пряный и горьковатый. Потом — прохладу влажной тряпки на лбу. Я открыла глаза и увидела Селин. Она сидела рядом, чуть наклонившись, и, кажется, даже не дышала, пока ждала, что я очнусь.

— Наконец-то… — её голос был тихим, почти уставшим. — Ты переутомилась. Всё это — от ран. Тебе ещё рано было вставать…

Я приподнялась на локте, и голова закружилась так сильно, что мир снова угрожающе потемнел. Селин тут же поддержала меня за плечи, заставив лечь обратно.

И тогда я услышала. Сквозь стены, через пол и потолок, будто по самому воздуху, прокатывались стоны и крики. Они били нервно, обрывались, рвались, оставляя за собой пустоту. Камень дрожал от их силы.

— Он… всё ещё там, — Селин отвела взгляд в сторону. — Я слышала, что к наследнику привели почти всех лекарей двора. Слышно, как они хлопочут, бегают, приказывают. Там настоящий бедлам…

Я закрыла глаза. В памяти всплыло, как всё было со мной. Тишина, лишь ровный голос одного лекаря. Эсса — моя Эсса, верная и ласковая, — держала меня за руку и вытирала кожу влажной тканью, когда я не могла ни говорить, ни двигаться. Она была единственной, кто оставался рядом. Я скучала по ней до боли.

И тогда мысль обожгла: он кричит, а я молчала. Я терпела.

Я словно застывала от этого сравнения. Мы — два тела, разодранные ранами, два узника боли. Но он — наследник, его крики разносятся по дворцу и собирают целые толпы. А я… я растворялась в молчании, пока надо мной склонился всего один лекарь и старая служанка, которую, наверное, никто бы и не заметил, если бы она исчезла.

Мир как будто снова разделился на «его» и «моё». Но впервые я почувствовала, что эта граница зыбкая. Что мы стоим ближе, чем мне хотелось бы думать.

День клонился к вечеру, но я не чувствовала течения времени. Селин не отходила ни на шаг, словно боялась, что я снова потеряю сознание. Она сама настояла, чтобы я не вставала, так что я даже не пыталась.

Когда свечи в канделябрах оплыли наполовину и за окнами потемнело, Селин неожиданно отложила книгу, что держала в руках, и подошла к кровати. Я уже почти дремала, но ощутила, как матрас чуть прогнулся рядом.

Я открыла глаза. Было непривычно — видеть её так близко, после прибытия в Эларию мы всегда были врозь.

Она повернулась ко мне лицом и улыбнулась слабой, какой-то детской улыбкой.

— Я так скучала за этим. За тем, чтобы спать рядом с тобой… чувствовать тепло. В Морвейне мы всегда были вместе, а здесь всё иначе.

Я не знала, что ответить. Горло сжалось — в этом признании было столько одиночества, что оно больно отозвалось и во мне.

— Ты добра ко мне больше, чем должна, — прошептала я.

Селин тихо улыбнулась.

— Вовсе нет, я виновата перед тобой… — сказала она, опустив глаза. — И я не знаю, что мне сделать, чтобы тебе стало легче.

— Всё хорошо… Ты рядом, и мне лучше, — я коснулась пальцами её руки, она ответила прикосновением.

Мы какое-то время молчали, вслушиваясь в гул дворца, где всё ещё доносились отдалённые звуки хлопот. Потом Селин придвинулась ближе, её волосы коснулись моего плеча, и я почувствовала, как в комнате стало теплее.

— Спи, — сказала она тихо, — сегодня пусть тебя не тревожат ни сны, ни чужая боль.

Я закрыла глаза, и впервые за долгое время ощутила спокойствие.

***

Прошло несколько дней. Слабость отступила, и я смогла уже подниматься с постели. Раны ещё ныли, но их боль казалась далёкой, словно приглушённой. Селин не позволяла мне перенапрягаться, и я подчинялась — странно было чувствовать себя частью её заботы, но в то же время это успокаивало.

В замке всё чаще говорили о наследнике. Первое время двери его покоев оставались закрытыми, туда допускали лишь лекарей и нескольких доверенных слуг. Но теперь, когда худший жар схлынул, и жизнь в нём укрепилась, посетителям позволили входить.

— Сегодня мы пойдём к Ренару, — сказала Селин, будто решив за нас обеих. — Нужно проявить учтивость и оказать почтение.

Я кивнула, хотя сердце моё сжалось. Воспоминание о той ночи, о его криках, всё ещё жило во мне — и рядом с ним было моё собственное молчание после пережитого на дне королевской крови.

Мы пошли по коридорам, где воздух был прохладен и пропитан запахом лекарственных трав. Чем ближе к покоям Ренара, тем ощутимее становилось напряжение. Слуги и стражники оборачивались на нас, как будто в нашем приближении было что-то важное, почти торжественное.

Перед тяжёлой дверью Селин сжала мою ладонь.

— Не бойся, — сказала она тихо. — Мы вместе.

И мы вошли.

В покоях царил полумрак. Тяжёлые шторы были плотно задернуты — то ли чтобы щадить глаза принца после долгих дней лихорадки, то ли чтобы скрыть от посторонних взглядов его измученное лицо. Воздух был густ от запаха трав и настоев, смешанных с чем-то терпким, лекарственным.

Я невольно задержала дыхание, когда увидела его. Шрамы от шипастой короны ещё не затянулись, кожа вокруг была воспалена. Говорили, что, когда в те раны попали нечистоты, началось заражение, и он несколько дней метался между жаром и бредом. Но теперь болезнь отступила — и перед нами был совсем иной Ренар.

Он сидел на подушках, бледный, но с ясным взглядом. Усталость не ушла, но из него словно вытекла вся заносчивая дерзость. Когда он заговорил, голос его был тише и мягче, чем я когда-либо слышала.

— Селин, Тея… — он склонил голову чуть набок, почти почтительно. — Я рад вашему визиту. Простите, что вынужден встречать вас в таком виде.

Я невольно замерла. Эти слова звучали так чуждо, будто говорил не он. Селин тоже растерялась и, вместо привычной весёлой реплики, лишь кивнула.

И только тогда я заметила, что рядом с кроватью сидит Сайлас. Он держал в руках книгу и, должно быть, читал принцу, пока мы не вошли. И самое невероятное было в том, что, обращаясь к нему, Ренар тоже был мягок.

— Сайлас, друг мой, — сказал он, и голос не дрогнул в привычном высокомерии. — Благодарю тебя за компанию. Ты умеешь терпеть больные бредни лучше, чем я того заслуживаю. Отдохни пока, я побеседую с гостями…

Сайлас молча склонил голову, но в глазах его мелькнул блеск — то ли гордости, то ли удовольствия.

Я почувствовала, как пальцы Селин крепче сжали мою ладонь. Мы обе понимали — это перемена, которую никто не ожидал.

Я не могла отвести глаз от него.

Откуда эта мягкость? Была ли она настоящей? Или же страдания и жар сделали его на время другим, а когда тело окрепнет — вернётся прежний Ренар, язвительный, самодовольный, любящий причинять боль.

Селин же смотрела на него так, будто перед ней и впрямь был тот принц из песен, что она когда-то воображала. Её плечи расслабились, губы тронула улыбка, глаза заблестели — впервые за долгое время я видела в них настоящую надежду.

Она шагнула ближе, её голос дрогнул от тепла:

— Вы выглядите лучше, чем я ожидала. Лекари говорят, силы к вам возвращаются?

Принц кивнул и ответил что-то тихое, почти благодарное. Селин слушала, кивая, будто впитывала каждое слово.

— Тея, — вдруг сказала она, повернувшись ко мне, — я останусь с принцем, ты можешь быть свободна.

Я подчинилась, хоть и чувствовала, как сердце сжимается: она верила ему — а я нет.

Сайлас встал, молча вышел со мной, и дверь за нами закрылась. Несколько шагов тишины, и он заговорил, хмуро глядя в сторону:

— Он был очень плох. Несколько раз думали, что не доживёт до утра. А потом, когда жар спал, будто подменили. Ласковый, вежливый, благодарит за каждую мелочь.

Я посмотрела на него с ожиданием, но Сайлас лишь усмехнулся уголком губ.

— Не верь. Это ненадолго. Стоит ему встать на ноги — всё вернётся на круги своя. У таких, как он, доброта живёт только в болезни.

Его слова кольнули, потому что внутри я думала то же самое. Но почему-то мне стало тяжело от этой уверенности — будто мир в очередной раз доказывал, что перемены невозможны.

Сайлас вдруг остановился, оглянулся, убедившись, что коридор пуст. Его глаза блеснули странным светом — торжественным и опасным.

— Хочешь знать, зачем я уходил тогда, когда мы вернулись в замок?

Он сунул руку в карман потертой куртки и достал что-то маленькое, зажатое в платке. Развернул ткань — и в тусклом свете коридорных факелов я увидела то, от чего дыхание перехватило.

Кусочек человеческой плоти. Ноготь, обломанный, неровный, с тёмной запёкшейся кровью.

— Я нашёл его, — сказал он почти благоговейно. — В грязи, на площади. Он теперь у меня.

Он держал находку так, будто это был драгоценный камень, трофей, ради которого стоило рискнуть. В его лице было ликование — странное, тёмное, от которого у меня по коже побежали мурашки.

Я сжала ладони, чтобы скрыть дрожь. Что-то внутри меня воспротивилось — это было слишком. Слишком страшно, слишком близко к безумию. Я вспомнила, как когда-то сама стояла перед толпой, принимая боль, и меня прошиб холод: неужели и я теперь часть этого круга, где чужая мука становится святыней?

Но я ничего не сказала. Только кивнула, будто понимая, а сама отвела глаза, чтобы не видеть этот мрачный трофей.

— Что ты будешь с ним делать? — спросила я неуверенно.

Сайлас сжал находку в кулаке и поднял глаза на меня.

— Что делать? Ничего. Просто хранить. Это — доказательство, что они тоже могут падать. Что кровь течёт и у них.

Он чуть наклонился ко мне, и голос его стал почти шёпотом:

— Пусть это крошка, обломок, но для меня он дороже любого золота. Потому что он напоминает: они не боги. Принцы, короли, вельможи — у них есть плоть, которую можно разорвать. Ногти, которые ломаются. И я держу в руках символ того, что справедливость может коснуться даже их.

В его глазах блеснул фанатичный огонь, от которого у меня пересохло во рту.

— Мне говорили, что я должен терпеть, что страдания — это моя судьба, как сына изменника, — продолжил он, стиснув зубы. — Но нет. Этот кусочек — доказательство: боль не только для меня. Она для всех.

Он снова завернул находку в платок, осторожно, будто укладывал ребёнка спать, и спрятал в карман.

Я не могла понять, хочу ли я бежать от него или тянуться ближе. Его безумие пугало, но и завораживало. Он был человеком, которому сломали жизнь, но он ухитрялся сделать из обломков не руины, а крепость.

Я смотрела на него — и где-то внутри холодным клубком сворачивался страх. Это было безумие, в самом чистом виде. Кто ещё станет беречь кусок чужого тела, как святыню? Кто будет прижимать к сердцу доказательство чужой боли?

Но вместе с этим страхом во мне рождалось странное, почти болезненное уважение. Сайлас жил на краю — там, где другие давно бы сорвались в пропасть. Его сила не была спокойной или светлой, она была мрачной, как огонь, пожирающий всё вокруг. И всё же он выдерживал. Каждый день. Каждый удар. Он превращал свою боль в оружие, в броню, в память. А что заставляет меня быть сильной?

Я неосознанно сжала подвеску на шее в кулаке, чувствуя под пальцами холод фальшивого камня. Он был дешевым, пустым, как издевка. Ренар когда-то вложил в него насмешку, подарив мне вещь, которая должна была напоминать о моём месте — там, внизу. О том, что у меня нет права ни на роскошь, ни на гордость.

И всё же я не сняла его. Ни разу.

Иногда мне казалось, что этот камень — клеймо, метка моей уязвимости. Но чаще — напоминание. Я смотрела на него и думала: да, пусть это фальшь, пусть это подделка. Но если я продолжаю носить его, значит, я сильнее его насмешки. Значит, я беру чужую жестокость и превращаю её в свою силу, как Сайлас превращает боль в броню.

Подвеска стала чем-то большим, чем просто осколок унижения. Она была символом того, что я умею хранить свои раны, не пряча их, а позволяя им напоминать: я жива. Я выдержала. И если однажды я всё же сорвусь, то хотя бы буду знать — я дошла до предела сама, не позволив другим забрать у меня последнее.

Тогда эта мысль придавала мне сил. Но даже закалённый метал способен сломаться.

Дверь покоев тихо скрипнула, и в коридор вышла Селин.

Она была иной — будто осветлённой изнутри. Щёки тронули румянец, в глазах горел тот самый свет, который я помнила ещё в Морвейне, когда она мечтала о рыцарях и свадьбе.

— Он изменился, — прошептала она, словно боялась спугнуть чудо. — Я видела это. Он больше не тот. В его глазах нет гордыни, только благодарность. Столько боли он вынес… Это знак, Тея. Знак, что в нём есть добро.

Она говорила тихо, но с таким пылом, что я не осмелилась возразить.

Для неё это был не просто принц, не просто наследник. Это была вера — в то, что жестокость можно искупить страданием, что любовь сильнее всех ран.

И я знала: именно эта вера стала её оберегом.

Моим был камень.

Сайлас хранил ноготь.

А у Селин — её непоколебимая мечта.

И все они, такие разные, были нашими печатями, знаками того, что детство осталось позади.

Селин

Я думала, что кошмары останутся в Эларии. Когда мы вернулись домой, Морвейн встретил нас привычным шумом улиц, запахом пряного хлеба и звоном кузнецов, и казалось, что весь ужас — сон, который рассвет растворил в утреннем воздухе.

Мы снова сидели в саду по вечерам, и Тея держала меня за руку так, будто ничего не было. Я старалась улыбаться вместе с ней, верить, что всё позади. Иногда мне даже казалось, что мы никогда не покидали этих стен.

От принца Ренара приходили письма. Я прятала их под подушкой, перечитывала перед сном и делилась с Теей тем, что в них было светлого. Он писал, что изменился, что многое понял. Я верила. Хотела верить. Может, потому что так было легче дышать.

Время текло, мы взрослели. Нам теперь было по тринадцать лет. В зеркале отражалась девушка, которая всё меньше походила на ребёнка. Это пугало. Я ловила себя на том, что хочу остаться именно здесь — в Морвейне, рядом с Теей, в нашем доме, в наших привычных днях.

А потом пришла ночь, которая всё изменила.

Я проснулась от странного жара. Тело дрожало, будто в лихорадке, а на простыне расплылось темное пятно. Когда я коснулась его рукой и увидела красное — меня охватила паника.

— Тея… — мой голос дрожал, как у маленькой. — Тея, проснись!

Она открыла глаза, сонная и настороженная, а я уже задыхалась от ужаса.

— Я не хочу уезжать, — слова срывались сами, будто я признавалась в самом страшном. — Я не хочу покидать тебя… не хочу покидать наш дом…

Кровь на моих пальцах казалась предвестием чего-то, от чего нельзя убежать. Я смотрела на простыню, испачканную красным, и дрожь пробежала по всему телу. Это должно было быть естественным, обычным — то, что случается с каждой девушкой.

Но для меня это стало знаком: время пришло.

Теперь я — «готова». Готова к тому, ради чего меня бережно воспитывали, о чём шептались придворные, когда думали, что я не слышу.

Готова исполнить свой долг.

Я ясно поняла давно: это не я выбираю свою жизнь. За меня уже всё выбрали. Мой брак — печать на договоре, написанном кровью Морвейна. Я — гарантия, что наш флаг останется развеваться над башнями.

Я знала об этом задолго до того, как мне решились сказать прямо. Дети слышат больше, чем взрослые думают.

Я помню тот вечер: блестящий приём, музыка, тяжёлые шелка платьев. Я пряталась за колонной, скучая, и вдруг услышала слова.

— «…если Морвейн откажется, Элария сотрёт его с карты. Союз должен быть закреплён кровью…»

Я тогда не поняла всего, но ощутила угрозу.

Позже, моя наставница по этикету обронила фразу почти буднично, как о погоде: «Ваш брак, принцесса, — это гарантия мира. Великий дар вашему народу. Вы должны быть горды этой честью».

Какого мира? Взрослые обсуждали какой-то переворот. Слуги шушукались о надвигающейся войне. А затем я слышала, как советники обсуждали казнь пойманных изменников. И наше королевство тоже очернило себя в этой истории — я не знала подробностей, но эти события решили мою судьбу.

Слово «дар» застряло в моей голове, как осколок стекла.

Ведь это не я дарила что-то своей стране. Это мою жизнь дарили за неё.

И чем старше я становилась, тем яснее понимала: выхода нет.

Я — залог.

Я — подпись под договором, которого никогда не держала в руках.

Сколько раз я убеждала себя, что это может быть не так пугающие…

Сначала я боялась неизвестности.

Я не знала, кто станет моим мужем. Что если он стар, уродлив, жесток? Что если он будет смотреть на меня, как на пустое место?

Я не раз плакала ночами, шепча в подушку: «Пусть он хотя бы будет добрым».

И вот однажды в Морвейн пришёл подарок из Эларии. Тонкая шкатулка из тёмного дерева, внутри — портрет.

Белокурый ангел, с ясными глазами и улыбкой, в которой было всё — свет, тепло, обещание.

Я помню, как сердце сжалось — и впервые вместо страха пришла надежда.

Может быть, судьба всё же не так жестока? Может, я смогу любить его? Может, это прекрасное стечение обстоятельств, что союз двух стран скрепится не только кровью, но и счастьем?

Я носила этот портрет с собой. Смотрела на него, засыпая. Влюбилась в образ, в мечту, в мальчика из краски и холста.

Я построила вокруг него свою надежду, свой спасительный мираж.

Но в Эларии мираж рухнул.

Красивый мальчик оказался настоящим — слишком настоящим. Его улыбка была жестокой, глаза — холодными.

Я видела, как легко он причиняет боль. Как в его жестах есть власть, но нет ни капли милосердия.

Я хотела убедить себя, что это только маска, что внутри он другой, что когда-нибудь я увижу того ангела с портрета.

Но чем больше я смотрела — тем яснее понимала: ангела не существует. Есть только принц, от которого дрожит не сердце, а руки.

И затем я начала мечтать о чуде. Может, Ренар изменится и в его сердце найдётся место для нежности?

Я вспоминала его письма — такие вежливые, облечённые в слова, которые хотелось принять за заботу. И почти верила.

Но я помнила его глаза в тот день. Помнила крики на площади, кровь Сайласа в подземелье и холодную усмешку принца.

Я хотела верить, что Элария — страна чудес, в которой ждёт светлое будущее.

Но чем больше я узнавала её принца, тем сильнее понимала: там меня ждёт не сказка, а клетка.

Я не рассказывала этого Тее. Не могла.

Она и так несла мою боль на своих плечах, словно это её собственная ноша. Если бы я поделилась, если бы выложила ей всю правду — я бы раздавила её. Поэтому я молчала. С улыбкой слушала её утешения. Позволяла себе мечтать рядом с ней, но всегда — только наполовину.

И вот теперь, лёжа в нашей постели, сжимая в руках край одеяла, я понимала: детство закончилось не в тот день на площади. Оно закончилось сегодня.

— Не говори никому, — я умоляла, цепляясь за её ладонь, словно за спасение. — Обещай, Тея. Обещай!

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, сонными и всё ещё детскими, и, наверное, не понимала, чего я так боюсь. Для неё кровь была просто кровью, случайностью, моментом, который можно разделить.

Для меня — печатью, которую нельзя сорвать.

— Хорошо, — наконец шепнула она, кивая. — Я обещаю.

И тогда мы встали. Босые, дрожащие, среди ночи. Я сжимала окровавленную сорочку, а Тея — простыню, стараясь держать подальше от света свечи. Мы крались по коридорам, словно воры, чтобы добраться до колодца во дворе.

Холодная вода кусала руки, ткань упрямо не хотела становиться чистой. Я тёрла до боли в пальцах, пока кожа не стала красной, и всё повторяла про себя: никто не узнает, никто не узнает…

Тея пыталась улыбаться, как всегда, когда я была на грани. Она брызгала водой на меня, шептала шутки, но я не могла смеяться.

Её лёгкость только сильнее подчеркивала мою тяжесть.

— Ты же понимаешь, — вырвалось у меня, — что, если они узнают… всё изменится.

Она нахмурилась.

— Разве это плохо? Ты же взрослеешь. Это естественно.

Естественно. Я едва не рассмеялась сквозь слёзы.

Она не понимала. Не могла.

Когда мы вернулись в комнату, простыня и сорочка были ещё влажными, но пятна почти исчезли. Я упала в постель и вцепилась в руку Теи, будто если отпущу — исчезну сама.

— Не отпускай меня, — прошептала я.

— Никогда, — ответила она так уверенно, что на миг я почти поверила.

Но внутри я знала: ничьи руки не удержат меня от того пути, на который меня уже обрекли.

***

Утро оказалось пыткой. Тело будто стало чужим: живот ныл, грудь тянуло, и каждая складка одежды раздражала, словно жёсткая шероховатая ткань. Я стояла перед зеркалом, пока служанка привычно стягивала мою талию в корсет.

Я взглянула на отражение — и оно испугало меня.

Вчера я всё ещё видела девочку. Сегодня — в отражении смотрела кто-то другой. Линии тела смягчились, бедра обозначились, ключицы уже не так резко торчали, как прежде. Грудь чуть заметнее приподнимала ткань сорочки. Я менялась. Я менялась уже давно, но почему-то заметила это только сейчас.

— Потерпите, ваше высочество, — сказала служанка, натягивая шнуры, и я стиснула зубы, чувствуя, как ребра сжимаются.

Я украдкой бросила взгляд на Тею. Она стояла рядом, пока ей примеряли новое платье, и я впервые так ясно увидела её — не подругу, не ребёнка, а юную девушку. Её формы были мягче, круглее. Ткань облегала бёдра так, как мои ещё не могла. Корсаж натягивался на её груди, и портниха каждый раз брала чуть больше ткани, чем для меня.

Я вдруг ощутила укол — не злобы, не настоящей зависти, но чего-то близкого. Она красивее. Женственнее. Та, на кого оглянутся мужчины.

А я? Я — просто залог договора.

Тея улыбалась в отражение, смущённая вниманием портнихи, и эта улыбка делала её ещё привлекательнее. Я смотрела на неё и думала, что рядом с ней мой силуэт кажется хрупким, почти угловатым.

И тогда впервые закрался страх: что будет, если он — мой будущий муж — тоже увидит эту разницу? Что если он решит, что ему досталась не та, кого стоило хотеть?

Я опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Снова взглянула в зеркало — на нас обеих. Мы были похожи: один цвет волос, схожие, почти идентичные черты лица. Мы часто слышали, что нас можно принять за сестёр. Но чем дольше я смотрела, тем яснее видела различие.

У Теи тело будто знало, что делать само: округлые бёдра, мягкая линия талии, грудь, на которую ложилась ткань платья, словно подчеркивая её. Даже походка её изменилась — более плавная, уверенная.

А я… я всё ещё казалась себе девочкой, только в слишком сложных нарядах. Мои формы намечались, но они были угловатыми, незавершёнными. Всё казалось каким-то неловким, как у куклы, у которой мастер не дорисовал детали.

Почему? Мы ведь одинаковые, почти зеркальные. Почему её тело расцветает, а моё будто ещё спит?

Я крепко вцепилась пальцами в туалетный столик, чувствуя, как стягивает корсет.

Но ведь я принцесса.

Моё место выше. Моя ценность — в крови, в имени, в том, что я наследница. Мужчины будут смотреть не на фигуру, а на корону. Разве не так?

Я пыталась убедить себя, но в груди было пусто, словно сама я не верила своим мыслям.

И всё же я повторила про себя снова: Я ещё расту. Всё изменится. Придёт время — и моё тело тоже станет женственным. Я не хуже неё. Просто… это придёт позже.

Я выдохнула, будто ставила точку в споре сама с собой. Но отражение в зеркале не соглашалось.

Каждое утро у меня было своё обязательство, о котором Тея не знала.

Она думала, что я ухожу прогуляться в сад или задерживаюсь у наставников. Но на самом деле я шла туда, где воздух всегда был холоднее, чем в любой другой части дворца.

В покои матери.

Для посторонних это выглядело как проявление дочерней заботы — принцесса навещает королеву, приносит ей радость присутствием. Но сама я знала: это не визит, а отчёт.

Королева сидела у окна, прямая, как статуя. Её волосы, собранные в тяжёлый узел, отливали серебром, глаза — такие же холодные, как поверхность зимнего озера.

Я входила, опускалась в реверансе и ждала, пока она меня окинет взглядом. Она всегда начинала с молчания. В эти минуты я чувствовала, как сердце стучит громче обычного, словно боится, что она его услышит.

Потом начинались вопросы:

— Как прошёл вчерашний урок?

— Что ты читала перед сном?

— Что сказала наставница по танцам?

Я отвечала коротко, стараясь не упустить деталей.

А затем наступал момент, которого я боялась больше всего. Её взгляд медленно скользил по моему телу. Она могла придвинуться ближе, коснуться пальцами моей руки или подбородка, оценить осанку, длину ногтей, состояние кожи. Иногда велела повернуться боком, чтобы убедиться, что платье сидит правильно.

— Ты растёшь, — сказала она однажды, почти без выражения. — Но медленнее, чем хотелось бы. Тебе следует уделять больше внимания питанию. И меньше сладкого.

Я кивала, хотя сладости мы с Теей ели только тайком, по кусочку пирога, украдкой принесённому служанкой.

После её замечаний мне казалось, что моё тело принадлежит не мне, а ей. Что оно — не я, а какой-то проект, который она тщательно курирует ради будущего договора.

Когда аудиенция подходила к концу, я вновь кланялась и уходила. За дверью мне приходилось задерживаться на миг, чтобы глубоко вдохнуть, вернуть себе ощущение свободы.

Тея всегда встречала меня с улыбкой, тянула за руку в сад или в библиотеку. Она не знала, что утро я начинаю не с неё, а с холодного взгляда королевы, который долго не отпускал меня, даже если я старалась забыть.

И сегодняшнего дня я боялась особенно сильно.

Я шла по коридору к покоям королевы, стараясь идти медленно и ровно, будто всё внутри меня не дрожит. Но с каждым шагом сердце билось всё быстрее, и я боялась, что этот стук услышат даже каменные стены.

Двери распахнулись, и я вошла в знакомый холод.

Мать сидела у окна, в её руках поблёскивала тонкая вышивка, которую она едва касалась, словно играя с ней, а не работая. Её взгляд был так же бесстрастен, как всегда.

— Ты снова пришла, — произнесла она без тени улыбки.

Я опустилась в реверансе, как требовалось, и замерла, ожидая вопросов.

Но сегодня они начались иначе.

— У тебя ещё не началась кровь? — голос её прозвучал спокойно, почти равнодушно, но слова будто разрезали воздух. — Мне исполнилось одиннадцать, когда началась.

Я застыла. Ответ застрял в горле, и я не знала, что сказать.

— Нет, матушка, ещё нет… — я едва выдавила из себя эту ложь, стараясь звучать буднично.

Она медленно отложила вышивку.

— Ты недостаточно стараешься, Селин. Ты должна быть усерднее. Твоё тело — не игрушка. Если ты не будешь дисциплинирована, не будешь работать над собой, ты подведёшь не только меня, но и всё королевство.

Я кивнула, чувствуя, как щёки наливаются жаром.

Королева поднялась. В её движениях не было спешки, но я чувствовала в них силу.

— Принц Ренар… — Она произнесла это имя так, будто проверяла, как оно звучит в воздухе. — В Эларии интересуются твоим здоровьем. Они ждут, когда ты станешь способной подарить наследника. Но пока складывается впечатление, что им подсунули… — она задержала взгляд на мне, и я впервые увидела в её глазах не холод, а жёсткую насмешку. — Бракованный товар.

Я задохнулась, будто эти слова ударили в грудь.

— Ты не имеешь права меня разочаровать, — её голос сорвался, впервые в нём появилась ярость. — Не смей!

Я отступила на шаг, но не осмелилась поднять глаза.

Тишина. Долгая и тяжёлая.

Потом она снова села, взяла в руки вышивку, будто ничего не произошло.

— Ступай, — сказала спокойно, словно и не было ни упрёков, ни крика. — Нет сил на тебя смотреть.

Я низко поклонилась и вышла, чувствуя, как ноги дрожат под платьем. Дверь закрылась за моей спиной, но слова «бракованный товар» ещё долго звенели в ушах.

Я вернулась в покои, где Тея уже сидела за столом. Перед ней дымился кувшин с молоком и тарелка с медовыми лепёшками. Она улыбнулась, увидев меня, и потянулась разделить завтрак, но у меня внутри всё сжалось. От одного запаха еды меня затошнило.

— Ты опоздала, — сказала она мягко, — я уж думала, что ты опять задержалась у учителей.

Я присела рядом и попробовала взять кусочек лепёшки, но пальцы дрожали, и есть совсем не хотелось. Слова матери, тяжёлые, как камни, всё ещё гремели у меня в голове. «Бракованный товар».

— Селин? — Тея нахмурилась, вглядываясь в моё лицо. — С тобой что-то не так. Ты бледная…

Я улыбнулась как могла.

— Просто плохо спала, — ответила тихо. — Сама понимаешь…

Она кивнула и больше не стала спрашивать. Положила мне на тарелку кусочек лепёшки, как будто от еды я обязательно почувствую себя лучше.

А я смотрела на неё и думала: как же легко было бы рассказать всё прямо сейчас. Сказать, что мать видит во мне не дочь, а товар. Что меня боятся признать недостаточно хорошей даже для сделки, которая уже решена. Что во мне ищут изъян, как в лошади на продажу, и что из-за этого я сама чувствую себя не человеком…

Я хотела выложить это всё ей в ладони, пусть бы она тоже понесла часть этого груза. Но я знала — Тея и так несёт слишком много. Она покрывает меня, помогает скрывать тайну моей начавшейся крови, рискует, когда молчит заодно со мной.

Если я скажу ещё и это — я раздавлю её.

Поэтому я только кивнула и сделала вид, что откусываю кусочек.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Просто устала.

Но внутри я чувствовала: всё совсем не хорошо.

Слуги отнесли тарелки, и коридор опять наполнился привычным шумом — шаги, приглушённые голоса, где-то далёкий звон посуды. Тея осталась сидеть напротив меня, глаза её были серьёзны.

— Селин, — сказала она тихо, — я вижу, что тебе плохо. Не пытайся притворяться.

Я отняла руку от лепёшки и долго смотрела на её лицо. В нём не было ни насмешки, ни любопытства — только забота, и из-за этой простой заботы мне стало ещё хуже. Я не могла рассказать ей всего. Но высказать хоть часть — не удержать внутри — казалось сейчас единственным возможным вариантом.

— Мы порвали одну из простыней, — выдавила я наконец. — На тряпочки.

Её лицо изменилось лишь на миг — напряжение, потом понимание.

— И? — шепотом.

— Рано или поздно кто-то заметит, — продолжила я. — Служанки меняют бельё, они смотрят так внимательно… А если кто-то донесет королеве? Или кто-то из тех, кто убирает? Мы не можем просто выбросить окровавленные тряпки в грязное белье и забыть.

Тея подняла бровь. Её голос стал жёстче:

— Мы не можем хранить это в сундуках, Селин. Нам нужно их сжечь.

Я хотела возразить — что огонь привлечет внимание, что это опасно, что дым, что возле плиты всегда кто-то есть — но сама мысль о пламени выглядела теперь как освобождение.

— Ночью? — спросила Тея. — Когда все спят?

— Ночью, — подтвердила я. — На кухне. Там всегда есть очаг. Мы проберёмся тихо, положим тряпки в огонь и убежим.

Она кивнула, и в её глазах мелькнул тот лукавый огонёк, который всегда появлялся перед нашими небольшими детскими проказами. Но теперь он не был детским: в нём ощущалась решимость.

— Хорошо. Сегодня вечером, —сказала Тея и взяла мою руку. — Я с тобой.

***

День полз медленно. Мне хотелось прикрыться одеялом и не выходить из комнаты, но каждое движение вызывало боль: живот тянул, грудь ныла. Мать ждала завтра отчёта, уроки продолжались, но в голове маячила мысль о ночи. Ночь как экзамен. Ночь, где мы сами решим, кем хотим быть — детьми, зависимыми от воли других, или теми, кто умеет прятать раны и не давать им выдать наши страхи.

Вечером, когда во дворце стихли разговоры и по коридорам пронёсся тот едва уловимый шёпот — «спать», — мы встали. Тея наклонилась, проверила, не видна ли кровь на нательной сорочке, затем сложила в маленькую связку — то, что должно было выглядеть как платки для лица — и передала мне. Я прижала их к груди, и они пахли кровью и теплом от моего тела, как будто имели право на жизнь.

Мы спустились по лестнице для слуг. Тени растянулись длинными языками по камню, и в каждом звуке коридора мне слышалось возможное раскрытие нашего присутствия: шаг стражника, храп у дверей, скрип петли. Тея тянула меня за руку так, будто боялась отпустить — и я не сопротивлялась. Это было нелепо и одновременно правильно: держаться вместе, когда весь мир хочет тебя разорвать.

Кухня была ещё тёплая от дневного напряжения: на стойках лежали чаши, мешки с мукой, в воздухе бродил шампиньонный запах. Очаг горел, кипятя огромные кастрюли. Никаких прислуги, все, по всей видимости, уже спали. Мы подошли тихо, как две тени.

Я развернула сверток и сгребла тряпки в охапку, осторожно приблизившись к пламени. Тея осторожно отвела меня от огня.

— Может лучше я? Чтобы ты не обожглась.

Я помедлила, но всё же отдала ей свёрток. Она одним махом ловко бросила все в огонь. Пламя заерзало и послушно взяло то, что ему дали. В тот миг всё вокруг как бы вспыхнуло вместе с тканью: мои страхи, стыд, презрение матери, все её слова «бракованный товар», — и вдруг это начало сгорать, превращаться в дым и угли. Я почувствовала, как в груди остыло что-то щемящее и тянущее, и впервые за этот день испытала слабую, почти виноватую легкость.

Мы стояли и смотрели, как огонь прихлёбывает края, как ткань сморщивается и горит. В пламени мерцали тени наших лиц; Тея была рядом, и её профиль казался мне хрупким и твёрдым одновременно. В этот момент я поняла: мы совершили маленький бунт и теперь уже не могли вернуться. Тот факт, что мы сожгли не только ткань, но и свидетельство чужого надзора, связал нас крепче любой клятвы.

— Ну вот и все, — прошептала Тея.

Мы молча вытерли руки, поворошили пепел кочергой, чтобы он смешался с прочим и пробрались обратно по лестнице, чувствуя, как душа дворца всё ещё спит, не зная, что две девочки едва не нарушили его покой ради сохранения тайны.

В постели я лежала и прислушивалась к своему дыханию. Рядом Тея сопела ровно, как дитя. Где-то глубоко во мне горел ещё маленький уголёк — не тот, что сжигал тряпки, а тот, что согревал решимость. Я впервые ощутила себя взрослее; не потому, что знала ответы, а потому что умела прятать вопросы.

Когда-то они узнают обо всем, но не сегодня. Сегодня я принадлежу себе…