Девочка контролёра. Право на любовь

ЛИНА

– Прошу всех встать. Суд идет. Председательствует его честь судья Вайнер Шот, – монотонно, напоминая робота, вещает секретарь. А в это время старичок лет семидесяти шустрой походкой пересекает зал и занимает полагающееся ему место судьи. – Слушается дело «Штат Айваго против Сильвера Багза и Гаррудо Багза». Ответчикам вменяется в вину организация, создание и осуществление деятельности подпольного клуба, в котором удерживались против воли и подвергались насилию более десятка молодых девушек в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет.

– Одиннадцать секс-рабынь, одиннадцать беззащитных девушек, над которыми издевались настолько жестоко и изощренно, что даже спустя несколько месяцев ни одна не смогла вернуться к нормальной жизни. Трое стали постоянными клиентками психоневрологического диспенсера, а две дурочки покончили жизнь самоубийством, – шепчу себе под нос, с ненавистью взирая на двух мерзавцев, развалившихся королями на скамье подсудимых.

Эти нелюди сидят и смотрят на окружающих так расслабленно, надменно и самодовольно, будто весь ужас, о котором уже второй месяц вещает обвинитель, озвучивается на иностранном языке и не имеет к ним никакого отношения.

– Твари, – сжимаю кулаки, мысленно четвертуя сначала одного, а потом второго. – Ну ничего, найдется и на вас управа, упыри проклятые. Ужом извернусь, но все силы положу чтобы ответили по закону.

– Лина, успокойся, – Джастина Кук, сорокадвухлетняя кареглазая мулатка с пышной шапкой черных кудрявых волос, с которой мы сдружились за два месяца слушаний, кладет свою ладонь поверх моих заледенелых пальцев, отогревая и заставляя их разжаться. – Они ответят, по-другому и быть не может. Мы же уже приняли решение. А через пару дней, как судья даст команду, его озвучим и отправим козлов за решетку. Поверь, какая бы надежная «крыша» у них не была, поплачутся сволочи горькими слезами. Насильников не любят нигде, даже на зоне. И учат их там так показательно, что те запоминают об этом на долгую память.

– Тихо, девочки, не мешайте нашему обвинителю вести допрос последних свидетелей, – склонившись и прикрыв рот ладонью, шикает Марко Милс, смешной тридцатитрехлетний пузан с совершенно лысой головой, но густой бородой ярко-рыжего цвета.

– Прости, – поворачиваюсь к нему, произнося извинения одними губами.

Все мы, я, Джастина, Марко и еще пятеро человек, являемся присяжными заседателями в судебном процессе против братьев Багз и по несколько раз в неделю приходим сюда, в зал суда, чтобы слушать, анализировать, изучать все детали дела, а в конце процесса озвучить общее для всех восьмерых решение: виновны или нет.

Конечно, виновны.

Тут нет никаких сомнений.

И я планомерно и целенаправленно подвожу каждого присяжного к этой мысли, делая акцент при обсуждениях на доказательную базу обвинителя, на фотографии измученных девчонок, на улики, ясно подтверждающие их жуткие деяния.

И всё это не потому, что я такая поборница морали и дую на воду, ведь слова защиты звучат очень убедительно и красиво, а многочисленные свидетели в пух и прах ежедневно разбивают многие факты обвинения. И это легко вводит некоторых из моих коллег в раздумья: а на самом ли деле виноваты двое молодых и красивых мужчин, которым совершенно не нужно прилагать усилий, чтобы очаровывать женщин? Или это происки феминисток, решивших обвинить их ложно, так, чтобы те обратили на них внимание?

Вот только они виноваты.

Ви-но-ва-ты!

Я знаю наверняка, хоть и не могу ни одной живой душе признаться в этом. Иначе меня с позором выкинут из присяжных заседателей, впаяв обвинение в сокрытии личных данных, ведь родственники не имеют права участвовать в таких слушаниях.

Суд должен быть независимым, честным и непредвзятым. Стерильным, чтоб его, на эмоции и чувства.

А я повержена этим самым эмоциям.

Я киплю.

Я ненавижу.

Я презираю.

Я мечтаю сделать с этими холеными извергами всё то, что они проворачивали, издеваясь над слабыми, беззащитными девочками.

Я мечтаю сплясать на их могилах.

У меня есть на это право, пусть я и присвоила его себе самолично. А все потому, что моя сводная младшая сестренка их опознала. Сразу и наверняка. Без всяких «мне кажется» и «они похожи».

Четко и мгновенно. Но, к сожалению, показаний дать не успела.

Она оказалась одной из тех двоих слабовольных девчонок, которые… сдались. Сломались. Не смогли пережить моральную травлю, насилие и унижения.

И покинули этот мир, посчитав смерть – лучшим выходом. Дурочки. Какие же они дурочки. Ведь всё и всегда можно решить, исправить, забыть, заменить, пока ты жив. А вот в ином случае уже без вариантов.

Моя сестренка, Ждана Санти, не захотела бороться. Слишком чистая, слишком правильная, слишком нежная и ранимая для нашего жестокого мира, вырвавшись из мерзких лап насильников, она выбрала путь слабых. Однако, пока находилась во вменяемом состоянии, успела рассказать достаточно. Да еще такое, от чего волосы на голове дыбом встали, а по коже ледяные мурашки побежали. А именно то, что почему-то до сих пор, спустя два месяца, еще не выносится на прилюдное обсуждение, а умалчивается, как несущественное.

Но я-то знаю.

Багзы создали свой клуб не столько для себя и таких же озабоченных как они дураков-людей, сколько для двуликих, любящих развлекаться время от времени с человеческими самками. Ждана была тому свидетелем. В один из вечеров она видела оборотней, отбиравших себе невольниц для частной закрытой вечеринки. И эти девочки назад уже не вернулись. Как весело про них сказали охранники, избивавшие девчонок из-за любой провинности: «Самое лучшее мясо пропало».

Чтобы не сильно привлекать внимание своим не совсем подобающим видом, точнее, чтобы поменьше демонстрировать всю ненависть и презрение к тварям, которых сложно называть людьми, отворачиваюсь и принимаюсь рассматривать убогое помещение.

До чего же глупой и наивной я была еще пару месяцев назад, когда считала, что зал судебного заседания очень похож на театр: обвинитель гордо и высокопарно, размахивая руками, толкает речь, адвокат стирает платочком пот и блещет красноречием, само дело рассматривают всего за час, а в конце судья стучит молоточком.

Ведь именно так инфосети и преподносят этот процесс в фильмах и судебных телешоу. На самом же деле настоящее заседание сильно отличается от киношного и не в лучшую сторону. Вместо помпезного большого зала, в котором хватает места всем желающим, пятиметровых потолков и мозаики на стенах, узкие коридоры, маленькое помещение с плохо открывающимися окнами, покрашенными зеленой масляной краской стенами, а из мебели – пять парт, сильно напоминающих школьные.

Судья же среди нас выделяется лишь мантией. И молоточек у него лежит не для дела, а лишь как элемент декора.

Обвинитель читает речь по бумажке, а скорее монотонно бубнит ее себе под нос, но и адвокатам Багзов долго и не по делу рассуждать не дают, хотя те все же как-то умудряются играть на публику.

И тягомотина, тягомотина, тягомотина.

– Объявляется перерыв, слушание продолжится в шестнадцать ноль-ноль, – радует секретарь хорошей новостью спустя несколько часов.

И практически все присутствующие облегченно выдыхают в едином порыве.

– Слава всевышнему, теперь можно и перекусить, – потягиваясь, улыбается Марко. – Предлагаю всем пойти в кафе за углом.

– У меня с собой бутерброды, – отказывается Вакиса Симон, и к ней тут же присоединяется Митра Маркус, тряся термосом.

Эти две дородные матроны под пятьдесят единственные, кто до сих пор сомневается в виновности Багсов и взирают на обвиняемых как на восьмое чудо света.

– У меня дела на почте, – отрицательно качает головой мадам Силантия, прима театра на Большом Холме, – так что я полетела, чтобы вовремя вернуться.

Оставшиеся двое мужчин, зубной техник Судрев и прораб на стройке Чулаев, тоже решают скоротать время за игрой в домино.

Потому в кафе мы отправляемся втроём.

ЛИНА

– Опять будете свои молочные коктейли? Ты клубничный, – смотрит на меня Марко, затем переводит взгляд на Джастину, – а ты банановый?

– Да, – киваем, слаженно улыбнувшись и переглянувшись с Кук.

Кафе «У мамы Валии» мы с ребятами приглядели в первый же день знакомства, когда поняли, что судебные заседания будут не быстрыми и интересными, а медленными, утомительными и безумно заунывными. А стоило пару раз отведать свежей, действительно вкусной, а не резиновой выпечки, приготовленной хозяйкой заведения, съесть по тарелочке наваристой солянки и выпить вкуснейших молочных напитков с добавлением мороженого, как решение: больше ничего другого не искать, приняли единогласно.

Тем более, и по финансам оказалось очень бюджетненько, учитывая, что это деловой центр города, и цены в заведениях общественного питания тут кусаются практически всегда.

– А еще чего? Опять солянку и круассаны с шоколадом? Или, может, что-то новенькое? Я угощаю, так что не стесняйтесь, девочки.

– По какому поводу такая щедрость? Банк ограбил? – хмыкает Джастина, снимая и аккуратно укладывая плащ на перекладину.

– Нет, конечно. Еще варианты, – не собираясь быстро сдаваться, хитро улыбается Милс.

Он расстегивает пиджак и чуть поддергивает рукава пиджака в локтях, оголяя запястья. Затем ныряет рукой во внутренний карман и вытаскивает из него квадратный довольно пухлый портмоне. Опускает его под стол, кивает нам, чтобы подошли поближе, и слегка раскрывает, показывая плотную стопку крупных банкнот.

– Не может быть, – ахаю, прикрывая рот ладонью и округляя глаза, – неужели ты взял тот странный заказ от тайного заказчика, про который говорил две недели назад?

– Взял, выполнил, сдал и получил гонорар! – растягивает в широкой улыбке губы Марко, отчего его рыжая борода приходит в движение.

– Ну ты – смельчак, – качаю головой, плюхаясь попой на соседний стул, – и что, так и не видел, для кого делал работу? И даже не захотел пробить с твоими-то возможностями?

– Не-а, – чуть понизив голос, сознается мужчина, – меня сразу предупредили, если не стану любопытничать, получу еще двадцатку сверху.

– Красавчик! – хвалю мужчину и спешу пожать ему руку.

Милс, как я узнала, подольше пообщавшись с парнем, оказался программистом в IT-компании. Это по официальной версии. А вот по неофициальной, которую он нам озвучил, когда мы как-то почти до ночи проторчали в суде, а потом пошли отметить это дело в кафе бокальчиком полусухого, еще и каким-то суперкрутым хакером, при желании умеющим легко или почти легко вскрывать самые сложные секретные механизмы и базы данных.

– Ну так что, красотки, давайте я сделаю заказ сам? Доверитесь профессионалу и завсегдатаю общепита, умеющему готовить исключительно одну яичницу? – стреляет Марко хитрым взглядом в сторону Джастины, в очередной раз подтверждая мои догадки, что этот весельчак неравнодушен к смуглокожей пышечке.

– А давай, – переглянувшись со мной, дает добро Кук, отправляя Милса к стойке.

Я же встаю со стула, чтобы стянуть с себя длинный трикотажный кардиган крупной вязки. Наконец-то мне становится тепло и даже как-то непривычно и словно по-семейному уютно в этом небольшом, но очень милом заведении, где на столах лежат бело-красные клетчатые скатерти, стоят вазочки с цветами, салфетницы и солонки, на стенах висят симпатичные натюрморты, нарисованные явно от руки и с большой любовью, а при входе встречает радушный персонал, улыбаясь и приветствуя, как своих родных.

Не знаю, то ли на мне так сказалось всё произошедшее со сводной сестренкой, а ее последующий необдуманный шаг напрочь расшатал нервную систему, то ли все же довела ужасная погода, но я не прекращаю мерзнуть, как бы тепло не одевалась.

Меня то и дело знобит и сотрясает, как в лихорадке.

На улице всего лишь конец первого месяца осени, а чудится холод такой, что хочется уже достать зимние вещи. Да и сильные ветра с частыми дождями не добавляют радости, как и солнце, то и дело спешащее спрятаться за тучами.

Город, такой живой, веселый и радостный по весне, теперь напоминает серый унылый муравейник. И лишь по ночам, когда всю серость скрывает сумрак, а вокруг зажигаются тысячи и тысячи разноцветных огней иллюминации, а из приоткрытых дверей ресторанов, клубов и кафе раздается веселая музыка, становится немного симпатичнее. Хотя я все больше чувствую себя в нем одинокой и никому ненужной, потерявшейся и заблудившейся щепкой в океане.

Пожалуй, единственное, что не дает окончательно угаснуть и потонуть в жалости к себе, это горячее желание отомстить убийцам сестры, да дружеское общение с Кук и Милсом.

– Так, надо, пожалуй, Зулечке позвонить, – взмахивает рукой Джастина, имея в виду свою десятилетнюю дочку, которая получила травму при рождении и осталась инвалидом из-за халатности акушерок, неправильно принявших роды.

– Привет ей от меня передавай, – киваю с улыбкой и поднимаюсь, чтобы пойти помыть руки. – Я скоро, – показываю глазами в сторону санблока.

– Конечно, – соглашается приятельница и мгновенно пропадает для всего мира, услышав голос родного ребенка.

Не признаюсь даже себе, но по-доброму завидую Джастине, потому что у нее есть с кем разделить тепло души, о ком заботиться, есть тот, кто любит ее, к кому она бежит домой, сверкая пятками, кого балует вкусными завтраками, и кто дарит ей волшебство улыбки.

Кук – вообще молодец, она – боец, пример настоящей сильной женщины, не опустившей руки, когда судьба дала ей тяжелейшее испытание болезнью дочери. Она справилась, пережила годы, когда они вдвоем с Зулей, не имея ни одного родственника, перебирались из одной клиники в другую, надеясь на поправку, и даже смогла финансово встать на ноги, устроившись удаленным редактором в небольшой только развивающийся журнал, который за несколько лет шикарно раскрутился и стал очень популярным изданием.

За своими мыслями успеваю посетить санузел и вымыть руки, а когда выхожу в коридор, сама не понимаю, как в кого-то врезаюсь. Точнее, это меня чуть ли не сносят с ног, проносясь мимо.

– Извините, – пищу, испуганно прижимая руки к груди, где заполошно стучит сердце, и оборачиваюсь вслед высокому мужчине в длинном темно-сером плаще.

Удивляет не столько его бескультурье и то, что меня и мои слова попросту проигнорировали, сколько факт, что он направляется не к центральной двери, через которую в кафе попадают все посетители, а в сторону черного хода, куда бегают на перекур официантки.

– Хам, – выдаю в след грубияну, а потом прищуриваюсь и внимательнее рассматриваю исчезающую в дверях широкую спину.

Меня не покидает уверенность, что я знаю этого человека или точно где-то видела.

Вот только кто он и откуда, никак не могу сообразить.

Ладно, мысленно отмахиваюсь и возвращаюсь за столик к друзьям.

Если что-то важное, всплывет в памяти, когда переключусь на что-то иное, как очень часто и происходит.

– О, Лина, вы с Марко на пару что ли руки мыли? – хихикает Джастина, переводя взгляд с меня на Милса, усаживающегося за стол и смотрящего на меня чуть напряженно.

– Нет, – мотаю головой. – Мы не виделись, но вот один ненормальный чуть меня с ног в коридоре не снес. И даже не извинился, поросенок. Странный, конечно, тип.

– Да забудь, – отмахивается Марко, кивая на официантку с полным подносом, что направляется в нашу сторону, – смотрите лучше, каких я вам вкусностей заказал. Пальчики оближете.

– Уверена, что так и будет, – согласно кивает Джастина, потирая ладошки. – Я голодная до жути. А тут так классно готовят, у-мм.

– Кстати, я твоей кнопке заказал шоколадные маффины с собой на вынос, принесут, когда будем уходить.

Смотрю на приятелей, и проблемы с печалями будто немного отступают, потому что вот она жизнь. Она не закончилась, а продолжается. Люди флиртуют, ухаживают, переглядываются, влюбляются.

За черной полосой обязательно придет белая. У всех.

И у меня тоже. Особенно, когда судья вынесет приговор.

– Кстати, девчонки, я вам скажу одну убойную тайну, но только по секрету, так что, тс-сс! – жестом показав, что стоит придвинуться ближе и слушать внимательно, сообщает нам Марко, когда мы допиваем напитки и отодвигаем посуду, собираясь уходить.

– Ух-ты, секреты? Обожаю их, – потирает ладошки Джастина.

А я не очень, что-то в последнее время они все боком выходят, комментирую про себя, но ближе подсаживаюсь.

Любопытство – порок, но его никто не отменял.

– В общем, тут такое дело… Я, когда над последним делом работал, еще кое-куда попутно залез и нашел такое… скажу одно, девчонки, эти уроды, в процессе над которыми мы с вами участвуем, они – реальные монстры и их место не в тюрьме, а на виселице.

– Это ты о чем? – выдыхаю придушенно.

Неужели он нашел то, о чем говорила сестренка? И про участие двуликих есть какая-то информация?

– О том, что эти Багзы – всего лишь мелкие пешки по сравнению с теми, кто на самом деле имеет ко всему отношение.

– Значит, дело замнут? – кривлюсь, приходя в ужас. – Оборотни не дадут ему хода, явно откупятся и что-нибудь придумают.

– А причем здесь оборотни? – удивленно распахивает глаза Джастина, да и Марко смотрит очень схоже с ней.

Вот дьявол!

Кажется, я ляпнула не то, о чем хотел рассказать наш приятель.

– Я была уверена, что ты говоришь про них, – пожимаю плечами, разыгрывая недоумение, глядя на Милса. – А разве нет?

Простите, ребята, хоть мы и очень сдружились в последнее время, но мне нельзя рисковать и признаваться в родстве с одной из пострадавших. И ты, Ждана, дорогая сестренка, прости. Но не упоминая тебя, я никак не смогу рассказать о том, что знаю про двуликих.

– Нет, я про них, – Марко поднимает глаза вверх и приподнимает голову, – власть имущих.

– Неужели шишки какие-то? – прикрывая рот ладошкой, шепчет Джастина.

– Они самые, – соглашается наш крутой хакер и тут же улыбается, – но я сделал копию записи. И кое-кому ее отдал. Так что, обещаю, скандал выйдет знатным, когда эти ролики покажут по телевидению.

ЛИНА

До дома добираюсь вымотанная, будто огород весь день копала, а не сидела на попе ровно, слушая обвинителя, бубнившего на одной ноте около двух с половиной часов.

Хорошо еще, что в начале восьмого нас отпускают. Очень хлопотно и неудобно по темну прыгать с маршрутки на маршрутку. Последняя, что идет до пригорода, где я живу, вообще убивает, потому что ходит с перерывами в час, а то и полтора. И попасть в нее, не окоченев от холода, да еще и заняв сидячее место – уже фантастика.

Зато пока пятьдесят семь минут покачиваюсь в набитой битком пассажировозке, успеваю и так и эдак прокрутить в голове ситуацию с мужиком, налетевшим на меня в кафе. Блаженно прикрытые глаза и негромко звучащая в наушниках музыка этому очень способствуют.

Но вредный дядька, как упертый баран, никак не желает помогать и раскрывать о себе новые детали.

И нужно бы забыть, подумаешь, толкнул. Но нет. Мозг продолжает анализировать, а успокоение так и не наступает. Мне очень хочется докопаться до сути: почему я решила, что он мне знаком? И ответ на этот вопрос кажется ключом к чему-то несомненно важному.

В двадцать два ноль семь вваливаюсь в квартиру, о чем сообщают электронные часы, висящие на стене напротив входа. Задержка обосновывается попутным заходом в магазин, потому что я вовремя вспоминаю про хлеб, который закончился, но понадобится уже утром, когда захочется бутербродов. Беру пышный круглый каравай и, недолго думая, прихватываю вкусность кое-кому еще.

В прихожей опускаю сумку и пакет на пол и со стоном блаженства приземляюсь на стоящий около зеркала пуфик.

– Сямбель, я дома, – кричу, скидывая обувь и разминая уставшие пальчики на ногах, и достаю из кармана шуршащий пакетик кошачьего корма, слегка им потряхивая.

– Мя, – раздается громкое в ответ с кухни. Следом «шмяк» от спрыгнувшего на пол увесистого тела и тихий топот лапок. – Мя, – выдает повторно мой любимец, появляясь перед глазами.

Я подобрала это чудо на улице полтора года назад, когда выносила мусор. В одной из коробок, валяющихся не в контейнере, а рядом, услышала шорох и странный писк. И первое, что в тот момент пришло на ум – крыса шебуршит. Я даже не поленилась найти палку и потыкать коробку, отчего писк стал еще громче и жалобнее, вынуждая осмелеть и снять крышку.

В общем, увидев, дрожащий комок меха, не устояла и забрала себе. И не пожалела, потому что вдвоем жить веселее, и дома меня всегда ждут с распростертыми объятиями.

– И я по тебе скучала, – подхватив Сямбеля на руки, зарываюсь пальцами к его длинный мех и провожу по спинке. – Пошли, будем тебя баловать деликатесами.

Вспомнив слова Марко, что он подбросил в СМИ сенсацию, включаю телевизор и щелкаю пультом, пока не нахожу новостной канал. Обычно всей этой ерундой о политике и жизни звезд я не особо интересуюсь. Неинтересно. А что-то важное мне и студенты на занятиях рассказывают, иногда даже в лицах.

Но тут…

Пересматриваю всё. Уж очень мне неймется узнать: кто же все-таки в деле Багзов замешан еще помимо двуликих, про которых почему-то не оказывается ни слова в…

А вот, кстати, где копался Марко, он секрет так и не открыл. Но тут и ежу понятно. Все серьезно. Такие деньжищи, что он показывал, за простую работенку не платят. За них пару месяцев надо горбатиться, а то и все три.

Весь вечер так и щелкаю каналами, не находя ничего интересного. А вот Сямбель находит. Он садится напротив меня и, как часы ходики, некоторое время вертит головой, наблюдая как я, нервничая, то и дело перекладываю пульт из одной руки в другую.

Возникает горячее желание набрать Джастину и спросить у нее, вдруг я что-то пропустила, пока лазала не там. Но через минуту сама себя торможу и откладываю телефон. На дворе ночь. Нечего беспокоить человека, тем более они с дочкой уже давно спят.

В начале второго понимаю, что уже всё, перебор, потому заставляю себя отключить бестолковый новостной ящик, вырубить свет и завалиться спать. Сна нет ни в одном глазу, но целенаправленно расслабляю тело и постепенно проваливаюсь в никуда.

А утром вскакиваю с какой-то дурной идеей фикс, что самое важное я проспала.

Снова, пока завтракаю и готовлюсь к выходу на работу, щелкаю пультом. И вновь разочарованно выключаю телевизор.

Ничего.

Пусто.

– Ребята, всем привет, – в своей обычной манере приветствую студентов, заходя в аудиторию перед самым звонком. – Сегодня два часа лекций и… опроса не будет, если вы расскажете мне все последние новости, которые я пропустила за два дня.

Посыл моим ребяткам нравится. И первые сорок минут пары они, перебивая друг друга, рассказывают всё, только бы занять мои уши и не дать раскрыть рот.

Хотя я, в принципе, не особо и возражаю. Как-то нет особого настроя нести сегодня важное, светлое, умное в массы.

Да и молодёжь понимаю, сама от них не так далеко в возрасте ушла. Конечно же, культурология – не самый нужный предмет для будущих финансистов и аналитиков, но раз в программу эти часы впихнули, а мне ставку выделили, то будем трудиться по мере сил.

Тем более, я их не особо напрягаю, а от широты и доброты души уже озвучила вариант быстрого и безболезненного получения «зачета» в декабре: посещать занятия, сидеть мышками и не подставлять меня перед начальством, ну и… а всё.

Даже опросы провожу в легком режиме, только чтобы плана работы придерживаться. Знаю же, что не особо они что-то читают из лекций, но хоть пишут, и то хорошо.

Так и пролетает рабочий день. А вечер коротаю, вновь мучая пульт и радуя дурацким видом Сямбеля. Даже гулять не иду, что часто практикую по вечерам, чтобы лучше спалось.

Среда копирует вторник. Отличие только в том, что рабочие часы начинаются не с утра, а с одиннадцати часов, зато длятся почти до восьми вечера. А новостные каналы по-прежнему играют в молчанку.

Зато в начале шестого утра в четверг меня ни свет, ни заря будит резкое пиликание телефона. И уже по его какому-то агрессивному вибрированию я догадываюсь, что услышанное точно не понравится.

Хотя, если задуматься, ну разве может сотовый звонить как-то по-особенному?

Нет, конечно.

А мой, оказывается, может.

Я смотрю на него, как на дурного вестника, и, сделав глубокий вдох и выдох, всё же снимаю трубку.

– Лина! Лина! Ты видела? – давится рыданиями абонент, которого по измененному слезами и всхлипами голосу я узнаю только спустя минуту. – Этого не может быть, Лина. Не может. Не может. Но… но это он. Я… я его узнала. Узнала! О боги! Как же так, Лина?

– Джастина, постарайся немного успокоиться и объясни всё толком, – прошу Кук, проглатывая приветствие, потому что оно в данной ситуации неуместно. – Кто он? Что я должна была видеть? И где?

– Пятый канал, там смотри новости. Я его опять вижу, – подвывая на одной ноте, выдавливает всегда жизнерадостная женщина. – При нем нет документов, но это он. Посмотри сама. Я… Мне надо им позвонить. Сказать, что я его опознала…

Последнее Джастина уже бормочет скорее себе, чем мне, а потом, скомкано предупредив, что перезвонит, отключается.

Скидываю одеяло, случайно тревожа спящего в ногах Сямбеля, на что тот поднимает голову и смотрит на меня с сонной обидой в глазах, и спрыгиваю с постели. Быстрая перебежка по холодному полу босиком, чтобы схватить пульт с журнального столика, стоящего в противоположном углу комнаты. Быстрый забег обратно. И шипение под нос, что экономные власти могли бы уже и включить отопление, а не морозить жильцов. Коммуналку же дерут круглогодично, жмоты.

Беспорядочно тыкаю кнопки пульта, пока не догадываюсь, что можно сделать все более оперативно, а потом…

– Просим всех, кто узнал этого человека или может сообщить какую-либо связанную с ним информацию, позвонить по телефону органов правопорядка 0110 или к нам на телевидение. Телефоны вы видите на экране, – четко выговаривает каждое слово диктор в то время, как на весь экран появляется фотография мужского лица с закрытыми глазами.

Но даже в таком виде я его узнаю.

Это Марко Милс.

А то, что фотограф пытался скрыть, направив объектив камеры немного сбоку, является по всей очевидности пулевым отверстием.

«Мужчина, приблизительно 35 лет, был обнаружен застреленным в районе Маунти-Молл на пересечении Призли и Степной. Отличительные черты: рост метр восемьдесят пять, крупный, упитанный, лысый, борода густая, рыжая, глаза серые. Одет в черный спортивный костюм, ветровку, серую кепку и белые кроссовки. Всех, кто его узнал, просим связаться с…»

Дальше бегущую строку я не читаю.

Перевожу взгляд с экрана за окно, где еще совершенно темно, и ни о чем не думаю.

Потому что даже не представляю, о чем тут можно думать.

Когда Марко говорил, что по телевидению скоро покажут сенсацию, и мы обалдеем, я совсем не предполагала, что это будет новость об его убийстве.

Наверное, и он имел ввиду нечто другое.

А вот что?

Кажется, есть большая вероятность, что этот вопрос ответа уже не найдет.

ЛИНА

Джастина перезванивает через полчаса, когда я успеваю подняться, сварить и выпить пару чашек крепкого кофе без молока и сахара, и истоптать кухню вдоль и поперек.

– Что они сказали? – выпаливаю, прежде посмотрев на экран и убедившись, что это вновь она.

Странно, что в первый звонок я как-то упускаю это дело из виду. Но все вполне объяснимо: за пару дней так себя накручиваю ожиданием сенсационных новостей, которые встряхнут весь город и не только, что, когда раздается ночной трезвон, спросонья акцентирую все внимание ни на экране телефона, а на происходящем событии, как таковом.

– Просили приехать на опознание. У Марко не было родственников. Помнишь? Он нам об этом сам говорил в день знакомства. Ну, тогда, когда мы в первый раз ходили обедать в наше кафе, – выпаливает на одном дыхании Кук массу информации.

Она явно всячески борется со слезами и старается, как умеет, взять себя в руки. Но, либо у нее плохо выходит, либо я привыкла к ее голосу настолько, что легко считываю, когда он ломается и искажается.

– Ко скольки тебя ждут? Мне поехать с тобой? – задаю короткие вопросы, отвлечение на которые поможет Джастине еще чуть-чуть успокоиться.

Нечего ей впадать в неконтролируемую истерику и пугать дочь. Зулечка, наверное, и так уже проснулась от шума, созданного матерью, ведь насколько я помню, квартирка у девчонок, как и моя, небольшая, а значит, уединиться, чтобы не разбудить чувствительного ребенка очень сложно.

– Нет, Лина, вместе не получится. Тебе надо присутствовать на сегодняшнем судебном заседании в одиннадцать. Тем более, завтра должен быть вынесен вердикт. А мне нужно подъехать в морг в Истукане к двенадцати, – вздыхает женщина, и я предполагаю, что эти вопросы она уже прокручивала в голове. – Пожалуйста, проверь, чтобы секретарь зафиксировала мою неявку, как уважительную причину, а не прогул.

– Конечно, сделаю. Не переживай, – обещаю выполнить все в лучшем виде. – И Джас, держи меня в курсе. Ладно? – прошу ее, зная, то и сама буду переживать. – А еще, мне очень жаль. Милс был классным парнем. Одним из самых веселых добряков, кого я встречала.

– Согласна, – вновь всхлипывает Кук. – Я до сих пор не могу смириться с тем, что больше не услышу его: девочки, не болтайте, дайте прокурору дочитать обвинение. И… – на секунду в трубке поселяется тишина, а затем тихий-тихий шепот произносит, – Ли, а ты не думаешь, что смерть Марко может быть как-то связана с тем, что он нашел, когда…

Приятельница не договаривает. Но этого особо и не требуется. Я сама себя измучила подобными вопросами, пока ждала от нее звонка с новостями и топтала линолеум на кухне.

И неудивительно, идея-то, если разобраться, вполне жизнеспособная.

Ведь что выходит?

У Милса в последние пару месяцев халтуры точно не было. Он сам говорил: на работе платят крохи, и намечающаяся шабашка – как дар божий. Дел на пару часов, а расчет очень приличный и сразу. Он с работой справился, гонорар получил, с заказчиком разбежался. Тут все хорошо.

А дальше выясняется, что шустрый парень, делая одно, попутно сунул нос в другое. Туда, куда не стоило. И ладно бы промолчал, скрыл ото всех. Но он решил поступить иначе и обнародовать что-то явно жуткое. Передал информацию своему знакомому и, выходит, засветился, да так сильно, что его мгновенно убрали с игровой доски.

Жестко и радикально.

Насовсем.

Менее, чем за двое суток.

– Мне кажется, Джас, нам не стоит обсуждать по телефону данную тему, – говорю, чуть растягивая слова, – но ты права, я тоже об этом думала.

– Ли, мне страшно, – выдает Кук, вновь громко всхлипнув.

И я могу ее понять. У нее есть дочь и нет родни. Нет защиты. Если вдруг те, о ком нашел компромат Марко, захотят зачистить все следы максимально хорошо, они станут глубоко копать. Очень глубоко. И не факт, что не приплетут наши совместные обеды с парнем, как тот же подозрительный факт.

А потом не доберутся до моей биографии, той части, что я удачно скрыла…

– Перестань нагнетать, Джас. Мы ничего не знаем, потому что Милс нам ни-че-го не говорил. Ни-че-го! И вообще, вполне возможно, его убили из-за денег, которые были в портмоне. Вспомни, он нам показывал огромную пачку в кафе. А вдруг еще кто-то тоже ее видел? Например, какой-нибудь преступник, который захотел забрать ее себе? Кстати, тебе уже называли предполагаемую версию убийства?

– Ограбление, – глубоко дыша, сообщает женщина. – Они сказали, что при нем не обнаружили никаких документов. И кошелька тоже не было. А я сказала, что он получал гонорар за работу как раз накануне. Ой, Лина, я же им и про тебя, и про себя рассказала. Имя и фамилию. И номер телефона дала. Прости меня, я так растерялась, что выдала все, что знаю.

– Успокойся, – произношу твердо. – Ты поступила верно.

В отличие от совсем расклеившейся Джастины я мыслю более трезво, а потому понимаю, что и до меня, и до нее законники добрались бы в любом случае. Не сегодня, так завтра точно. Потому что установить личность убитого в наше время – не такая уж проблема. Тем более, в мегаполисе, где камеры и прочие гаджеты слежения раскиданы по штуке на каждый квадратный метр территории, а то и чаще.

И потом, не позвонила бы в экстренную службу Кук, набрали бы чуть позже соседи Милса или продавцы магазинов, где он покупал еду и прочее. В любом случае парня все равно бы опознали.

А затем полицейские стали бы уточнять круг знакомых. И так бы вышли на нас с Джастиной. Тут же последняя всех опередила, что, впрочем, может быть нам даже на руку.

– Мы присяжные заседатели, которые работали с убитым по одному делу, а в обеденное время ходили вместе перекусить. Всё. За это не наказывают, – произношу убежденно, потому что и сама в это верю. – Так что не паникуй. Лучше прими какие-нибудь успокоительные пилюли, чтобы перестать плакать и очистить голову. Ах-да, при разговоре со следователями не выдвигай своих теорий и предположений. Ни в коем случае. Говори только о фактах. Поняла? – даю наставления.

– Да, Ли. Поняла.

Предполагаю, что в этот момент женщина даже кивает.

– Отлично, – хвалю ее, а потом предупреждаю, чтобы не пропадала, звонила и писала сообщения в любое время.

И разрываю связь.

Мне нужно подумать, а значит, стоит проветрить голову, пока есть время до отъезда в город.

– Сямбель, дружочек, пошли-ка на прогулку, – зову четвероногого любимца и шустро одеваюсь.

В отличие от меня, коту собираться не требуется, и он без возражений усаживается в коридоре у двери, включая режим ожидания.

На улице свежо и ветрено, но отмечаю это краем сознания, пряча руки поглубже в карманы куртки. Все мысли уходят в размышления, которые, к сожалению, ничего нового не дают. Слишком мало вводных, чтобы развивать какие-то логические цепочки.

С Сямбелем мы обходим весь поселок по кругу. Вообще пушистик не такой уж любитель прогулок, но от моего сопровождения никогда не отказывается. Наверное, охранником себя считает, потому что, завидев поблизости окрестных котов, тут же распушает хвост и зыркает чуть нагловато, мол, не подходи, моя хозяйка!

Через час поворачиваем к дому. Хорошего помаленьку.

– Лина, дорогая, здравствуй, – приветствует меня соседка Иза, выходя на крыльцо, когда мы с четвероногим другом собираемся подниматься по ступеням.

– Доброе утро, куда вы так рано собрались? – интересуюсь у милой бабульки, перешагнувшей восьмой десяток и уверенно топающей к девятому.

Мавкова живет подо мной, на один этаж ниже, в квартире 91, и является чуть ли не единственным человеком, с которым мы хорошо и дружно общаемся. Остальные же либо придерживаются негласных правил большого города, до которого нам, если разобраться, добираться более 55 верст, и ни с кем не знаются, предпочитая воротить носы и не здороваться, либо меняются так часто, что я не успеваю запомнить их имена, как они уже съезжают на новое место жительства, а заселяются следующие.

– Ой, Линочка, так тебя в окно увидела, вот и поспешила навстречу. Ты же часто допоздна работаешь, а я спать рано ложусь. Никак не пересечемся. А у меня проблема назрела. Сын из Краснограда перевод почтовый отправил. Еще неделю назад. А квитанции все нет и нет. Я ящик уж по два раза на дню проверяю, и всё пусто.

– А почтальоны чего? У них узнавали?

– Вредничают. Говорят, ищите квитанцию у себя, мы приносили. Без нее же не дадим, так как на ней какой-то чудной код стоит. Линочка, посмотри, пожалуйста, может, они к тебе по ошибке сунули мой листочек-то. Помнишь, было уже такое, когда они в номере квартиры цифры «1» и «4» спутали.

– Конечно, помню, – соглашаюсь мгновенно. – Сейчас проверим. Только к себе за ключом сбегаю и вернусь. Я же в почтовый ящик вообще не заглядываю. Зачем? Раз родственников нет, значит, и написать никто не сможет.

А дальше продолжаю мысленно…

Вот когда Ждана была жива я еще могла подумать, хоть и с трудом, что она мне выведет пару строчек, а теперь, когда совсем одна на белом свете осталась… нет, некому мой почтовый ящик набивать. Если только рекламщики какие, но и те вряд ли. Слишком далеко мы от центра.

– Эх, молодежь-молодежь. Всё у вас электронно теперь. А я хожу, смотрю, – вздыхает бабулька, но не тяжко, а как будто молодость вспоминает, – ну, а вдруг кто-то отыщется, о ком ты совсем и не догадываешься? Вот возьмет и напишет.

– Нет, мне такое точно не грозит, – отмахиваюсь с улыбкой и обещаю вернуться через несколько минут.

– Не спеши, дочка. Я подожду, – сообщает соседка, оставаясь на крыльце.

Мы же с Сямбелем берем путь домой. А через десять минут, открыв почтовый ящик, я обнаруживаю в нем сюрприз. Кроме засунутого по ошибке уведомления на имя Изы Мавковой там оказывается еще кое-что.

А именно конверт.

Белый, из плотной альбомной бумаги, без единого штемпеля или марки.

Но адресованный, по все вероятности, именно мне, потому как кривоватым почерком, в котором я без труда узнаю руку Марко Милса, выведено всего два слова…

«Это бомба».

ЛИНА

«Привет, Лина.

Если ты читаешь это письмо, значит, я не справился. И меня, вероятнее всего, уже нет в живых. Это еще раз подтверждает мой вывод: в деле Багзов замешаны очень и очень серьезные лица, которые ни перед чем не остановятся, чтобы об их кошмарных делах не прознали простые смертные. Поверь, я был предельно аккуратен и приложил максимум сил, чтобы не засветиться. Но они оказались глазастее и рукастее, чем можно предположить.

Тебе стоит знать, что видеозапись, которую я нашел и хотел обнародовать, была передана лично в руки человеку, заинтересованному в вынесении Багзам обвинительного приговора. Лично (подчеркнуто два раза).

Если она не вышла в эфир, значит, уже и не выйдет. Это железобетонно.

Я ошибся, и ее уничтожили.

Знаю, ты – девушка ответственная и болеешь за справедливость всей душой. Я видел, как ты на каждом заседании убеждала присяжных заседателей внимательно вникать в каждую деталь дела и смотреть не на приятную внешность обвиняемых, а на поблекшие лица замученных и сломленных девушек. Поэтому именно тебе и только тебе я передаю флешку с единственным экземпляром копии.

Как с ней поступить – решай сама. Но прежде, молю, сотню раз хорошенько подумай и лишь потом действуй.

Запомни, в твоем праве ее уничтожить и спокойно жить дальше. И никто, подчеркиваю, Лина, никто и никогда не обвинит тебя в трусости. Скорее уж в здравомыслии. Потому что те, кто есть на ролике – страшные личности, жуткие. Но, что более важно, могущественные и всем известные.

Если же ты решишь продолжить мое дело, умоляю (подчеркнуто дважды), будь предельно осторожна. Обдумывай каждое свое действие, каждое слово, каждый шаг и жест. Не меньше десятка раз. Я не шучу. У них глаза и уши везде (подчёркнуто дважды). Моя смерть – прямое тому доказательство.

Помни, у тебя есть только один шанс, чтобы их обыграть, использовав данные с флешки. Как только про нее узнают, за ней начнется охота, а соответственно и за тем, в чьих она руках.

Удачи, Лина.

Береги себя. Обнимаю, Марко.

P.S. Джастина не в курсе письма. И я прошу тебя не изменять этот факт. Она – прекрасная женщина, честная и отзывчивая, но, прежде всего, она – мать, которая первоочередно должна думать и заботиться о дочери».

Читаю строки, написанные слегка прыгающим кривоватым почерком, и запросто представляю нас с Марко, сидящими за столом в излюбленном кафе, он накрывает мои сложенные в замок руки своей огромной ладонью и произносит всю эту свою речь, пытаясь убедить, чтобы я не спешила с решением. А еще, как обычно, печется о Кук, потому что не равнодушен к ней всем сердцем.

На самом деле я не так хорошо знала Милса, чтобы называть его другом. И со стороны он действительно сильно напоминал азартного шалопая, любящего риск и скольжение по грани, точнее по инфосети, своей стихии. Но глубоко внутри, куда пускал только избранных, он оставался добрым, отзывчивым и радеющим за справедливость человеком. Что и доказал, поплатившись жизнью.

Смаргиваю слезы и вытираю их длинным рукавом кофты. Кажется, лишь сейчас меня, наконец, догоняет осознание, что как прежде уже никогда не будет. Мы трое, Эванс, Кук и Милс, больше никогда не соберемся за круглым столиком уютного кафе, не перетрем кости остальным пятерым нашим коллегам, не посмеемся над шутками, понятными лишь нам троим, не обсудим дела каждого и не пожелаем приятных выходных, прощаясь до новой встречи и расходясь в три разные стороны.

Еще один невиновный из числа людей, что мне небезразличны, поплатился за преступления поганых Багзов. И я буду не я, если не сделаю все, чтобы их наказали.

Достаю теплые брюки и водолазку, все темное, как и мое настроение. Одеваюсь. Закалываю волосы на макушке в высокий хвост. Наношу немного тонального крема и пудры, чтобы привести лицо в порядок, подкрашиваю тушью ресницы.

Вроде неплохо.

– Сямбель, я в суд, а это оставляю на твое попечение, охраняй дружочек, – поизношу и показываю коту, ластящемуся у ног, конверт с флешкой.

Он смотрит мельком и без интереса. Ну естественно, это же не шуршащий пакетик с любимым лакомством, чтобы на него залипать. А какая-то ерунда хозяйки.

Оставлять на открытом месте ценную информацию желания нет. Вынимаю из секретера скотч. Выдвигаю и полностью вытаскиваю верхний ящик комода. Приклеиваю бесценный конверт к его задней наружной части. И возвращаю мебель назад.

Вот теперь я спокойна.

Тащить с собой флешку в город – глупость. Вдруг какой-нибудь идиот сумку выхватит, или сама выроню. Нет уж. Рисковать зазря не стоит.

Конечно же желание узнать, что на ней записано, будоражит и раздирает на части, но я держусь. Спешка в этом деле лишь повредит. Лучше вернусь после заседания и посмотрю, не торопясь и внимательно. А сейчас и время поджимает, и мысли скачут, не позволяя нормально концентрироваться на чем-то одном.

В здание суда захожу за двадцать минут до начала нового слушания, снимаю вязаное пальто и определяю его на вешалку. А за спиной уже слышу тихие шепотки. Оказывается, все уже собрались. И я пришла последней.

– Лина, ты уж в курсе трагедии с Милсом? – интересуется Вакиса Симон, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Вы же, кажется, дружили?

Киваю сразу на оба вопроса, но не комментирую.

Не хочу. Не с ними.

Пусть сами додумывают, что хотят.

– А нам господин Судрев рассказал. Он по новостям утром увидел. Надо же, какое недоразумение. Интересно, что думает по этому поводу полиция? – закидывает удочку Митра Маркус, складывая руки на коленях, как прилежная ученица, готовая внимать, вдруг я поведаю им что-то новое.

Пожимаю плечами и осматриваюсь, мне нужно найти секретаря. Она обычно забегает перед открытием зала, чтобы удостовериться, что все на месте и готовы приступать к работе.

– Вот я сомневаюсь, что это может быть ограбление, – продолжает любопытная особа, не дождавшись от меня реплики. – Ну что с Милса можно взять? Одежда посредственная, да и внешность – лысый и с бородой. Жуть. Не знаю. Можем, с дружками что-то не поделил?

Вновь не реагирую и, заметив нужную мне девушку, устремляюсь к ней, чтобы предупредить об отсутствии Джастины.

– Вот же неприятность, – поджимает та губы, услышав мои слова. – Свяжитесь с ней по возможности. Пусть хотя бы к вечеру прибудет. Сегодня планируется завершение слушаний и вынесение решения по этому делу. Ее подписи очень важны, – и уже тише, заметив шок на моем лице, добавляет. – Да, больше заседаний точно не будет. Судья Вайнер Шот улетает завтра с утра в Марсельевру, я сама брала ему билеты.

– Поняла, спасибо, я постараюсь до нее дозвониться, – даю обещание и отхожу к кулеру, чтобы выпить воды.

Мысли испуганными пичужками мечутся в голове. Слишком резко обрывается процесс, я рассчитывала еще на пару дней, как минимум.

– Аккуратнее, что ж вы, девушка, на проходе-то встаете, – шипит недовольный голос обвинителя. Он проносится мимо с грудой папок и чуть не выбивает стаканчик у меня из рук. – Нет бы сели в стороне, а не расхаживали.

– Извините, – произношу, выныривая из размышлений, и оборачиваюсь в след уже убегающему грубияну. – Задумалась.

– Не лучшее место вы для этого дела выбрали, голубушка, – доносится ворчливое от двери.

Я же удивляюсь отменному слуху и еще некоторое время смотрю на захлопнувшуюся дверь.

– И то верно, – произношу самой себе.

Удивительно, но сегодняшнее заседание ничем не отличается от прошлых. Такое же нудное и затяжное, как были прежде. Только слева от меня нет Джастины, а справа Марко. О последнем судья упоминает вскользь, точнее о том, что в решении не будет его подписи в связи с весомой причиной отсутствия. От постановки фразы и сухого, бездушного тона коробит. Будто ему все равно, что человек погиб. Хотя… так оно и есть. Он уже в мыслях, судя по довольному лицу, отдыхает на песчаном пляже Мискайского океана.

Жестокий мир, чёрствые люди. Все думают лишь о себе и своих потребностях. Горько вздыхаю и качаю головой. Чувствую себя одинокой никому ненужной песчинкой. Понимаю, что это все из-за нервного напряжения последних недель, но расслабиться не могу. Рано.

В обеденный перерыв в комнате отдыха выпиваю пару стаканов воды и, отвернувшись ото всех тупо смотрю в окно. На сердце тяжело. И говорить с другими не хочется.

Но просто так оставить тему Милса пятеро присяжных не хотят и перетирают ее со всех сторон. Еще и меня навязчиво пытаются втянуть. Симон даже бутерброды подсовывает, дабы умаслить. От еды отказываюсь. Кусок в горло не лезет. Зато нахожу повод на время ото всех отстраниться. Ухожу за кофе, который покупаю в аппарате перед входом. Он жутко противный из-за пережжённых зерен, в чем убеждалась уже несколько раз, но мне все равно. Горче уже все равно не будет.

Сделав пару глотков, отставляю стаканчик на подоконник и набираю сообщение Джастине. Предупреждаю об изменении регламента и необходимости приехать и подписать документы. Но текст остается непрочитанным и спустя полчаса. И даже через час, когда я тихонько вытаскиваю телефон из кармана, заняв место в зале.

Вторая часть дня тянется, кажется, еще медленнее. И я мысленно ее подгоняю и подгоняю. Но куда там, все вновь идет своим чередом. Правда, один момент заставляет меня напрячься и подобраться. Тот, когда к обвинителю подходит его помощник и отдает какие-то дополнительные бумаги. Точнее, когда летящей походкой устремляется прочь из зала.

– Это он, – шепчу беззвучно, ощущая пробегающий по спине холодок. – Он толкнул меня в кафе.

В голове вдруг начинают с шумом вертеться винтики, паззлы разлетаются и складываются вновь. Перед глазами мелькают кадры, как я выхожу из туалета, меня сбивают, и я оборачиваюсь. Как чуть позже смеется Кук, что мы отсутствуем с Марко в одно и то же время. Слова из записки Милса добавляют красок…

«…видеозапись, которую я нашел и хотел обнародовать, была передана лично в руки человеку, заинтересованному в вынесении Багзам обвинительного приговора…»

– Ну конечно, кто же, как ни сам обвинитель или его зам, хочет засадить в тюрьму виновных, – бубню себе под нос. – Это же логично.

И тут же меня одолевает непонимание. Как так-то?

Почему тогда они не придали огласке компромат Милса и тот погиб…

– Боже…

Догадка о возможных причинах всех странностей и горестей придавливает своей откровенностью и трагизмом.

Не может быть…

Мир не мог настолько прогнить, чтобы те, кто представляет закон, кто призван его защищать, сами его нарушали…

Мена так поглощают жуткие в своей неприглядной правде мысли, что я и на голосовании заседателей нахожусь, как во сне.

– Пятеро за обвинение. Двое воздержавшихся. Против – никого, – произносит Судрев.

И я непонимающе моргаю.

– Что?

– Симон и Маркус решили воздержаться, – моих ледяных пальцев касается горячая рука, и, резко обернувшись, я встречаюсь с заплаканными глазами Джастины. – Я пришла десять минут назад, но ты будто провалилась в свои мысли и меня не заметила.

– Прости, – извиняюсь перед ней и уже хочу начать атаковать двух дамочек, поведшихся на миловидные рожи преступников, чтобы их переубедить, но Кук меня останавливает.

– Не надо. Решение все равно против Багзов. Они ответят за все.

С такой мыслью я и захожу в зал, где Судрев зачитывает вердикт присяжных заседателей.

С ехидной ухмылкой наблюдаю за слегка дрогнувшими лицами двух уродов. За напряжением в их позах и сжавшихся кулаках, упирающихся в колени. Но не успеваю возликовать, как слово берет судья:

– У суда недостаточно оснований, чтобы вынести обвинительный приговор. Дело будет отправлено на доследование, – звучит как гром среди ясного неба.

А мне кажется, будто мир рушится. Потому что…

– Сильвер Багз и Гаррудо Багз должны быть освобождены из-под стражи в зале суда. Незамедлительно.

ЛИНА

Домой добираюсь на автопилоте.

Меня трясет от озноба и непонимания. Точнее уже от полного понимания, что деньги и власть в нашем мире решают практически всё. Затыкают громкие рты, закрывают внимательные глаза, стирают лишнюю память и убирают всех неугодных.

Но самое страшное, что нет на них управы, на этих всесильных. Ведь они и есть – закон. Они играючи калечат, насилуют, доводят до самоубийства и даже убивают, как того же Милса, и всё им сходит с рук. Абсолютно. Они сами себе прощают эти «грехи» и продолжают творить в том же духе, а то и пуще прежнего входят в азарт.

Не раздеваясь, прохожу на кухню и залпом проглатываю две таблетки обезболивающего, запивая их водой из стоящей на окне бутылки минералки. Только потом скидываю верхнюю одежду прямо на пол и сажусь на табурет.

Голова раскалывается так, что в горле колючий ком стоит, и тошнота не оставляет ни на секунду. Перепсиховала, вот и давление скакануло. Редкое у меня явление, но если уж случается, то лупит так, что сдохнуть хочется. По опыту знаю, что терпеть боль – не вариант, сама не пройдет, станет лишь хуже, следует сразу принимать меры. Но сегодняшний день – весь сплошной кошмар и неразбериха от начала и до конца. Вот и получается, что о спасительных пилюлях, точнее их отсутствии в сумке и необходимости положить на всякий случай, вспоминаю, когда уже становится поздно.

Сямбель, будто чувствуя мое недомогание, тихо мяукает, трется об ногу, а потом запрыгивает на колени, секунды две топчется, укладывается и затихает.

– Ничего у нас не вышло, дружочек, – жалуюсь ему, зарываясь в мягкую теплую шерстку. – Ничего. Не удивлюсь, если эти изверги потребуют с нас публичных извинений.

Отклоняю голову назад и, упираясь затылком в стену, прикрываю глаза. Слезы не заставляют себя долго ждать, прорываются горькими потоками, стекают по щекам и шее, чертя кривые дорожки, и тут же впитываются в высокую горловину водолазки.

Горько и обидно. За себя, за Ждану, за Марко, за всех пострадавших девочек, и даже за Джастину, у которой вполне могло что-то получиться и Милсом. Могло, но теперь мы об этом никогда не узнаем.

Хлюпаю носом, который под слезоточив быстро забивается и перестает дышать, и размыкаю губы, чтобы выпустить из себя жалостливый выдох.

Перед глазами возникает заплаканное лицо подруги, ее общий измученный вид и темные круги под глазами. И совесть тут же дает о себе знать очередным спазмом. А все потому, что от шока, когда судья вынес свой сумасшедший вердикт, и от догадки, кто может быть причастен к смерти Милса, я с ней даже толком не поговорила, не выспросила подробностей похода в полицию, а лишь вскользь попрощалась и сбежала. Мне срочно требовался свежий воздух, не пропитанный смрадом обмана, подкупа и преступлений.

Нащупав телефон в кармане, достаю его и, недолго думая, набираю Джастине сообщение: «Прости, что сбежала, перенервничала. Позвоню завтра, дочурке привет».

Ответ прилетает минут через десять «Я все понимаю и не сержусь. До завтра».

Выдыхаю чуть свободнее и вновь прикрываю глаза. Теперь перед глазами встают два мерзавца, чьи лица я не забуду до тех пор, пока не отомщу. Лощеные пижоны, холеные, упакованные c иголочки, наглые, чванливые, высокомерные и заносчивые. За все время, пока шли заседания, я лишь пару раз сумела поймать крохи беспокойства на их зажравшихся от наглости и произвола лицах. Никакой паники, никакого осознания собственной жестокости и желания признать себя виновными, никакого прозрения, что они играют ни в игрушки, а живыми людьми. Нелюди. Твари. Бессердечные твари.

Ну ничего, у меня будет шанс отыграться. Главное, верить, что все получится.

– Пойдем-ка, Сямбель, в кровать, иначе прямо тут усну, – аккуратно опускаю четвероногого любимца на пол, поднимаю брошенную рядом одежду и иду в комнату.

Желания ужинать нет совершенно. Хочется залезть в теплую постель, свить гнездо из пухового одеяла и подушек и спрятаться в них с головой. Этим и занимаюсь.

Хорошо, что завтра выходной и к студентам шагать на пары не нужно. Отосплюсь, а потом спокойно решу, как действовать дальше.

А на сегодня всё. Батарейки сели.

***

Новый день начинается совершенно по незапланированному сценарию.

В восемь десять звонит сотовый. Настойчиво звонит. Дважды. Потому что в первый раз я не успеваю к нему подойти, как вызов прекращается. Зато второй раздается почти сразу.

«Номер не определен».

Высвечивается на экране. И я пару секунд сверлю эту надпись взглядом, надеясь, что она вот-вот сменится и покажет набор хоть каких-то цифр, однако, чуда не происходит.

– Слушаю, – все-таки решаю удовлетворить собственное любопытство, а заодно успокоить упертого названивающего.

– Мисс Эванс, – произносит неизвестный низким уверенным голосом, давая сразу понять, что он не спрашивает, а точно знает: трубку сняла я. – Следователь Прикс беспокоит. Сегодня с десяти до двенадцати жду Вас на Олберри, 23. Кабинет сто два.

Четко, по-военному сухо. Он не уточняет, удобно ли мне назначенное время, и буду ли я свободна, будто и так все знает наперед. Это настораживает и мобилизует голову стряхнуть остатки сна и начать работать.

– Тема беседы? – задаю логичный вопрос, поскольку мистер-важный-Прикс, озвучив время и место, замолкает. Даже звука дыхания через динамик не доносится.

– Марко Милс.

Коротко. Ясно. И в принципе неудивительно.

Кроме одного: слишком быстро все завертелось. Обычно, чтобы наше правосудие раскачалось, открыло дело и начало его разработку, нужно ждать о-очень долго, а то и пороги обивать, напоминая.

Тут же лишь сутки миновали. Оперативно.

– Я буду, – даю согласие, а через секунду слышу короткий щелчок.

Следователь, не прощаясь, прерывает разговор.

М-да, шустрый и наглый.

Что ж, я ждала вызова, пусть и позже. Но, может, это даже к лучшему. Нервы будут целее, чем если ежедневно ждать звонка или гостей с визитом.

Заставляю себя расслабиться и иду пить кофе, и только потом набираю Джастину. Меня интересует, был ли у нее вчера допрос или все обошлось посещением морга и опознанием тела. И еще ее ответы.

– Да, был. Следователь Прикс, неприятный тип, холодный, безэмоциональный, и смотрит своими глазами на выкате так пристально, не моргает даже, что по коже мороз бежит, – делится Кук. – Спрашивал, когда, где и как познакомились с Марко, какие отношения были, и что я могу предположить в отношении его гибели.

– А ты что?

– Отвечала, как договаривались: два месяца назад на суде, отношения служебные, обедали вместе, не более, и обсуждали лишь дело Багзов. По факту гибели сказать тоже ничего не могу.

– Ну да, ни слова лжи, – говорю, протяжно громко вздохнув. – Молодец, Джас, я тоже не собираюсь скрывать правды, тем более, что мы действительно почти не знали Милса. Это мы с тобой сдружились, а что нам мужчина – так… лишь компания в обед за столом.

Не знаю, почему вдруг решаю говорить именно так, будто предчувствие какое-то срабатывает, что нас могут подслушать. Ведь по сути – глупости же, кто мы такие, чтобы нас настолько глубоко проверять, но… не доверять внутреннему чутью не могу.

– Лина? – подруга не скрывает удивления в голосе и явно желает выспросить, что это на меня нашло, но я не даю ей и слова вставить.

– Прости, дорогая, спешу. Передай привет Зулечке. Я непременно вас скоро навещу.

А затем просто обрываю вызов.

Очень надеюсь, что это срабатывает моя внезапно проснувшаяся паранойя, но лучше так, чем… не так. А потом на самом деле решаю закончить с допросом пораньше и отправляюсь в полицейское ведомство.

Еще не доходя до здания, в душе рождается и прочно укореняется негатив. И я заранее не жду ничего хорошего от встречи. В целом так и выходит. Стоит войти внутрь, как на психику начинают давить не только толстые грязно-зеленые стены, но и безразличие в глазах служащих. Они двигаются, как роботы, говорят, как роботы, и совершенно одинаково спокойно реагируют как на слезы и мольбы потерпевших, так и на угрозы, и брань сидящих в камере, что находится в пяти метрах от входа.

– Второй этаж, левое крыло, не забудьте отметить пропуск перед уходом, – монотонно сообщает мне дежурный, когда я отстаиваю очередь из пяти человек, и не успеваю его поблагодарить, как он уже про меня забывает. – Следующий.

Следователь оказывается именно таким, как описывает Джастина. Скользким и неприятным, пытающимся высверлить мне мозг своими глазами-плошками. Но, вспомнив своих хитромудрых учеников, я не поддаюсь. На зло ему практически сразу расслабляюсь и на задаваемые по четвертому кругу одни и те же вопросы отвечаю спокойно и… одинаково.

– Милса знала лишь по работе в суде, никакие личные темы при мне он не обсуждал, кто мог желать ему смерти – не догадываюсь. Конечно, если что-то вспомню, непременно сообщу, ведь помогать правоохранительным органам – моя святая обязанность.

Через три часа сорок минут меня отпускают на волю, и я сразу еду домой, где еще на моменте открывания личины понимаю, что-то не так.

ЛИНА

– Сямбель, лапочка мой, ты где, дружочек? – зову кошака, распахнув дверь, но не перешагивая порог.

Внутренний голос сигнализирует об опасности, а мозг врубает аналитику сам по себе. Коврик у двери лежит идеально ровно, а раньше был сдвинут на пару сантиметров влево. Можно все свалить на то, что кто-то мимо проходил и задел, вот только моя дверь крайняя, топтаться тут некому, а уборщица приходит раз в две недели, то есть и не она.

Дальше касание ручки двери и поворот ключа в скважине. Всё идеально на первый взгляд, но… щелчок при повороте мягкий, будто кто-то смазал механизм, чтобы он не грохотал. Точно не я, хоть мастер несколько раз предупреждал не затягивать. И сама ручка – с внутренней стороны я в свое время забыла снять ценник, а потом так и оставила, как личную фишку, он лип к пальцам, если кто-то обхватывал ручку целиком, потому я привыкла держаться за нижнюю часть… а сейчас там пусто.

– Мя, – раздается еле слышное недовольное ворчание после третьего зова, но питомец так и не появляется в зоне видимости.

Делать нечего, распахиваю дверь шире, захожу внутрь и как-то сразу ощущаю, что посторонние, да, были, но уже ушли. И сейчас мне точно ничего не угрожает. Кот обнаруживается на кухне. Забился между холодильником и стеной, но выходить не спешит, лишь хмуро зыркает.

– Напугали тебя, да? – спрашиваю, протягивая ладонь и поглаживая своего трусишку по мягкой голове.

– Мя, – выдает он недовольно.

Понятное дело, напугали. В противном случае мой немаленький тушканчик вряд ли бы заныкался в такое узкое место.

– Ладно, Сямбель, успокаивайся, лечи нервы, – высыпаю ему в миску любимый корм из пакетика, – а я ненадолго.

Еще с минуту глажу ворчуна и, заперев дверь, спускаюсь на этаж ниже. Если кто и знает, что могло происходить в мое отсутствие, то только Иза.

– Ой, Линочка, здравствуй, дорогая, – соседка открывает дверь через три минуты настойчивых звонков и приветливо улыбается.

– Добрый вечер, – киваю в ответ и, зайдя внутрь, чтобы избежать «лишних ушей», тут же перехожу к делу.

– Иза, скажите, а Вы ничего сегодня подозрительного во дворе не заметили? Может, молодежь какая хулиганистая к нам в подъезд заходила? Шумела, кричала? Или другие подозрительные личности?

Мавкову я выбираю прицельно. Она – не только женщина приятная и доброжелательная, но и любознательная до жути. То есть успевает отслеживать не только новостные каналы и передачи о жизни «звезд», но и все передвижения соседей с раннего утра. Это я гулять люблю, а она большую часть времени коротает в кресле у окошка, откуда открывается отличная видимость и в телевизор, и во двор.

– Нет, – немного подумав, выдает соседка. – Тихо все было. Как обычно. Ну, если только Альбора не считать. Давно его не было видно.

– Альбора? – уточняю, не понимая, о ком речь.

– Ну да, это наш участковый. Мальчишка еще. Пухлый такой, круглолицый. Лет тридцати примерно. Он сегодня во дворе крутился в начале двенадцатого. Но, может, как раз этих самых хулиганов, про кого ты спрашиваешь, и искали.

– Он был не один? – цепляюсь к последнему слову, произнесенному во множественном числе.

– Верно, – согласно кивает головой, а потом, притушив голос и поманив пальцем, тихонько добавляет. – Приезжала большая черная машина без номеров. Богатая такая, с темными стеклами, как у Вультиевых из сорок шестой. Оттуда двое вышли. Вроде как серые, неприметные. Якобы штатские. Вот только…

– Что? – не выдерживаю паузы.

– Военные они, Линочка. Как ест военные. У меня жених из их числа когда-то был. Такой же прямой и скупой в движениях. Поверь, я их выправку моментально от любой другой отличу, даже если они ее скрывать станут.

– Ох, понятно, – киваю, потирая друг об друга в момент заледеневшие ладони. Услышанное пугает не на шутку. – Спасибо большое, пойду я.

– А что случилось-то, милая? – интересуется Мавкова, когда выходим из ее квартиры на площадку, и я делаю шаг вверх по лестнице.

– Да Сямбель какой-то шуганный, трясется, мяукает, будто его напугали криками или грохотом. Вот и решила уточнить, что тут было, – ссылаюсь на своего четвероногого питомца и, распрощавшись, возвращаюсь к себе.

Неторопливо обхожу квартиру и первое, что изучаю, это потолки, стены, карнизы. Вдруг незваные гости, которые пытались походить на штатских, но оказались службистами, камеру где припрятали или жучков напихали. Усмехаюсь на собственную подозрительность, но уверенность, что чужаки наведывались не обворовывать, а изучать обстановку и ковыряться в личных вещах, имеет под собой много оснований. Тем более, профессионалы. Если бы не мелочи в общем коридоре и поведение кота, я бы ничего подозрительного в самой квартире не обнаружила. Всё лежит так же, как оставляла, торопливо собираясь в участок. Аккуратно и на своих местах.

Значит, светиться не хотели.

И ничего не нашли. Иначе, уверена, гости бы задержались.

Чуть подумав, достаю спрятанную флешку. Нетерпение, погашенное на время другими заботами, вновь разгорается пожаром и подталкивает узнать: что же она в себе таит. Эта потребность перевешивает даже желание есть. Но, пару секунд подумав, заставляю себя не глупить и варю овсянку, попутно кормлю Сямбеля и только после этого включаю ноутбук и вставляю в него карту памяти.

– Аа-а-аааа… Нет!.. Не-е-ет!.. Не подходите… Пожалуйста… Умоляю… Не-е-е-на-а-до… про-шу-у… – режущие по живому вопли беззащитной жертвы оглушают спустя десять минут с начала просмотра.

Бью по клавиатуре ладонью и только с третьей попытки попадаю по нужной кнопке, чтобы остановить кошмарное воспроизведение.

Меня штормит и мутит, зажимаю рот рукой и, согнувшись напополам, бегу в санузел, где падаю на колени и расстаюсь с ужином.

Твари.

Какие же они…

Уроды бездушные.

Мерзавцы.

Изверги.

Нутро горит, душа рвется на части, сердце колет иглами, по коже бежит озноб, а следом выступает липкий пот. Меня трясет от дикости и бесчеловечности поступков… людей.

Я очень хочу развидеть всё, что удалось посмотреть, а еще расслышать. Но не выходит. Пусть я сижу в квартире, где полную тишину прерывает лишь тяжелый свист моего сбившегося дыхания, но в голове на повторе так и крутится картинка, где пятеро здоровых мужиков гогочут над истерикой молоденькой девочки. Совсем маленькой по сравнению с ними, забитой в угол и свернувшейся в клубок. А потом они, выпив по стопке и выбравшись из-за стола, всей толпой движутся на нее, скидывают банные халаты, оставаясь полностью раздетыми, хватают ее за руки и ноги, бросают на скамью и…

Очередной приступ рвоты скручивает внутренности узлом, из глаз безостановочно текут слезы. Я задыхаюсь, хапая ртом воздух, и впиваюсь ногтями в центр груди, стараясь болью физической перекрыть боль душевную. И не могу. Понимание, сколько сестренка еще всего не озвучила, и сколько вынесла, придавливает бетонной стеной.

Ужас струится по венам вместо крови.

ДИКИЙ УЖАС.

И полное бессилие.

Потому что троих на видео я узнаю. И если участие Багза, Гаррудо Багза, мерзавца, выпущенного на свободу, уже не удивляет, то двое других.

Не-на-ви-жу власть имущих.

Один из пяти – губернатор края, который практически каждый день мелькает на экранах, сияет белозубой улыбкой и толкает речи о значимости семьи, красуясь вместе с супругой и двумя взрослыми дочерями на благотворительных вечерах. Второй – Верховный судья. Человек – Закон. Известный мне лишь потому, что однажды присутствовал около минуты на одном из заседаний, но быстро ретировался, так как не по статусу ему это «мелководье».

Боги… Боги… Боги…

Куда катится этот мир? Риторический вопрос, на который нет ответа, зато ответ находится на другой. И становится кристально ясно, почему дело развалилось.

С такими-то связями это обоснованно.

Точнее, клиентами. Настоящими VIP-клиентами.

Неудивительно, что у Марко ничегошеньки не вышло. Частная жизнь людей такого уровня охраняется профессионалами. И шансов свалить их в грязь, где им самое место, и растоптать, как они того заслуживают, практически нет.

Но врожденная упертость не дает отступить, наоборот, подталкивает двигаться вперед и пусть даже ценой собственной жизни искать справедливости. Потому что я знаю одно, но наверняка: эти монстры не остановятся. Их игры с беззащитными девочками продолжатся и станут еще безжалостней.

Выдыхаю горячий воздух, умываю заплаканное лицо ледяной водой из-под крана и возвращаюсь в комнату. Решаю сделать перерыв и не смотреть тяжелое видео дальше, а узнать хоть что-то о тех двоих, кого увидела впервые. Хочу знать всех убийц сестры в лицо, чтобы, если есть в этом мире справедливость, отомстить каждому. Или хоть одному, ведь я не супергероиня.

Проматываю кадры назад, делаю скриншоты самых удачных «рож» и, запустив инфосеть, загружаю снимки в программу. Настраиваю поиск похожего по фото, жму выполнить и откидываюсь на кресле, прикрывая глаза.

Звуковой сигнал оповещает о том, что совпадение найдено. Выдыхаю и прохожу по ссылке. Успеваю изучить лишь одного из двоих – заместителя прокурора нашего края, как… экран ноутбука начинает мерцать, картинка пропадает, всплывает ярко-синее окно, внутри которого бегут белые буквенно-цифровые строчки инфо-кодов загрузки.

Хмурюсь, пытаясь сообразить, что это может быть, тянусь к кнопке экстренного выключения – не успеваю.

Мой любимый компьютер вспыхивает белым пустым экраном и гаснет, не подавая признаков жизни.

Сижу, еле дыша, и глупо хлопаю глазами. По спине ползет первая ниточка не страха, ужаса, но я заставляю себя верить, что это просто техника поломалась, а не… И все же паника побеждает. Оказывается, я слабее, чем предполагаю. Вытаскиваю флешку и, осмотревшись, не знаю, что с ней делать и куда прятать. Рука не поднимается разломать последнюю надежду на справедливость, ведь еще не факт, что меня могли отследить через инфосеть…

И всё же…

– Мя, – Сямбель, игнорируя мое зашуганное состояние, секунду топчется у ног, а потом запрыгивает на руки и растягивается на коленях.

Зарываюсь пальцами в теплый мягкий мех, заставляя себя успокоиться и не трястись раньше времени, ведь пока в квартиру никто не рвется, а значит, все может обойтись, и глажу-глажу-глажу. Мозг же напряженно ищет варианты, где сохранить ценную вещь. Дома – глупо, если меня вычислили, тут всё вверх дном перевернут. На работе – нельзя по той же причине. Джастине – да ни за что. Об этом просил Марко, да и сама я не хочу подставлять подругу. А больше у меня никого и нет.

Никого.

– Мя, – выдает мой кот, приподнимая сонное веко и намекая, что я халтурю и надо гладить его спинку интенсивнее.

– Прости, дружок, задумалась, – дарю пушистику нервную улыбку и ответственно чешу за ухом, пока случайно не цепляюсь за тонкий кожаный ошейник.

Озарение приходит внезапно.

– Сямбель, ты – гений! – взвизгиваю, притискиваю кота к груди и пару раз целую в нос, пока тот не начинает ворчать.

А через несколько минут мой четвероногий друг обзаводится маленьким, но бесценным украшением, которое и ему не мешает, но и от других прекрасно прячется в густой шерстке.