Диагональ надежды

Торопливо собираю свои нехитрые пожитки — да какие пожитки — несколько каких-то предметов, наспех импульсивно прихваченных в момент, когда все это началось…

Все это пытаюсь уместить в руках, потому что ничего больше у меня нет — ни сумки, ни даже пакета какого-нибудь, только мои две руки…

Уже четвертый день здесь, в метро.

В полумраке, потому что электричества, понятное дело, нет… и вообще — уже ничего, наверное нет. Может быть даже и хорошо, и просто здорово, что есть метро.

Теперь это — целый мир. Весь мой мир.

Как перестать думать об этом.

Иногда, когда получается отвоевать небольшой кусочек пространства возле стенки, чтобы хотя бы спину прислонить на какое-то время — кроме мыслей о себе — возникают вполне понятные вопросы, например, насчет того, как все происходило в небольших городках, где нет убежищ и станций метро.

Получается, что там… — что там, возможно, все улицы усеяны… выбежавшими в момент взрыва людьми. Людьми, не понимающими, что делать — оставаться ли в домах, которые могут рухнуть от взрывной волны, или — наоборот — выскакивать на улицы и…

Пытаюсь прогнать эти образы из головы, потому что я не в силах изменить что-либо. Да и никто теперь этого не изменит… Просто представляю эту застывшую картину — где есть люди, которые все-таки — стоят или бегут…

… Стоят или бегут… А улицы — не усеяны… Нет…

Сильно трясу головой, чтобы эти картины не закрепились в мозгу.

…Если в первые дни заточения кто-то, у кого оказался в руках счетчик Гейгера, еще подходил иногда поближе к выходу, то теперь бешеное стрекотание аппарата уже никого не беспокоило.

Почему?

Да потому что на такого умника со счетчиком сразу набрасывалось несколько мужчин, побуждаемых их повелительницами — чаще всего — крупными властными бабехами со страшным выражением на лицах…

Иногда за день возникало даже несколько потасовок, часто — жесточайших. На мраморных полах тут и там — засохшая кровь… Люди постепенно переставали помнить кто они… Возможно из-за того, что понимали: впереди — ничего…

Стараюсь не думать об Игоре — в тот момент он был в самом, практически, ближайшем месте к эпицентру… Если я все еще не потеряла рассудок, то только потому, что не думаю, стараюсь вообще не думать и не рассуждать о реальности. И еще — нельзя допускать хотя бы какой-то доли надежды.

Надежда — это всегда взгляд вперед.

Надежда — это вверх.

А сейчас… куда? Вправо-влево?

А может быть — по диагонали?

Ни в коем случае никакой надежды — потому что в этом случае съехать с катушек можно будет еще быстрей… Поэтому сосредотачиваюсь на нескольких вещичках, которые лежат у меня в руках.

Среди них — ну просто нелепое колечко, которое Надька швырнула мне пару дней назад: “ Мне оно вообще не нужно, фигня какая-то. Бери если хочешь…” — и поскакала куда-то. — “Оно еще там светится вроде что-ли, — прокричала уже издалека, — может фосфорное, черт его знает!”

Каменное кольцо, действительно, было самое что ни на есть уродское: серо-коричневый, самого отвратительного оттенка камень, корявый, не шлифованный, а просто вытесанный как будто топором, или там… палкой-копалкой какой-нибудь…

Сверху небольшая печать, абсолютно кривая. И все это выглядит так несуразно и ужасно, словно это кольцо выкопали из раскопок какого-то древнейшего поселения первых людей. Самых первых людей — неандертальцев там или — кроманьонцев… и еще не успели отряхнуть от вековой пыли.

Спать — не получается…

Забыться…

Чтобы забыться, закрываю глаза и вспоминаю, как мы с Игорем целовались… Это было вот только недавно. Честно, плохо понимала, что именно меня так притягивает к нему. Внешняя красота? Лицо, фигура, голос? Невозможно было ответить себе на этот вопрос.

Но притяжение было невыносимым, неимоверно мощным… И я понимала, знала с абсолютной точностью, что соглашусь на все, только чтобы всегда быть вот так, рядом с ним, растворяясь в нем… В его глазах. В запахе его тела… Понимала, что хочется уже не только целоваться… А стать с ним единым целым…

…Закрываю глаза и улетаю в воспоминание: я у него дома, его властный язык заставляет меня застонать от наслаждения… Его рука слегка сдавливает мою шею… Моя спина выгибается в судороге предчувствия…

Предвосхищения самого немыслимого блаженства… Ногтями бессознательно царапаю его спину, дыхание начинает сбиваться с ритма, я задыхаюсь… Он судорожным движением срывает с меня блузку… Кажется, что сейчас я сойду с ума!

… Звук телефона врывается в мою ирреальность настойчивой и бессмысленной неуместностью, ненужностью и каким-то просто помешательством. Этот звук не соответствует происходящему, он — какое-то ненужное усложнение, и мы не обращаем на него внимания. Но… Опять и опять… Серия новых звонков — исключает намертво то, что обещало неземное наслаждение… Смотрю на экран — Надежда… Ну что ж это такое, Надя, а, ё.т.м.?

…Четвертый день без сна и еды…

Ночью группа подростков, которая сформировалась как-то быстро и действовала слаженно, сделала попытку открыть один из выходов. Ночью, когда большинство спит, потому что в другое время их разорвали бы в клочья все те же люди, все те же — взрослые…

Совершенно уверенно понимаю, что если я сейчас не воспользуюсь случаем убежать, то в любом случае, здесь — пропаду, погибну, исчезну… Просто-напросто — утрачу способность быть, перестану быть видимой, слышимой, только — долго и мучительно…

Поэтому лучше — сразу… какая разница — здесь или… там? Эта непоколебимая уверенность позволяет мне выскользнуть в узкий проход, приоткрытый каким-то подростком. С трудом выползаю через узкое пространство между завалами. Ощущая прохладный воздух ночи, не хочу вспоминать, что он несет с собой хорошую такую дозу радиации.

— Постой, давай вместе с нами, — тянет за штанину один из ребят.

Но я проворно выскакиваю из завалов, стараясь не потерять несколько своих нелепых вещичек, которые все еще связывают меня с реальностью, с той, далекой частью жизни, в которую нет возврата…

А была ли та жизнь?

Автоматически пытаюсь дышать неглубоко и нечасто. Потом спохватываюсь — какая ж теперь разница… Между тем какой-то микроскопический процент невытравленной надежды заставляет вспомнить, что если находиться в зоне не очень большое количество времени, то можно и не пострадать…

— Нет, нет, не-ет! Не вернусь, конечно же нет!.. — Теряя какие-то тряпки, надеваю на себя автоматически прихваченный из дома свитерок, чтобы хотя бы слегка освободить руки. Пока есть силы, стараясь не разглядывать окружающий хаос, стремительно выбираюсь из завалов и быстро шагаю по направлению от эпицентра.

Выкидываю все из рук — зачем мне все это теперь, и — вижу кольцо. Оно кажется мне сейчас до такой степени смешным, что начинаю хохотать, громко и радостно. Торжественно надеваю его на безымянный палец правой руки и голосом с интонацией заведующего Загсом провозглашаю: “Объявляю вас мужем и женой!”

С опозданием понимаю, что так глубоко дышать и быстро двигаться в условиях трехдневного голодания — совсем не стоило. В глазах появляется зеленое свечение и я падаю на землю. Опыт обмороков, слава богу, всегда со мной, поэтому глаза стараюсь не закрывать. И мне это удается.

Зеленое свечение увеличивается в размерах и принимает форму того самого уродского кольца, только огромного и словно бы живого. Мне даже кажется, что оно слегка вибрирует.

Свечение становится ярчайшим, слепящим и ослепляющим, ядовитым и выпуклым… И еще — мучительно, необъяснимо — манящим…

Внутри окружности разгорается такой же ослепительно яркий свет, свиваясь в многочисленные кольца, спирали и завитки… Они сначала как бы уходят от меня, а затем, возвращаясь — проникают в самый мозг…