Дикарка у варваров. Песнь Теней

Ночной ветерок донёс отдалённый вой волка, собачий лай и запах дыма. Я крепче сжала небольшую глиняную посудину, доверху заполненную золой, и осторожно выглянула из своего убежища. Никого. Час мыши — самое глухое время, когда все уважающие себя халху спят. Но у меня своя цель. Крадучись, я подобралась к двери небольшого дома, рассыпала перед порогом золу, и, отступив во мрак, издала громкий вой. Мой «клич» подхватили собаки из псарни кагана и дворняги из «нижнего» города. Но в доме царила тишина, и я завыла снова, а потом ещё раз и ещё. Наконец — шаги за дверью, и она распахнулась, а я отступила ещё дальше в тень. Возникший на пороге в одной руке держал обнажённую саблю, в другой — светильник, отбрасывавший колеблющийся свет на его лицо. За ним — женщина, кутавшаяся в длинный тёмный халат.

— Послушай, как они воют, Сувдаа, — тихо проговорил мужчина. — Опять...

— Боо провёл очищающий ритуал, бояться нечего, — женщина храбрилась, но голос её заметно дрожал.

— Вой у нашей двери не был собачьим или волчьим, — в голосе мужчины проскользнули нотки ярости. — Это — демоны-чотгоры поют свою песнь над обречённым!

— Не говори так! — попыталась утешить его женщина, но мужчина уже шагнул за порог.

— Где ты?! — выкрикнул он, вслепую махнув саблей. — Думаешь, я боюсь тебя?! Что бы или кто бы ты ни был, выйди и сразись, как воин!

Смелые слова, скрывающие животный страх. Отблески светильника падали на бледное осунувшееся лицо. Трудно узнать в этом отчаявшемся горделивого темника и моего заклятого врага Бяслаг-нойона. Его браваду прервал тихий стон женщины:

— О, милосердные духи! Смилуйтесь над нами! 

Темник оглянулся. Проследив за её взглядом, посмотрел себе под ноги... и светильник выпал из его руки. А я, довольно ухмыльнувшись, бесшумно унеслась прочь, невидимая во тьме безлунной ночи.

Почти год прошёл с того жуткого дня, когда меня, закованную в цепи, привезли на телеге в халхскую столицу и приволокли к трону кагана. В тот день, не прислушавшись к предостережению Фа Хи, я призвала кару на голову Бяслаг-нойона — за то, что разрушил монастырь, погубив столько невинных жизней и моего Вэя. Я пообещала, что возмездие настигнет его ровно через год в тот же самый день — и вот этот день почти настал. Я нырнула в тень, заметив часового, подождала, пока он пройдёт, и продолжила хорошо знакомый путь. Ночь за ночью в течение почти месяца — со дня возвращения Бяслаг-нойона из похода, я выбиралась из моей комнаты, чтобы воплотить план мести. У меня было время всё продумать и подготовить, пока Бяслаг-нойон уничтожал селения икиресов. Несмотря на «дурное знамение» в виде спаривавшихся в степи лис, темник вернулся с победой — в чём я ничуть не сомневалась. Но, в какой-то мере, встреча с лисами действительно оказалась для него роковой — она натолкнула меня на идею, как подобраться к тому, к кому подобраться невозможно. Фа Хи прав: Бяслаг-нойон был для меня недосягаем. Но есть нечто, способное проникнуть, куда не проникнет ни одно оружие: страх. И именно он стал моим верным союзником.

Сразу после повторного отъезда тумена Бяслаг-нойона Шона отвёл меня к Тунгалаг — старой полуслепой няньке, присматривавшей ещё за каганом Тендзином. Старуха была просто кладезем нужных мне сведений, но, к сожалению, говорила только по-монгольски. Опасаясь в присутствии Шоны выспросить всё, что хотела знать, я решила вернуться к ней позже — когда немного подучу язык. Каган, как и обещал, выделил мне учителя — тощего пожилого халху, чем-то напоминавшего мастера Пенгфея. Поначалу Сохор, так звали учителя, отнёсся ко мне, как и все при каганском дворе — с подозрением и снисходительностью. Но довольно быстро впечатлился моими усердием и скоростью восприятия и вскоре уже одобрительно кивал, похлопывал меня по плечу и называл «Марко-октай», что приблизительно означало «быстро понимающий Марко». Шона, общение с которым всё больше напоминало дружбу, хотя я поклялась себе видеть потенциального врага в каждом из этих варваров, тоже охотно говорил со мной по-монгольски, поправляя ошибки, так что изучение языка продвигалось гораздо быстрее, чем я ожидала.

Посчитав, что теперь моих знаний достаточно, чтобы говорить без «переводчика» в лице Шоны, я снова отправилась к Тунгалаг, и с тех пор ходила к ней почти каждую неделю. Старуха жаловалась, что все про неё забыли, благодарила меня, что помню о ней, а потом начинала рассказывать леденящие душу легенды своего народа. И я, нисколько не верившая во всю эту сверхъестественную дребедень, чувствовала пробегающий по коже холодок. Неудивительно, что местные настолько суеверны, — если слушать такое с детства, действительно начнёшь верить, будто вид двух спаривающихся лис может принести смерть. От Тунгалаг я узнала и о других знамениях смерти: влетевшая в жилище сорока или ворона, скребущаяся в дверь собака, струйка дыма из вроде бы потухшего очага, лошадь, покрывшаяся красными, чёрными и белыми пятнышками... Когда победоносный Бяслаг-нойон вернулся в Астай, я была готова к «встрече». К тому моменту уже знала, где его жилище, и тайком побывала в нём не раз. Его сыновья и дочь жили собственными семьями, в доме оставалась только жена, не менее спесивая особа, чем её кровожадный муженёк, и несколько слуг.

Карательную миссию я начала в первую же ночь после возвращения темника, «разукрасив» его любимого коня разноцветными точками. Потом в ход пошли сорока — чуть не свернула себе шею, отлавливая её, ворона — поймать её оказалось проще, пёс, которого я привела из нижнего города и «заставила» за кусочек мяса скрестись в дверь нойона. Пёс дотянулся до мяса довольно быстро и проглотил «улику», так что темник, выскочивший за порог на шум, посчитал, что пёс бросался на дверь просто так, поймал его и поволок к шаману. Тот провёл над животным очистительный ритуал, и пса выпустили. Но на этом «козни духов», преследовавших прославленного темника, не прекратились. На стенах его жилища появлялись таинственные надписи, у порога — следы, будто кто-то вошёл в дом, но так из него и не вышел, в постели он находил окровавленные петушиные перья, по ночам в его дом продолжали залетать птицы... И гордый Бяслаг-нойон стал походить на тень самого себя. Его слуги разбежались, в уверенности, что на хозяина наслали харал — проклятие. Темник обращался к шаманам, даже к прославленному боо Нергуи. Над его жилищем проводили очистительные ритуалы, коней окуривали можжевеловым дымом — он вроде бы отгоняет злых духов и призывает хороших, но ничего не помогало. Зола, которую этой ночью я рассы́пала перед его порогом, была очередным дурным знамением. Наступать на неё нельзя ни при каких обстоятельствах — только души умерших оставляют на золе свои следы. Поэтому темник пришёл в такой ужас, увидев, что стоит на ней, и даже уронил светильник. За всё это время я ни разу не попалась ему на глаза — может, упырь-нойон уже и забыл о моём существовании. До назначенного мною срока, когда его должна постигнуть кара, оставалась ещё неделя, и я заготовила особенно каверзное «знамение», которое покажет темнику, что «харал» не ограничивается только его жилищем, а следует за ним, куда бы он ни шёл.

Вот и моя комната. Бесшумно открыв дверь, я проскользнула внутрь и подпрыгнула от неожиданности, увидев перед собой неподвижную фигуру Фа Хи.

— Шифу... — с трудом перевела дух. — Ты меня напугал.

— Боится лишь тот, кому есть что скрывать, — как всегда философски отозвался учитель. — Где ты была, Юй Лу?

— Задаёт вопрос, ответ на который уже известен, лишь... — я замолчала.

— ...глупец, — подсказал Фа Хи. — Да, верно. И применимо ко мне — за то, что позволил тебе зайти так далеко.

— Тебе жаль его? — вскинулась я. — Больше, чем тех, кто погиб, защищая монастырь, который это животное сравняло с землёй? Кстати, хочешь знать, как он прошёлся огнём и мечом по улусам икиресов, насаживая на колья даже женщин и детей?

— Это — война, Юй Лу, и война не твоя.

— Но мастер Шуи, тьяньши и мастер Пенгфей были моими учителями, Сяо Ци и остальные — моими друзьями, а Вэй — моим гэгэ! И я не собираюсь прощать того, кто виновен в их гибели!

— Мой старый учитель говорил: "Если решил отомстить, сначала выкопай две могилы".

— У нас говорят: «Око за око, зуб за зуб», — усмехнулась я.

Фа Хи только тихо вздохнул.

— Невероятно, ты ещё и защищаешь его! — я яростно бухнула на столик пустой сосуд из-под золы.

Голова учителя повернулась, следуя за моим движением.

— Теперь мой черёд обвинить в глупости тебя, Юй Лу. До темника мне нет дела, но твои выходки становятся всё более дерзкими. Если на тебя падёт хотя бы подозрение...

— ...меня завернут в ковёр и прогонят по нему табун лошадей, помню-помню, — махнула я рукой — эту жуткую казнь практикуют наши новые "хозяева". — Но ты хорошо меня обучил, и теперь самое время отточить умение "проходить сквозь стены".

— Юй Лу, — строго начал Фа Хи.

Но я, подойдя ближе, поклонилась, сложив кисти рук, как мы делали в монастыре, и попросила:

— Пожалуйста, не пытайся остановить меня, шифу. Я почти у цели — осталась всего неделя. Если он переживёт назначенный мною день, я отступлю, обещаю.

Фа Хи снова вздохнул и, не произнеся ни слова, бесшумно вышел из комнаты — я слышала только, как открылась и снова закрылась дверь. А я, раздевшись, повалилась на постель. Неделя обещала быть интересной не только из-за моей мести. Завтра начинается многодневное празднование шестнадцатилетия принца Тургэна: сначала охота, потом — состязания в стрельбе из лука и грандиозный пир. Во всеобщей неразберихе воплотить мой план будет легче... да и любопытно посмотреть, как здесь отмечают дни рождения августейших особ. Моё четырнадцатилетие я "отпраздновала" скромно — в кругу семьи. Фа Хи помог войти в медитативный транс, и я увидела нашу гостиную, родителей, бабушек и дедушек, собравшихся за столом — они тоже отмечали день моего рождения. Но надолго задержаться с ними не получилось. Вид отца, разрыдавшегося при звуках моего голоса, выбил меня из равновесия. Я резко "вернулась" обратно в комнату каганского дворца, и, всхлипывая, повалилась лицом на ковёр. Фа Хи запрещал частые "контакты" с родными — я реагировала на них слишком эмоционально, и это могло разрушить защиту вокруг моего духа. Но при мысли о родителях, я больше не испытывала былой горечи — ведь теперь все, даже мой скептически настроенный папа, знают, что я вернусь.

Вздохнув, я распустила волосы, позволив им рассыпаться по подушке — продолжала скручивать их в пучок на темени, хотя локоны уже доходили до талии и делать это становилось всё сложнее — нужно их подрезать. И теперь мне приходилось идти на определённые ухищрения, чтобы скрыть становившуюся всё более заметной грудь. А Фа Хи то и дело озабоченно качал головой: скоро из тощего заморыша неопределённого пола я превращусь в девушку. Но меня это пока не заботило. Раскинувшись на кровати в позе звезды, я прошептала:

— Спокойной ночи, Вэй, — и закрыла глаза.

Улюлюканье, крики, свист стрел, топот копыт лошадей охотников и тех, на кого они охотятся — стройных, похожих на косуль животных с длинными острыми, как у вампиров, клыками. Халху не охотятся только в периоды спаривания, рождения и вскармливая детёнышей — чтобы не препятствовать размножению животных. Всё остальное время охотничья забава — неотъемлемая часть их жизни. Каганёнок и его свита довольно часто развлекались охотой на сурков и кабанов, уезжая на рассвете и возвращаясь на закате. Я к ним не присоединялась, несмотря на многочисленные «приглашения» Шоны — никогда не понимала, как можно получать удовольствие, убивая беззащитных зверей и птиц. Но не поехать сейчас было немыслимо: ведь эта охота — часть празднования дня рождения принца. Да и интересно посмотреть на эту сторону жизни варваров, к которым меня занесло, хотя по-настоящему участвовать в охоте я не собиралась.

— Эй, сэму! Так и не решишься выпустить стрелу? Хотя — я забыл — твоё нежное сердце не терпит такой жестокой забавы! — мимо меня вихрем пронёсся каганёнок — настолько близко, что Хуяг, испугавшись, взвился на дыбы, чуть не выкинув меня из седла.

Разозлившись, я выхватила из седельной сумки недавно подобранную шишку и замахнулась, целясь в бритый затылок именинника. Но недремлющий Фа Хи мгновенно перехватил мою руку и, поймав мой яростный взгляд, мысленно приказал:

— Не при всех.

Я раздражённо выдохнула, но послушно спрятала шишку. Конечно, учитель прав: ляпнуть каганского отпрыска по «тыкве» на виду у собравшихся здесь в честь дня его рождения — не самая удачная идея.

— Лучше прогуляйся к озеру, — снова донёсся мысленный голос Фа Хи, и я, вздохнув, тронула поводья.

Местность вокруг — довольно живописная: горы, покрытые хвойным лесом, гладь озера. Конечно, это были далеко не те горы, где располагался наш монастырь, но всё же лучше однообразной степи, раскинувшейся у ворот халхской столицы. Лениво перебирая ногами, Хуяг спускался по горной тропе к поблёскивающему в низине озеру. Звуки охоты отдалялись — каганёнок, преследуя добычу, углублялся в лес, и я не сомневалась, сегодня вечером он сможет похвастать богатой добычей, и все будут восхищаться его охотничьим искусством.

Моё противостояние с принцем перешло на следующий уровень. Взаимные издёвки и колкости давно стали нормой нашего общения, мы продолжали устраивать «ловушки», соревнуясь в изобретательности, и Фа Хи, успевший заслужить искреннее уважение капризного принца, никогда не ставил нас вместе в поединках — видимо, опасаясь, что мы друг друга покалечим. Но теперь «война» больше походила на состязание, чем на желание по-настоящему навредить, и, кажется, доставляла удовольствие обоим. Мне даже чего-то не хватало, когда каганёнок отправлялся на охоту, лишая возможности над ним поиздеваться. Ранней весной меня свалила простуда, и я несколько дней не выходила из комнаты, где меня отпаивали целебными отварами, бараньим бульоном и редкостной гадостью под названием аарса. А, когда снова появилась на занятиях, принц обрушил на меня такой шквал насмешек и колкостей, что я невольно заподозрила: это — своеобразное выражение радости по поводу моего возвращения. Остальные члены его свиты уже не делали вид, что меня нет, и общались со мной почти приятельски. Немного раздражала Сайна, всячески выражавшая свою симпатию и даже подарившая мне собственноручно вышитый хадак. И откровенно бесил Очир — его характер на сто процентов соответствовал отталкивающей внешности. Больше всех я сблизилась с Шоной — гигант просто молча взял меня под своё покровительство, а я, «в благодарность», без устали брызгала ядом на Очира, для которого издёвки над моим смуглолицым приятелем были чем-то вроде хобби.

— Марко! Что ты делаешь так далеко от гона?

Я подняла голову. Уже почти спустилась к озеру, а выше на тропе на пегом коне гарцевала Оюун. Девушка была полной противоположностью своему братцу не только внешне, но и по характеру. Приложи я мнинимум усилий, мы бы, вероятно, подружились. Но я по-прежнему не хотела дружбы ни с одним из них.

— Собираюсь спуститься к озеру.

— Искупаться? — Оюун ткнула пятками коня и слетела со склона, догнав меня.

— Нет, — качнула я головой. — Только посмотреть.

— На озеро? — удивилась она.

— Вода — более приятное зрелище, чем вид убитых косуль.

— Это — кабарга, — поправила меня девушка.

— Всё равно. Мне их жаль — несмотря на жуткие зубы.

— В твоей стране совсем не охотятся?

— Охотятся, но не все. Лично мне это никогда не нравилось.

— Ты странный, — поморщилась Оюун. — Охота — возможность потренироваться в силе и ловкости.

— Тогда почему бы охотникам не спешиться и догнать косуль на своих двоих? — хмыкнула я. — Или выйти на волка, вооружившись только собственными ногтями и зубами? Тогда бы шансы для всех были равны.

Оюун посмотрела на меня, будто я несла невероятную околесицу, но тут сверху послышался голосок Сайны:

— Марко, Оюун, скорее сюда! Гуюг нашёл раненого кречета!

— Повелитель неба — на земле! — охнула Оюун. — Идём, посмотрим!

Развернувшись на узкой тропинке, будто это была просёлочная дорога, девушка погнала своего коняшку вверх. Я развернулась с гораздо меньшей ловкостью и последовала за ней, недоумевая, почему раненая птица вызвала такой ажиотаж. Халху очень ценят кречетов и вообще всех хищных птиц. Охоте с ними обучают с детства, и почтение к этим величественным созданиям впитывается чуть не с молоком матери. Но зрелище, открывшееся нашему взгляду сейчас, было скорее жалким, чем величественным. На камнях у склона одного из холмов, неловко переваливаясь и пытаясь взлететь, копошился крупный птенец, покрытый перьями и кое-где остатками пуха. Правое крыло бессильно висело, на пёрышках засохла кровь. Сайна, увидев его, разревелась, а наклонившийся над птенцом Гуюг — сын одного из нукеров кагана, посмотрел наверх.

— Наверное, выпал из гнезда и повредил крыло. А, может, ещё и волк напал или солонгой. В любом случае, придётся его убить.

— Зачем? — ужаснулась я.

— Чтобы не попал в зубы хищников, — Гуюг со вздохом выпрямился и, оглядевшись, двинулся к валявшемуся неподалёку камню.

— Ты что, на самом деле собираешься?

— Лучше быстрая смерть, чем мучительная в когтях дикого зверя,— вмешалась Оюун.

Сайна всхлипнула, а я уже слетела с Хуяга и бросилась к птенцу, испустившему пронзительный крик.

— Он всё равно не сможет летать, — развёл руками Гуюг. — Повелитель неба — без неба. Убить его — милосердие.

— Хорошее милосердие! — фыркнула я. — Если когда-нибудь упаду и сломаю руку, близко ко мне не подходите!

Птенец продолжал истошно верещать, пытаясь унестись во все стороны одновременно.

— И что собираешься с ним делать? — Гуюг нерешительно опустил зажатый в ладони камень.

— Поймаю, конечно!

Но птенец оказался агрессивным и сильным, и поймать его, несмотря на повреждённое крыло, было непросто. Когда я попыталась взять его в руки, он долбанул меня клювом, всковыряв тыльную сторону ладони до крови.

— Нужно завернуть его в ткань, — посоветовала Оюун. — Сними дээл.

— Ну да, сейчас! — съязвила я — только раздеться перед ними и не хватало. — Гуюг, одолжишь свой?

Парень слегка растерялся от такого требования, но уже спешившаяся Сайна с готовностью подняла руки к застёжкам на своей одежде.

— Возьми мой, Марко!

Гуюг, видимо, устыдившись, отбросил камень и начал снимать халат.

— А сам что, сэму? Боишься замёрзнуть?

— Да, — кивнула я, протянув руку за его халатом.

Ещё несколько истошных птичьих воплей и несколько царапин на моих руках — малыш-кречет никак не хотел, чтобы его поймали, и вот, я уже гордо возвращаюсь к Хуягу, держа укутанного в вышитый дээл птенца.

— Всё равно ведь умрёт, — покрутил головой Гуюг.

— Не каркай! — разозлилась я.

Кречетёнок верещал всю дорогу к стоянке, и я намучилась с ним, боясь придавить слишком сильно из-за сломанного крыла. Увидев на стоянке новых людей, птенец вообще впал в неистовство, и потеряв надежду с ним совладать, я целиком завернула его в ткань.

— Нельзя мучить Повелителя неба, парень, — на меня сурово смотрел пожилой воин из свиты кагана. — Великий Тэнгри тебя за это накажет.

— Марко его спас! — вступилась за меня Сайна. — Гуюг собирался дать Повелителю неба милосердную смерть, но Марко хочет его выходить!

Суровость на лице старика сменилась сомнением.

— Так и есть, — подтвердила я. — А сейчас «повелителя», наверное, нужно покормить?

Уже смеркалось, когда к стоянке на всём скаку подлетели именинник, каган с каганшей, несколько особ, «приближённых к императору», и Фа Хи. Я на них едва глянула. Расположившись у костра, наша компания спасателей: Оюун, Сайна и старик Юнгур, решивший-таки помочь нам не угробить беззащитного Повелителя неба, кормили птенца мясом свежеубитой клыкастой «косули». При появлении правящей верхушки все поспешно подскочили и поклонились, приложив к груди сжатую в кулак правую руку. Этому «правильному» поклону давно обучили и меня, но сейчас я сделала только жест рукой, оставаясь сидеть, чтобы не потревожить птенца, давившегося мясом у меня на коленях. Конечно, это не осталось незамеченным. Милостиво всех поприветствовав и выслушав поздравления с удачной охотой, принц подошёл ко мне.

— Для тебя, сэму, общие правила поведения не действуют? Неуважение к хану ханов и его семье карается и довольно сурово!

На самом деле хан ханов, к которому со всех ног бросился старик Юнгур, не обратил внимания ни на меня, ни на моё «неуважительное поведение». Вообше, за месяцы, проведённые при дворе, я почти прониклась к нему симпатией. Несмотря на суровость, каган не слишком заморачивался из-за этикета — особенно в тесном кругу и в целом казался довольно разумным для варвара. Меня он вызывал к себе регулярно, заставляя Фа Хи тревожно хмуриться — учитель каждый раз опасался, что моё противостояние с каганёнком вышло за рамки дозволенного. Я тоже поначалу вела себя настороженно, но потом поняла: главный халху просто развлекается беседами со мной, превращая их в своего рода словесные состязания. Аудиенции особой смысловой нагрузки не несли, но под конец я всё же научилась играть в шахматы, хотя пока и неважно. С ханшей дело обстояло по-другому. «Первая леди» с явным трудом переносила моё присутствие и по большей части предпочитала делать вид, что меня нет. Сейчас, поймав предостерегающий взгляд стоявшего возле кагана Фа Хи, я ответила принцу дружелюбнее, чем изначально собиралась:

— Прошу прощения, принц Тургэн. Если подержишь раненого Повелителя неба, чтобы я смог встать, попривествую и хана ханов, и тебя со всем почтением.

— Для чего мне держать его? — презрительно отозвался каганёнок. — У меня достаточно птиц, самых сильных и быстрых в империи! А бесполезная возня с этим доходягой — как раз занятие для размазни вроде тебя, круглоглазый!

— Марко — не размазня, — пискнула Сайна. — Он — добрый!

Но каганёнок уже отвернулся и направился к отцу. Я хотела было пустить вслед шпильку, но в сознании прозвучал строгий голос Фа Хи:

— Не вздумай.

И, досадливо вздохнув — даже беседуя с каганом, учитель не спускает с меня глаз, я перенесла внимание на птенца, снова подававшего голос.

— Он всё равно околеет! — напротив меня на землю бухнулся Очир. — А, если не справится сам, я помогу!

Бусудэй и Архай — сыновья приближённых хана Северной Орды и мои недоброжелатели, глумливо рассмеялись.

— Сам ты околеешь! — огрызнулась я. — А тронешь его — отрежу тебе уши, пока спишь!

Сайна захихикала, прикрыв рот ладошкой, Оюун молча поднялась со своего места и направилась к ханше, давая понять, что не хочет присутствовать при очередной стычке, а Очир угрожающе подскочил:

— Зачем ждать, пока засну, бледнолицый червь?

Но тут на него упала тень подошедшего к костру Шоны — за минувший год мой приятель ещё больше раздался в плечах, и Очир ограничился ядом:

— Прибежал защищать своего цветноглазого щенка, сын шлюхи?

— "Цветоглазый щенок" и сам неплохо справится, — фыркнула я и повернулась к Шоне. — Ты как раз вовремя! Поможешь закопать труп?

— Чей? — Очир снисходительно кивнул на птенца. — Его?

— Твой, — отрезала я.

Сверкнув улыбкой, Шона подошёл ко мне, уже не глядя на Очира. А тот нервно дёрнул желваками, стиснул кулаки и, процедив: "Прежде закопаю тебя живьём!", двинулся прочь.

— Зачем он тебе? — сев на место Оюун, Шона кивнул на птенца, забившегося в истерике при виде него.

— Надеюсь выходить, — я успокаивающе пригладила грязные пёрышки. — Ну тихо, тихо, Шона тебя не обидит, дурачок.

Сайна протянула очередную порцию мяса, птенец попытался заглотить всё и сразу, чуть не подавился, но вопить перестал.

— Вот видишь, есть тебя никто не собирается, наоборот, кормят, — улыбнулась я, подняла глаза и, поймав неотрывный взгляд Шоны, недоумённо нахмурилась:

— Почему ты так смотришь?

Но тот только тряхнул головой и, поспешно отвернувшись, выудил что-то из-за пояса.

— Это от убитой мною добычи, — он протянул раскрытую ладонь, на которой лежали два длинных окровавленных клыка.

— Какие... острые, — через силу улыбнулась я.

— Возьми, они для тебя, — ладонь подвинулась ко мне ближе, а осмелевший птенец цапнул дарителя за палец, "прокусив" кожу до крови.

— Вот зверёныш, ты что творишь? — возмутилась я.

Шона даже не поморщился, только немного отодвинул ладонь, но я посчитала необходимым извиниться:

— Прости, он немного агрессивный. А за зубы спасибо, но косулю убил ты, как-то нечестно, если их заберу я.

— Это не совсем зубы. Кабарга используют их, как рога, — уточнил Шона. — У тебя ведь тоже должна остаться память об этой охоте.

— Останется, не сомневайся, — я кивнула на щёлкающего клювом кречетёнка. — А эти... рога слишком похожи на клыки вампира.

Вздохнув, Шона спрятал «сувенир» за пояс.

— Что такое «вампир»? — заинтересовалась Сайна.

— Потустороннее существо, которое после смерти возвращается в мир живых и пьёт их кровь.

— Зачем? — удивился Шона.

— Чтобы жить вечно.

— А как он будет жить вечно, если тело съели стервятники? — озадаченно спросила Сайна — традиционно халху оставляют своих мёртвых птицам, не заботясь о погребении.

— В моей стране стервятники никого не едят, тело остаётся целым, — возразила я... и зачем-то начала рассказывать про Дракулу.

Воодушевлённая интересом Сайны, я красочно описывала необычную внешность знаменитого графа, как вдруг словно ледяная волна пронеслась по коже. Невольно поёжившись, я подняла глаза... и буквально влипла в мертвящий взгляд Бяслаг-нойона. Темник смотрел на меня, не мигая. Глаза — расширены, будто он видел давно забытый призрак. Может, уже и правда не помнил обо мне, но теперь память вернулась?

— Ты что-то притих, дружок, — я притворилась, что отвлеклась не на темника, а на задремавшего птенца.

— Он просто спит — наконец-то, наелся, — Сайна осторожно погладила кречетёнка по головке.

Мне показалось, от Шоны, с улыбкой наблюдавшего, как я вожусь с пернатым питомцем, не укрылось моё «переглядывание» с Бяслаг-нойоном, и я постаралась принять максимально беспечный вид. Но в продолжение всего вечера чувствовала на себе неотступный взгляд темника. Спасение птенца нарушило мои планы подстроить для нойона очередное «плохое знамение» во время охоты. Но теперь я была рада, что так получилось — лишние подозрения, которые наверняка бы возникли, мне совсем ни к чему. Тем более, что по возвращении в Астай Бяслаг-нойона всё же будет ждать новое подтверждение преследующего его «харала» — об этом я позаботилась ещё до отправления на охоту.

— Ну и нахальное же ты созданье! — уже в который раз попыталась я урезонить разбушевавшегося кречетёнка. — Мало того, что не давал мне спать всю ночь, так ещё и сейчас капризничаешь! Твоё крыло нужно показать знающему человеку — неужели непонятно?

Птенцу это понятно не было — он продолжал возмущённо вырываться, пока я несла его к Тунгалаг. Сокольники кагана, которым я показала найдёныша сразу по возвращении в столицу, только покачали головами: летать не будет, лучше избавить его от мучений. Поэтому старуха, смыслившая в народной медицине — именно она посоветовала отпаивать меня аарсой, чтобы вылечить простуду, была моей последней надеждой. Тунгалаг отнеслась к пернатому пациенту участливо. Не обращая внимания на истошные вопли, тщательно его осмотрела, пощупала недействующее крыло, а потом без предупреждения крутанула его так, что послышался хруст. Мы с птенцом заорали одновременно: он — от боли, я — от возмущения, а старуха удовлетворённо кивнула:

— Крыло было вывихнуто. Теперь должно стать лучше.

— Должно? — уточнила я. — А если нет?

— Умрёт, — развела руками Тунгалаг.

Сжав губы, я ласково погладила несчастного птенца. Взъерошенный, с тёмными круглыми глазками и неуклюже расставленными лапками, он беспорядочно хлопал здоровым крылом.... Мне было до слёз жаль его — едва удержалась, чтобы не разреветься.

— Как назовёшь? — поинтересовалась старуха.

— Не знаю, — я сунула птенцу принесённое с собой мясо. — Не рано давать имя, если неизвестно, выживет ли?

— С именем скорее выживет. Имя — связь с миром живых.

— Хорошо... — я задумалась и, мысленно хихикнув, выдала:

— Чингиз.

Жаль, что никто не оценит шутку: здесь имя знаменитого монгольского хана — пустой звук. Но старуха покачала головой.

— Давать самке мужское имя?

— Самке? — удивилась я. — Это злобное, задиристое создание — девочка?

— Почему тебя удивляет? — проскрипела Тунгалаг.

— Девочка... надо же, — уже с улыбкой я посмотрела на немного успокоившегося птенца.

— Оперение её станет белым, — добавила старуха. — Очень редкая птица. Если выживет, береги её. А пока оставь здесь, дам ей отвар, чтобы не чувствовала боли и вела себя спокойнее. Завтра заберёшь.

Это было кстати. Вечером будет пир в честь дня рождения принца — за стенами халхской столицы уже раскинуты юрты и жарится мясо для празднования, а мне ещё нужно кое-что сделать, чтобы окончательно «добить» психику Бяслаг-нойона.

— Тогда до завтра, спасибо, Тунгалаг! А эту девочку я назову Хедвиг! — как белую сову Гарри Поттера.

— Иноземное имя, — поморщилась старуха.

— Она ведь — моя, а я — не отсюда! — улыбнулась я и, помахав на прощане рукой, покинула жилище старой няньки.

Самое время прогуляться к месту вечеринки и разведать обстановку! Вырвавшись из лабиринта дворцовых строений, я направлялась к конюшне, но, не дойдя до входа, замедлила шаг: от стены отделилась тёмная фигура, в которой я узнала Бяслаг-нойона.

— Я искал тебя, бледнолиций демон, — процедил он.

— Зачем? — голос ничем не выдал охватившей меня паники.

Я очень близка к цели — стоит лишь посмотреть на посеревшее лицо моего врага. Это и не удивительно — его «харал» продолжал набирать обороты. Когда нойон вернулся с охоты, на двери дома его встретила надпись — его имя, перевёрнутое наоборот и укороченное на одну букву. Я нанесла его раствором из хны, пока все собирались на площади перед дворцом, готовые отправиться на охоту. За дни, проведённые в горах, хна потемнела, и надпись стала заметной. Темник соскрёб её, но имя появилось вновь на следующий день, короче ещё на одну букву, — на этот раз на стене приёмного покоя, где каган встречался со своими приближёнными. А потом — на земле перед конюшней, где стояли лошади темника. Но, если он догадался, что за всеми этими «знамениями» стою я, мою месть ждёт провал — за каких-то три дня до финала.

— Это всё ты! — темник угрожающе двинулся на меня. — Как я мог забыть о тебе, злобный чужеземный змеёныш, которого каган пригрел на своих коленях? Нужно было сразу перерезать тебе горло — как только увидел твои жуткие глаза!

Я попятилась, прикидывая пути отступления. Вокруг — ни души, все готовятся к празднику. Но попытаться бежать всё же стоит — нужно лишь выбрать подходящий момент. Бяслаг-нойон продолжал наступать. Бледное лицо искажено, в глазах — безумие. Он даже не обнажил сабли — видимо, собирался придушить меня голыми руками. Ясно как день, обо всём догадался...

— Мой верный Ашиг, я взял его в дом ещё щенком, погиб на последней охоте от рогов кабарги! Моего внука Егу ужалила змея! А меня преследуют чотгоры и шулмас из-за насланного тобой харала! Но, если убью тебя, харал потеряет силу!

Я даже остановилась. Он не догадался! Просто считает, что нашёл наславшего на него беду, приписывая «харалу» и то, к чему я не имела никакого отношения: гибель пса, и нападение змеи на ребёнка. 

— Я вырву твоё сердце, — голос нойона снизился до зловещего шёпота, — и эти ужасные глаза!

— Но харал это с тебя не снимет, — я вскинула голову. — Потому что никакого харала нет.

По лицу темника пронеслось замешательство, он остановился как вкопаный.

— Это — небесная кара, — продолжила я. — Тебя преследуют вовсе не чотгоры и шулмас. Это духи без причины убитых тобою кружат над твоим жилищем и отравляют самый воздух, которым ты дышишь! Они хохочут в ночной тьме, видя, как ты мечешься, пытаясь спастись. Ты ведь слышишь их хохот в вое собак?

— Замолчи! — прохрипел нойон, снова дёрнувшись ко мне.

— Будь ты невиновен, кара бы тебя не коснулась. Но теперь жить тебе осталось всего три дня, и ты сам обрёк себя на...

Удар мгновенно выхваченной темником сабли был молниеносным — даже не знаю, как увернулась. Но он продолжал нападать со свирепостью смертельно раненного зверя. Я было пустилась наутёк, но нойон догнал меня в два прыжка — я снова на волос ушла от клинка. Ситуация стала опасной, и я поняла, что мне придётся не бежать, а защищаться. Извернувшись, зачерпнула с земли горсть пыли и сыпанула ею в лицо темника. Тот заревел, как обезумевший слон, и вновь бросился на меня, вслепую размахивая саблей. Но чья-то тень метнулась между нами. Звон сошедшихся клинков — и сабля нойона отлетела в сторону.

— Поистине велик воин, обнажающий оружие против беззащитного ребёнка, — раздался спокойный голос.

— Шифу... — облегчённо выдохнула я.

Но он на меня даже не глянул, не отводя глаз от Бяслаг-нойна. Увидев моего учителя, темник зашипел:

— Ты... — и тут же бросился к отлетевшей сабле.

— Не советую это делать, — тем же ровным голосом проговорил Фа Хи.

— Вы оба — чужеземные демоны! — темник уже вцепился в рукоять своего оружия. — Я не буду осквернять клинок вашей кровью! Вас забьют плетьми на виду у всех!

— По чьему приказу? — усмехнулся Фа Хи.

— И тебя не спасут твои мудрёные речи, монах! — Бяслаг-нойн с силой толкнул саблю в ножны. — Без языка особо не поговоришь!

— Но, пока он у меня есть, я не растрачиваю способность говорить на пустые угрозы, как делаешь ты. Отправляйся к хану ханов и упрекни его в слепоте и глупости — ведь это он покровительствует «демону», видя в нём лишь одинокое дитя, волей судьбы оказавшееся так далеко от дома. Можешь потребовать у него и мою жизнь — я за неё не цепляюсь. Для кагана она представляет бóльшую ценность, чем для меня. И не забудь упомянуть, что всё это — из-за твоего страха перед неосторожными словами юнца, вырвавшимися в порыве горя после гибели друзей, убитых у него на глазах.

Зарычав, Бяслаг-нойон снова схватился за рукоять сабли, даже почти вытащил её из ножен, но вдруг горящий ненавистью взгляд переместился на что-то за нашими спинами, и бледное лицо посерело ещё больше. Я резко обернулась... но за нами не было никого. А темник, тихо охнув, развернулся и, будто уже не видя ни Фа Хи, ни меня, зашагал прочь, что-то бормоча себе под нос. Я шумно выдохнула и благодарно посмотрела на Фа Хи.

— Спасибо, шифу. Ты спас меня — уже в который раз.

— И уже в который раз усомнился, стоило ли твоё спасение моих усилий, — отрезал учитель.

Виновато кашлянув, я опустила глаза и чуть заискивающе спросила:

— А кого, тебе кажется, он там увидел? Может, один из стражников кагана случайно проходил...

— И передо мной будешь притворяться, что не понимаешь? — сурово оборвал меня Фа Хи. — Он безумен. Ты сломала его дух и затуманила рассудок.

— До такого состояния его довела нечистая совесть, — фыркнула я.

— Скорее подстроенные тобою «знамения», — Фа Хи сузил глаза, будто рассмотрел во мне что-то новое. — Ты — опасное создание, гостья из иного мира. Очень изобретательное — не одну ночь я следил за тобой, гадая, что ещё ты придумаешь. И более жестокое, чем можно подумать, глядя на тебя.

— Жестокость — то, что он сделал с монастырём, — отчеканила я. — А ты... следил за мной и ни разу не попытался остановить более действенным средством, чем слова?

— Не попытался, — согласился Фа Хи и, уже развернувшись, чтобы уйти, бросил через плечо:

— Тебе нужно больше тренироваться. Твоё сопротивление Бяслаг-нойону сейчас... — он снисходительно усмехнулся, —  жалкое зрелище.  

Я потупилась, втянув голову в плечи. Если сравнить мои умения с умениями свиты принца, пожалуй, я могу считаться лучшей, но до победы в схватке с опытным вооружённым воином вроде Бяслаг-нойона мне далеко. А между тем именно в этом основная цель чжунго ушу — одолеть любого противника, направив против него его же силу. Что ж, буду тренироваться ещё старательнее — как только разберусь с темником. Фа Хи уже скрылся из виду, а я, теперь беспрепятственно, двинулась к конюшне.

Халху гордятся своим кочевым прошлым, и многие значимые праздники, как, например, нынешний, проводятся под открытым небом. Варвары как бы приглашают на празднование Тэнгри, божество неба, и испрашивают его благословение. День рождения кагана в минувшем году не праздновали — тогда пришла весть о разорённых икиресами селениях, и было объявлено что-то вроде траура, так что для меня пир в честь дня рождения принца Тургэна был первым мероприятием подобного рода. Подъехав к месту будущего празднования, я поразилась его размаху: казалось, неподалёку от столицы выстроился ещё один город — из юрт. Спешившись, я прошлась по узким переходам. Всюду кипела работа: на вертелах жарились кабаны и косули, в огромных котлах что-то кипело, мимо то и дело проносили блюда со сладостями и бурдюки с вином и айрагом. В центре этого «города» из юрт было оставленно свободное место, похожее на небольшую арену. Вокруг по его периметру расставили низкие деревянные столы и разложили подушки и шкуры. На столах уже стояли чаши и высокие сосуды для айрага — то, что нужно! Бегло оглядевшись и убедившись, что никто за мной не наблюдает, я подхватила одну чашу, сунула её в седельную сумку и похлопала Хуяга по шее.

— Вот ты и стал свидетелем кражи, приятель. Но ты ведь меня не выдашь?

Конь фыркнул и тряхнул гривой.

— Хороший мальчик, — я погладила его по морде. — Нисколько в тебе не сомневалась.

Выбравшись за пределы «городка», я посмотрела на закатное небо. Празднование скоро начнётся, нужно торопиться. И, вскочив в седло, легко ткнула пятками в бока Хуяга, понуждая его к галопу.

Если при свете дня выстроенные для празднования юрты казались городом, с наступлением ночи «город» превратился в феерическую ярмарку. Всюду — костры, на которых продолжало жариться мясо, треножники, в которых полыхал огонь, своеобразная местная музыка и множество разодетых халху. Я плелась на Хуяге в конце каганского кортежа, включавшего его жён, отпрысков, родичей и приближённых любимцев. Рядом со мной скакал Фа Хи. Учитель больше ни словом не обмолвился о происшествии с Бяслаг-нойоном, но, когда мы спешились, строго меня напутствовал:

— Не приближайся к темнику и удержись от колкостей в отношении принца Тургэна хотя бы сегодня. Эта ночь — в его честь, и оскорбительное поведение в такой особенный для него праздник тебя недостойно.

— Постараюсь, честно, — угрюмо пообещала я. — Главное, чтобы он меня не цеплял.

— Марко, ты здесь! — к нам со всех ног торопилась Сайна. — Доброй ночи, мастер Фа Хи!

Мой учитель приветливо кивнул девочке и, бросив на меня суровый взгляд, удалился. А Сайна тут же защебетала, делясь впечатлениями от праздника, спрашивала, как поживает спасённый нами птенец, сможет ли он летать и хочу ли я сидеть на празднике рядом с ней. Я слушала девочку вполуха, иногда отвечая невпопад. Незаметно нащупала чашу, которую прихватила ранее и сейчас спрятала под дээлом — нужно улучить момент и воплотить следующую часть моего плана. Но, пожалуй, сейчас ещё рано — все слишком трезвые. Значит, пока можно и развлечься, я повернулась к Сайне и лучисто улыбнулась:

— Конечно, хочу сидеть с тобой рядом.

Девочка просияла, слегка покраснев и, вцепившись в  мою руку, потащила к импровизированной «арене».

— Идём, сейчас начнётся бех! Ты знал, что Шона тоже будет участвовать?

А я всё удивлялась, куда он подевался! Шоне, в отличие от меня, нравилась традиционная борьба. Я в класс учителя-скунса больше не вернулась, посвятив эти часы дополнительным тренировкам с Фа Хи и изучению языка, но Шона продолжал усердно тренироваться и даже предлагал обучать и меня в свободное от остальных занятий время. Я с улыбкой отказалась и сейчас, глядя, как обнажённые до пояса халху швыряют друг друга по всему периметру «арены», убедилась, что решение было правильным. Но наблюдать за состязаниями со стороны интересно. Я бурно — воплями и свистом — приветствовала «выход» Шоны, и, кажется, немного смутила гиганта. Правда, смущение не помешало ему одолеть нескольких противников прежде, чем очередной всё же уложил его на лопатки. Абсолютным победителем вышел колосс, по сравнению с которым даже Шона казался не таким уж большим, и в честь его победы осушили немало чаш айрага. Шона подошёл к нам с Сайной после окончания соревнования, и я в очередной раз впечатлилась шириной его плеч.

— Ты сражался как герой, Шона! — выпалила вместо приветствия.

— А потом валялся на земле, как бурдюк с айрагом! — к нам, слегка путая ногами, подошёл Очир с наполненой чашей.

Без предупреждения обхватив меня за шею одной рукой, другой он подсунул свою чашу к моему рту.

— Выпей со мной, сэму!

Но рука, державшая чашу, скорее всего намеренно, дрогнула, и айраг вылился на мой дээл, прежде чем я успела отстраниться.

— Какой ты неловкий! — захохотал Очир. — Но что ещё ожидать от круглоглазого варвара?

Я уже ткнула его локтем, заставив закашляться, и, подняв глаза на Шону, оторопела, увидев его перекошенное от бешенства лицо. Мощный кулак обрушился на Очира с ожесточением, будто тот пытался меня убить, а не просто облил айрагом.

— Шона! — взвизгнула Сайна.

Но тот шарахнул моего уже упавшего на землю обидчика ещё раз, а потом ещё, пока я не вцепилась в его руку.

— Что ты делаешь?! Ты его убьёшь!

Шона словно очнулся. Посмотрел на меня мутноватыми глазами, стряхнул мою руку и, резко развернувшись, ретировался. Сайна уже наклонилась над сплёвывающим кровь Очиром, а я, пробормотав «Позову кого-нибудь на помощь», торопливо зашагала прочь. На самом деле звать никого не собиралась — вспышка Шоны меня слегка ошарашила, но Очир давно нарывался, поделом ему! А убраться я поспешила, чтобы наконец воплотить мой план.

В одном из укромных уголков притворилась, что отряхиваю дээл, незамето вытащила заготовленную чашу и, подойдя к ближайшему столу, наполнила её айрагом.

— Не моя вина... толкнул меня... куда он делся?

Ситуация грозила стать опасной. Моего лица халху, конечно, не видел, но лучше бы вообще перестал искать виновного. А лучший способ спрятаться — оказаться на виду, и я вынырнула из толпы. Притворяясь, что едва держусь на ногах, подошла к столу, за которым сидело каганское семейство, и поклонилась, расплескав айраг из «отнятой» у нойона чаши.

— П-принц Тургэн... п-прошу прощения... что ещё не п-поздравил тебя с днём р-рождения!

— А, сэму, и ты здесь, — высокомерно хмыкнул каганёнок. — Вот уж чьё поздравление мне не нужно!

— Сын... — качнул головой каган.

Но я только развела руками.

— Я и не говорю, что нужно! Но, уверен, тебе понравится! И, если так, пусть твоя улыбка будет мне наградой! Эй, дайте мне чанзу!

— Что ты делаешь? — раздался в моём сознании голос Фа Хи — и не заметила учителя, сидящего за столиком неподалёку от стола Бяслаг-нойона. — Не вздумай что-нибудь выкинуть.

Но я уже вцепилась в протянутый мне инструмент, похожий на банджо, и только подмигнула ему. Играть на чанзе научил меня Сохор, учитель монгольского. Кагану не нравилось моё произношение, и, чтобы его исправить, старик проявил новаторский талант, заставив меня выучить несколько народных песен, в которых растягивался каждый звук каждого слова. Произношение улучшилось, но «традиция» исполнять учителю «арию» хотя бы раз в неделю, подыгрывая себе на «банджо», осталась. Правда, сейчас я собиралась затянуть вовсе не халхскую народную, а «Хафанана куканелла», которую когда-то учила для выступления на школьном концерте «Лучшие песни 80-х». Ритм песни показался мне вполне подходящим, чтобы расшевелить местное сборище после тоскливого песнопения «одалиски». И своей цели я добилась — темник забыл об упавшем на его стол халху и, вцепившись в чашу с айрагом, с ненавистью уставился на меня. Я забегала пальцами по струнам, стараясь как можно точнее воспроизвести мелодию и, крутанувшись вокруг своей оси, начала петь. При первых же словах "тррр ача, тррр хаха, тррр вум бам, тррр хаха" зрители замолчали, озадаченно глядя на меня. Но я уже не обращала внимания ни на что.

Представление... удалось. Я носилась по "сцене" волчком, подлетала в воздушном шпагате, пускалась вприсядку и трясла плечами, изображая цыганочку — и всё под звуки чанзы и неизменное "Ханана куканелла ша-ла-ла-ла!". Видела дёргающиеся губы принца, пытавшегося сдержать улыбку, и смеющегося кагана, и Фа Хи, только что не прикрывавшего ладонью лицо. Но вот, пробежав по струнам в последний раз, я отбросила чанзу, крутанулась по "арене" колесом и, откинув со лба слегка растрепавшиеся волосы, поклонилась принцу. Зрители впали в неистовство — действительно не избалованы развлечениями. А каганёнок, кашлянув, чтобы придать голосу твёрдость, милостиво улыбнулся и проронил:

— Тебе действительно удалось позабавить меня, сэму. Может, следует задуматься о будущем для тебя в качестве ручного зверька для развлечения хана ханов, а не воина, защищающего трон?

Кровь бросилась мне в лицо. Я вскинула голову, готовая ответить не менее едкой шпилькой. Но вмешалась ханша.

— Марко явно старался угодить тебе, мой сын, — мягко проговорила она. — Мудрый повелитель поощряет старания подданных, а не губит их злыми словами.

Каганёнок перевёл взгляд на меня, и ухмылка сошла с его лица.

— Мне действительно понравилось твоё поздравление... — уже другим тоном начал он, но я только усмехнулась.

Коротко кивнула, приложив к груди сжатую в кулак руку, и, резко развернувшись, зашагала прочь.

Насмешка принца задела меня неожиданно глубоко — может, потому что мне самой спонтанное выступление показалось удачным? Одно хорошо — Бяслаг-нойон почти осушил чашу и скоро увидит дно...

— Марко!

Уже отойдя от столов и арены, я остановилась, услышав оклик Шоны. Но увидела его не сразу — только после второго оклика. Расположившись перед юртой у почти потухшего костра, нелюбимый сын хана ханов, махал мне рукой. Движения — размашистые, рядом — бурдюк с айрагом и две чаши. Подойдя, я опустилась на шкуру возле него.

— Что ты тут делаешь?

— Жду тебя, — расплылся он в улыбке.

— Чтобы было с кем пить? — я кивнула на чаши.

— Хотя ты уже и без меня выпил немало. Выделывать то, что ты выделывал там, — Шона кивнул в сторону арены, — на трезвую голову не станешь.

— Ты видел? — поморщилась я. — Что ж, мне показалось, идея развеселить всех была неплохой... но твой братец быстро убедил меня в обратном.

— Говорю же, он завидует тебе, — Шона взял бурдюк и наполнил чаши. — Выпей ещё и увидишь, станет легче.

— Как стало легче тебе?

Шона слегка нахмурился и опрокинул в себя половину содержимого своей посудины.

— Что с тобой было? — продолжала допытываться я. — Очир, конечно, гад, но ты чуть не вбил ему лицо внутрь головы.

Мой приятель рассмеялся.

— И следовало бы... Чтобы он, наконец, оставил тебя в покое. Тургэн не... — он икнул, — п-причинит тебе вреда. Слишком восхищается твоими ловкостью и х-храбростью. Поддайся ты хотя бы раз... позволил бы ему почувствовать превосходство над тобой — вы бы подружились. Но у Очира сердце змеи.

— По-моему, Тургэн ушёл от него недалеко. 

— Нет, он — любимый сын хана... его наследник, и ведёт себя соответственно. Только и всего.

— А ты?

— Что я? — снова нахмурился Шона. — Почему не пьёшь?

Я намочила губы в айраге и вернулась к интересующей меня теме:

— Помнишь, обещал рассказать о своей матери?

— Только если обгонишь меня на лошади, — Шона поднял большой палец вверх.

— Ещё бы предложил посостязаться в бех! — шутливо надулась я.

Шона расхохотался, но тут же посерьёзнел и вздохнул:

— Ты — такой хрупкий... я бы и тронуть тебя боялся.      

— Не такой уж и хрупкий! — оскорбилась я. — Ладно, не хочешь — не говори.

— Она была любимой наложницей кагана, — неожиданно произнёс Шона. — Отец привязан к Солонго-хатун, уважает её ум, любуется красотой... но мою мать он любил. А она... любила другого.

— Другого? — оторопело переспросила я.

В принципе, ничего удивительного — толстый хан никак не тянет на мечту всех женщин. Но открыто предпочесть ему другого...

— Одного из нукеров кагана, — не глядя на меня, проговорил Шона. — Его казнили, она лишила себя жизни, а каган... принял меня, несмотря ни на что. Иной на его месте мог бы усомниться... и избавиться от меня. Но он продолжает считать меня сыном, даже не зная наверняка, чья кровь течёт в моих венах. И Тургэн, что бы ни говорил о моей матери, ни разу не попытался оспорить, что я — его брат.

— Понимаю... Но их поведение не так уж и благородно, как может показаться. Как по мне, ты или принимаешь человека без оговорок или не принимаешь его совсем. А они будто делают тебе одолжение, позволяя считаться их родственником, и всё же относятся, как к изгою. 

Злая на каганёнка за недавнее унижение, я не хотела видеть благородство ни в одном из его поступков, и не выбирала слов, даже понимая, что они ранят Шону. Но тот только грустно улыбнулся.

— Ты всё ещё не понимаешь наших обычаев. Своей изменой мать запятнала и себя, и меня. Неважно, течёт ли во мне кровь кагана, я не могу считаться равным остальным.

— Но это — глупость. Ты — гораздо благороднее их всех вместе взятых!

Оторвавшись от созерцания шкуры, на которой сидел, Шона вскинул на меня глаза, и в них мелькнул едва заметный огонёк.

— Ты правда так считаешь, Марко?

— Конечно, иначе бы так не говорил.

Огонёк в глазах Шоны вспыхнул ярче, взгляд стал пытливым, почти гипнотическим. Почему-то смутившись, я уставилась на чашу с айрагом, которую продолжала держать в руке, и невпопад спросила:

— И что будет, когда вырастешь? Сможешь занять при дворе любую должность? Или и в этом будут ограничения из-за "запятнанного" происхождения?

— Я уже вырос, — рассмеялся Шона. — Совершеннолетие у нас наступает в тринадцать — после первой охоты и первой убитой дичи. А должности просто так не раздают, их нужно заслужить. Я смогу занять любую, если буду этого достоин. Но, пока нет войны, трудно показать, чего стоишь.

— Ты как будто сожалеешь, что войны нет.

— Наши предки жили войной. Без неё мы — не совсем мы.

— Поэтому нападаете на мирные монастыри?

Шона вздохнул.

— Знаю, что произошло с тобой, Марко. Мне жаль. Отец был очень недоволен Бяслагом — поэтому отправил его усмирять икиресов. Обычно поручения так далеко от столицы дают молодым военачальникам, ещё не проявившим себя. А для Бяслага это было наказанием...

— Несколько месяцев вдали от столицы? — перебила его я. — И это — наказание?

— Он впал в немилость, и с тех пор его преследует злой рок, — Шона поёжился. — Я слышал о дурных знамениях, появляющихся всюду, куда бы он ни шёл. Неудивительно, что в последнее время Бяслаг немного... не в себе.

— Странно, что китайский император никак не отреагировал на вашу агрессию, — поспешила я сменить тему.

— Он не хочет войны. Отец отправил ему официальное послание, объяснив, что причиной нападения на монастырь было присутствие в нём мятежника Сунь Ливея. Если Сунь Ливей будет, наконец, схвачен и казнён, каган даже поможет отстроить монастырь заново.

— И вернуть из мёртвых всех, кого убили твои собратья? — усмехнулась я.

— Нет, конечно... — взгляд Шоны снова стал пытливым. — Ты потерял там кого-то... особенно близкого?

— Да, — мрачно отрезала я. — Всех, кого знал.

— Это тяжело... Но теперь ты здесь, с нами, а это — не самое плохое, что могло с тобой случиться.

— Ты так думаешь? — не удержалась я от издёвки.

Но Шона, как всегда, не отреагировал на мою колкость. Тихо выдохнув, будто что-то вспомнил, он вынул из-за пояса какую-то вещицу и, зажав её в ладони, снова повернулся ко мне.

— Хочу, чтобы это было у тебя. Не отказывайся, как в прошлый раз. У нас не принято отвергать дары, даже такие незначительные, как этот, — и разжал ладонь.

На ней лежало самодельное украшение: три нанизанных на тонкий кожаный шнур не то зуба, не то когтя. Два длинных и светлых — по краям, один, короче, темнее и толще — в середине, а между ними — квадратные кусочки полупрозрачного сероватого камня. Я неуверенно посмотрела на Шону.

— Это... зубы... то есть, рога той косули?

— И коготь волка, которого я убил на моей первой охоте, — с лёгкой гордостью добавил он.

— Спасибо... — отставив чашу, я неловко взяла украшение, чувствуя одновременно смущение и непонятную тоску. — А воины такие носят?

— Конечно! — Шона запустил пальцы за ворот и вытянул похожее украшение, только с тремя когтями, видимо, того же волка. — Хочешь, помогу надеть?

— Нет, спасибо, — я отдёрнулась, пожалуй, слишком резко. — Почему ты решил подарить его мне?

— Почему нет? — кажется, Шону немного задела моя реакция. — Я считаю тебя другом.

— Спасибо, — уже в который раз пробормотала я. — Буду носить его...

...и вдруг поняла, откуда внезапная тоска. Всё это напомнило мне похожую сцену, только не здесь, а в далёком, теперь сожжённом монастыре. Вокруг — не юрты, а деревья древней рощи, и передо мной — не варвар с туманным происхождением, а мой Вэй, дожидающийся восхода луны, чтобы надеть мне на запястье браслет, украшенный кусочками лунного камня...

— ...уточки-юаньян, — прозвучал в сознании его голос. — Знаешь, что они означают?

Я резко подскочила, отвернувшись, чтобы Шона не видел готовых брызнуть слёз.

— Что с тобой? — недоумённо спросил он.

— Айраг ударил в голову... Пойду прогуляюсь! — и почти бегом бросилась прочь.

Но тут же замедлила шаг — музыка, доносившаяся со стороны "арены" внезапно оборвалась, вместо неё послышались крики и грохот, будто кто-то опрокидывал столы. Драка?

— Что-то случилось, — подскочил ко мне Шона. — Узнаем, не нужна ли помощь!

Когда мы вылетели к «арене», всё уже закончилось. Два стола были действительно опрокинуты, рядом с ними валялись чаши, миски и несколько избитых, слабо копошащихся халху. Каган раздавал приказания, каганша стояла рядом, сдвинув брови, каганёнок беседовал с одним из нукеров. Шона начал выспрашивать у суетившихся вокруг, что произошло, но я уже устремилась вперёд — к опрокинутому столику, за которым недавно сидел Бяслаг-нойон. Темника нигде не видно, его жена близка к обмороку, её утешают женщины из свиты каганши... Значит, мой враг допил айраг и увидел дно чаши! А вот и чаша — рядом с перевёрнутым столом. Я едва удержалась от ухмылки, рассмотрев выведенные мною две буквы, оставшиеся от имени Бяслаг-нойона. Я нанесла их незадолго до праздника, чтобы потом подменить чаши и заставить темника думать, что «знамение» появилось, пока он пил айраг.

— Почему ты не знаешь, когда нужно остановиться? — прозвучал в сознании голос Фа Хи.

Учитель стоял рядом. Вскинув голову, я встретилась с ним взглядом и невинно спросила:

— А что произошло?

Но ответил подбежавший к нам Шона:

— Всё это — дело рук Бяслага! Нойон выпил слишком много и пришёл в буйство. Отшвырнул чашу, начал выкрикивать проклятия, опрокинул стол. А, когда его попытались успокоить, набросился на воинов с кулаками, — он кивнул на уже поднимавшихся на ноги халху.

— И где он теперь? — поинтересовалась я.

— Точно никто не знает. Вроде бы видели, как он вскочил на коня и унёсся в степь.

— Что ж, надеюсь, успокоится... с миром! — всё же ухмыльнувшись, я подхватила с земли чашу. — Налью себе айрага!

Лучше унести «улику» с места преступления.

— Марко! — Шона снова догнал меня. — Одному тебе не стоит оставаться. Бяслаг призывал проклятья... на тебя, называя бледнолицым демоном. Если вернётся, и ты попадёшься ему на глаза...

— Позову на помощь, — улыбнулась я, но, увидев спешившую к нам Сайну, покорно согласилась:

— Ладно, останусь здесь.

Слишком явное бегство от отпрысков хана может вызвать ненужные подозрения, а сейчас важнее всего вести себя естественно. Как всё-таки удачно, что я была с Шоной, когда темник впал в истерику! Алиби — лучше не придумаешь! Хотя... жаль, что я этого не видела — наблюдать, как мой враг окончательно сходит с ума, точно доставило бы мне удовольствие! Надеялась, что надпись на дне чаши произведёт на него впечатление, но на такой эффект не рассчитывала. Интересно, что будет, когда он вернётся?

Но темник не вернулся... по крайней мере, самостоятельно. Его нашли на следующий день в степи, сидящим рядом со сломавшей ногу лошадью. Он никого не узнавал, бормотал что-то невразумительное и явно не понимал, где находится. Опасаясь, что злые духи всё же взяли тело темника под свой безжалостный контроль, над Бяслаг-нойоном провели сложный очистительный ритуал и поместили в одной из комнат дворца, предварительно окурив её можжевеловым дымом. Но все усилия были напрасны. Темник продолжал вести себя, как помешанный, шарахался от посуды, в которой приносили еду и питьё, непрестанно бормотал что-то про чотгоров и шулмасов и смотрел мимо толпившихся вокруг его ложа шаманов и лекарей на что-то, видимое ему одному. К следующей ночи он ослабел настолько, что лекари оставили всякую надежду на спасение, ещё раз окурили комнату можжевеловым дымом и разошлись, оставив у ложа обречённого только его жену. Но и для неё оставаться в комнате один на один с безумцем оказалось слишком тяжёлым испытанием и, поставив рядом на столик посудину с водой, мадам удалилась. Притаившись в укромном месте, я видела, как она уходит, и, подождав, пока шаги стихнут, выскользнула из своего убежища.

Прокравшись по тёмным переходам, бесшумно переступила порог отведённой темнику комнаты и остановилась перед ложем. Вид лежащего на нём мог бы вызвать жалость: осунувшееся лицо, отмеченное близостью смерти, пересохшие губы, безвольно вытянутые вдоль туловища руки. Но я, глядя на него, видела горстку защитников монастыря во главе с тьяньши, ставших в стойку для последней безнадёжной схватки, мастера Шуи и „сверчка», пронзённых насквозь копьями и стрелами, раненых Сонг и Сяо Ци... мёртвое лицо и потускневший взгляд Вэя... и испытывала только ненависть. Подойдя к изголовью, наклонилась над темником и негромко произнесла:

— Помнишь, как ты притащил меня в этот дворец и бросил к трону твоего кагана? А я обещал, что кара настигнет тебя год спустя в тот же самый день? Так вот этот день наступил. Ты готов отправиться к праотцам, Бяслаг?

Не думала, что мои слова пробьются к его сознанию, но глаза темника вдруг распахнулись, и лихорадочный взгляд впился в меня с отчаянием и ужасом. Бледные губы зашевелились, но с них сорвался только хрип.

— Вижу, меня ты узнал, — улыбнулась я. — Тем лучше. Хочу, чтобы моё лицо было последним, что ты увидишь перед путешествием в небытие.

Нойон продолжал хрипеть, силясь приподняться.

— Помощь не придёт. Все оставили тебя, страшаясь проклятия и твоего собственного безумия. Здесь только я и души тех, кого ты убил, кровожадный изверг, — и, отступив, обратилась к полутьме за моей спиной:

— Слышите меня, мастер Шуи, Сяо Ци, мастер Ву, тьяньши, мастер Пенгфей... Вэй... — когда произносила имя моего гэгэ, голос дрогнул. — Вот тот, кто виновен в вашей смерти. Примите его и разорвите на части за все, что он с вами сделал!

Гротеск зашкаливал, но я так долго шла к этой ночи... и уже просто не могла остановиться. Вытянув руку, расправила пальцы, чтобы темник видел ладонь, на которой темнела последняя буква его имени — нанесла её на случай, если он всё же придёт в себя. Нойон захрипел громче, а я вынула из-за пояса кусочек влажной ткани и демонстративно провела ею по ладони, стерев букву. Темник судорожно дёрнулся и, потянувшись ко мне, скатился с ложа. Я стояла и смотрела, как он, задыхаясь, корчится на полу... всё тише и тише, пока не затих совсем. Тогда, подойдя ближе, взяла со столика светильник и направила свет вниз. Мой враг оставил этот мир, как я и обещала. И пусть месть не способна вернуть тех, за кого мстишь, я ни о чём не жалела.

— Это за тебя, Вэй. Покойся с миром... — и задула огонь.

— И как в темноте найдёшь выход? — тихо произнесли за моей спиной.

Я подскочила, едва сдержав вопль, и судорожно выдохнула:

— Шифу... Ты всё видел?

— Пока ты не погасила светильник.

Лёгкое движение воздуха — дверь приоткрылась, в просвете мелькнул силуэт фигуры моего учителя, и, поставив светильник обратно на столик, я понеслась за ним следом. Он остановился уже в саду — за густыми кустами каких-то растений.

— Если собираешься отчитывать... — начала я, но он только качнул головой.

— Не собираюсь. Всё уже случилось. Ты знаешь об обычае халху считать первую охоту обрядом воинского посвящения? Темник был твоей "дичью".

Что-то в голосе Фа Хи показалось мне странным. Я даже подалась вперёд, силясь рассмотреть во тьме его лицо.

— Я не понимаю, шифу... почему всё-таки ты ни разу по-настоящему не попытался остановить меня? Считаешь, он всё же заслужил свою участь?

— Судить о его участи — не моя задача, — возразил Фа Хи. — Но я хотел узнать тебя. Как далеко ты способна пойти ради того, во что веришь.

— И узнал?

Даже во тьме видела улыбку, скользнувшую по аскетическому лицу. А потом учитель молча отступил в тень кустов — я услышала только лёгкий шелест листьев и поняла, что осталась в саду одна.

Темника «похоронили» по местному обычаю — одели в дорогие одежды, вывезли в специальное место, обложили подношениями и оставили на съедение стервятникам. Ни о нём, ни о его смерти не говорили, считая эту тему «нечистой». Нечистым считалось и его жилище — вдова нойона переселилась к одному из своих сыновей, не желая оставаться в нём. Дальше всё пошло своим чередом, будто Бяслаг-нойона никогда и не было. Даже я, буквально жившая местью весь прошедший год и неотступно следовавшая за темником весь последний месяц, почти сразу забыла о его существовании. Вероятно, это бы не произошло так быстро, если бы не одно отвлекающее обстоятельство, прочно занявшее угол в моей комнате и постоянно требовавшее моего внимания: кречетёнок Хедвиг. Успокаивающий отвар Тунгалаг на мою питомицу практически не действовал, и старая нянька не советовала им злоупотреблять, чтобы не навредить неокрепшему птенцу. Вправленное крыло восстанавливалось, и Хедвиг начала рваться на свободу. Я была не против её отпустить, но Тунгалаг качала головой: пока крыло как следует не зажило, прокормить себя на воле, несмотря на кажущуюся самостоятельность, кречетёнок не сможет. Да и потом уверенности, что выживет, нет. Лучше его приручить. Я рьяно принялась за приручение... и вскоре поймала себя на желании придушить маленькую привереду. Бедный раненый птенчик оказался нахальным, склонным к агрессии созданием со склочным характером. Клобук она не переносила на дух — билась в истерике с удвоенной энергией всякий раз, когда ей его надевали. Сокольников к себе не подпускала — начинала так истошно вопить и вырываться, что те, только глянув на неё, предлагали единственный способ дрессировки — пеленание и измор голодом, когда птицу заворачивают в пелёнку и носят под мышкой, не давая пищи, пока она не впадёт в полнейшую прострацию и ради еды будет готова на всё. Обозвав предложившего это сокольника живодёром, я обратилась к другому, потом к третьему, но в конечном итоге приручать кречетёнка помогли старик Юнгур и Шона. Правда, от последнего «девочка» шарахалась, как нечистый от ладана — наверное, пугалась его роста, а у Юнгура не всегда было время возиться с птичьей «принцессой на горошине». В результате, на этапе выноски и подготовки к полётам, во время которого птицу сажают на перчатку и всюду таскают с собой, чтобы привыкла, я осталась с «принцессой» один на один. Поначалу бродила с ней по территории дворца и сада, потом выехала в степь. Поездка привела капризного кречетёнка в восторг: она даже не клевалась. Относительно спокойно сидела на руке, расправив крылья, и на следующий день я решила забраться ещё дальше. И забралась, доскакав до самых гор. Шона собирался поехать со мной, но я его отговорила — зачем лишний раз стрессовать птенца?

Привязав Хуяга к дереву, начала подниматься по каменистой тропинке, увещевая кречетёнка вести себя прилично. Но Хедвиг хлопала крыльями, всем своим видом показывая, как хочет сорваться с перчатки, и я сдалась:

— Ладно, непоседа, полетай...

Конечно, далеко улететь она не могла: на лапки надеты кожаные путцы, крепившиеся к перчатке длинным шнуром. О том, стоит ли уже позволять ей подниматься в небо, мнения птичьих «наставников» разделились. Тунгалаг говорила, птенец ещё недостаточно приручен, чтобы отпускать её даже на длину шнура. Юнгур, наоборот, считал, что птице нужно небо и возможность тренировать силу крыльев, но делать это лучше в ставшей привычной для неё обстановке — например, в каганском саду. Я выслушала обе стороны и, как всегда, поступила по-своему, выпустив Хедвиг полетать в естественной среде обитания. Кстати, в этих горах часто охотился каганёнок со своей свитой. После моего выступления на «арене» мы с ним почти не общались. Точнее, не общалась я. Он пытался со мной заговорить — с небрежной насмешливостью, ставшей между нами нормой. Но я не вступала в словесные перепалки, как раньше. Просто почтительно кланялась, приложив руку к груди, и молча удалялась, чем, кажется, приводила его в смятение. Заметивший это «отчуждение» Шона только качал головой:

— Всё-таки ты вздорный, Марко! Он хочет помириться, неужели не видишь?

— Помириться можно, если раньше дружил, а между нами никогда не было и не будет дружбы.

— Только из-за твоего упрямства, — улыбнулся гигант. — Хорошо, пусть принц тебя задел, но что с остальными? Ты ведь хочешь найти своё место при дворе? Может даже в личной страже кагана? Но как собираешься это сделать, если настроишь против себя всех?

Конечно, он прав... наверное. Но даже сейчас, отомстив Бяслаг-нойону, я продолжала тосковать по времени в монастыре, по моим оставшимся среди его развалин друзьям... и по Вэю. Ночь за ночью желала ему приятных снов и глотала слёзы при одном воспоминании о жутком дне, когда потеряла его навсегда. А теперь подружиться с этими варварами и относиться к ним так же, как к Сонг, Киу, Сяо Ци и остальным? Мне казалось, этим я просто предам память о погибших...

Резкий звук, будто лопнула тетива, вернул меня в настоящее и заставил охнуть. Хедвиг, кружившаяся над моей головой, отовала шнур от перчатки — наверное, я недостаточно закрепила его — и понеслась прочь.

— Хедвиг! — истерично выкрикнула я. — Вернись! Ты погибнешь, если улетишь сейчас! Хедвиг!

Но избалованная птичья принцесса поднималась всё выше и выше, а я, не разбирая дороги, неслась вверх по горной тропе.... пока не потеряла её из виду.

— Хедвиг...

Всё же хорошо, что Шона меня не сопровождает — если бы разревелась при нём, сразу бы выдала свой пол. А ревела я сейчас горько — от жалости к бедному неокрепшему птенцу и от злости на себя. И дёрнуло меня выехать за пределы города! Случись подобное в саду, кречетёнка бы наверняка отловили. Да и далеко бы она не отлетела, а здесь... Бедный маленький птенчик, обречённый умереть из-за моей нерадивости... Размазывая слёзы, я бесцельно брела дальше по тропинке, как вдруг услышала знакомый требовательный писк. Хедвиг? Я помчалась на звук, спотыкаясь и чуть не падая. Крики становились громче, казалось, она вопит где-то прямо надо мной, и, подняв голову, я увидела, куда её занесло...

— Хедвиг... — простонала я. — Из всех деревьев в этих горах тебе нужно было выбрать именно это!

Достать её оттуда — немыслимо, нужно звать помощь, но... Столица — не так уж и близко. Пока буду носиться туда и обратно, Хедвиг, продолжая биться в путах со свойственным ей упрямством, может освободиться и улететь, и тогда я точно её потеряю! Нервно покусав губы, я помчалась вниз — к месту, где оставила Хуяга. Конь приветствовал меня тихим ржанием.

— Извини, дружок, не до тебя сейчас, — мимолётно похлопав его по холке, я выхватила из седельной сумки верёвку — удачно, что это — часть снаряжения любого всадника — и снова понеслась наверх. Тропинка была довольно крутой, особенно ближе к вершине, но меня подгоняли вопли Хедвиг — неужели она действительно звала на помощь? Когда, запыхавшись и хватая ртом воздух, я наконец выбралась к дереву, маленькая негодница при виде меня действительно замолчала, перейдя на тихое посвистывание. Перестала истерично рваться вверх и, опустившись на ветку, к которой её припутал шнур, захлопала крыльями.

— Ну и гадость ты! — выдохнула я. — Если вытащу — придушу, так и знай!

Хедвиг ответила немного визгливой трелью, какой раньше я у неё не слышала.

— Сомневаешь, что исполню угрозу? — хмыкнула я. — Вот увидишь! — и, вздохнув, начала разматывать верёвку.

Обвязав один конец вокруг пояса, другой прикрепила к толстому корню — надо надеяться, более прочно, чем шнур Хедвиг — к перчатке, и ступила на ствол. И угораздило же маленькую своевольницу зависнуть так далеко над обрывом! Держась за ветки, я осторожно пробиралась вперёд, но налетевший порыв ветра сильно качнул дерево, и я почувствовала, что опора уходит из-под ног. Не знаю, как успела ухватиться за ветку, повиснув над обрывом. Хедвиг истошно завопила — наверное, тоже испугалась качающихся ветвей. А я подождала, пока ветер успокоится, и, избегая смотреть вниз, подтянулась на руках. Зацепившись ногой за ближайшую ветку, вскарабкалась на ствол и перевела дух... Пожалуй, смертельной опасности не было — я ведь подстраховалась верёвкой и, даже сорвись я совсем, она бы удержала от окончательного падения. Но ощущение, когда болталась над бездной, судорожно цепляясь за раскачивающуюся во все стороны ветку, наверняка запомню надолго.

— Ну что, довольна? Чуть меня не угробила! — набросилась я на птенца.

Хедвиг издала тоненькое «ххек-ххек-ххек» и призывно захлопала крыльями. Ещё несколько шагов — я наконец подобралась к ней и всё же глянула вниз. От открывшегося вида перехватило дух. С трёх сторон — небо, с одной — каменистый склон, а внизу — деревца и Хуяг, отсюда кажущийся пони. Мне вспомнилась сцена из какого-то фильма: воин прыгнул с обрыва, на лету выстрелив из лука в ветку дерева, висевшего над обрывом, как это, пробив её насквозь. К стреле была привязана верёвка, прикреплённая другим концом к его поясу — по ней воин поднялся сначала на ствол дерева, а с него — на вершину горы. Уже не помню, зачем он это сделал, но сцена была очень эффектной. А место — чем-то похожим на это, только там был водопад...

— Ай, не кусайся! — осмелевшая Хедвиг цапнула меня за руку, привлекая моё внимание. — Будешь так себя вести, оставлю здесь! И зачем только карабкалась за тобой? Перекрестилась бы, что больше не придётся терпеть твой ужасный характер!

Но странно, кречетёнок больше не истерил, а довольно спокойно позволил мне распутать шнур, привязать конец к поясу, и послушно перебрался на подставленную руку. Я поморщилась, когда коготки впились в кожу сквозь ткань дээла, но, стиснув зубы, начала обратный путь. Нам повезло — сильных порывов ветра больше не было, и мы с птенцом беспрепятственно выбрались на твёрдую почву.

— А теперь готовься, буду тебя душить! — грозно обратилась я к Хедвиг.

Но та только тихонько пискнула и хлопнула крыльями.

— Что, просишь прощения? — проворчала я. — Ладно, прощаю. Но в следующий раз придушу точно!

Хедвиг возразила на своём визгливом «языке», я попыталась убедить её, что не шучу, и так, «беседуя», мы двинулись вниз по склону.

В город я добралась уже с наступлением сумерек. Когда подъезжала к конюшне, из неё навстречу мне вышел Шона.

— Марко! Где... — и, запнувшись, сдвинул брови. — Что случилось?

Спешившись, я пригладила встрёпанные волосы — наверное, вид у меня тот ещё — и кивнула на кречетёнка, мирно сидевшего на моей руке.

— Спроси у неё! Отцепилась от перчатки, запуталась в ветвях дерева — еле её вытащил! А ты ждал меня здесь?

— Нет, — отвёл глаза Шона и, взяв под узцы Хуяга, повёл его к конюшне. — Ты ездил к горам?

— Да.

— Там водятся волки.

— Серьёзно? — я вскинула на Шону округлившиеся глаза.

— Неужели есть что-то, способное тебя напугать?

— Ну, не то что напугать... Просто, знай я это раньше, вёл бы себя осмотрительнее.

— Ты? — рассмеялся Шона и скосил глаза на мою шею. — Носишь украшение, что я подарил?

Я немного вытянула из-за ворота шнурок, и Шона, довольно улыбнувшись, заявил:

— Это — амулет. Коготь волка защитит от нападения других волков.

— Вот так просто? А если носить ещё и зуб змеи, и коготь медведя... и вообще обвешаться когтями и зубами всех опасных животных, ни одно не причинит вреда?

Шона снова рассмеялся.

— Что у тебя в голове, Марко? Как додумываешься до таких вещей?

— По-моему, это — первое, что приходит на ум.

— Тебе, — Шона, не касаясь, ткнул в меня пальцем. — Сомневаюсь, что кто-то ещё додумался бы до половины того, что «приходит на ум» тебе.

— Что, например? — нахмурилась я.

— Хотя бы тот же танец на пиру в честь дня рождения Тургэна и все эти ловушки, которые ты ему подстраиваешь.

— С этим покончено, — категорично заявила я. — Ни он, ни ловушки меня больше не интересуют.

— О! Марко наконец повзрослел! — Шона насмешливо вскинул брови.

А я даже замедлила шаг.

— Это что было? И ты научился брызгать ядом? Может, мне нужен твой зуб, чтобы от тебя защититься?

Шона захохотал и шутливо толкнул меня, чуть не свалив с ног. Задремавшая было Хедвиг, пронзительно вскрикнула, а Шона, поспешно подхватил меня за плечи.

— Прости, не рассчитал силу. Ты и правда хрупкий, как тростник.

— Гибкий, как тростник, — поправила я, стряхнув с плеч его ладони. — Ну вот, напугал Хедвиг... Теперь она будет продолжать от тебя шарахаться!

— Для чего ты приручаешь её, если совсем не охотишься? — отвернувшись к Хуягу, Шона стянул с него седло. — Через день Тургэн отправляется на охоту — в тех самых горах где водятся волки. Поехали с нами, хотя бы посмотришь, как это делается.

— Уже видел, — хмыкнула я.

— Охота в честь дня рождения принца — другое. Там было больше помпезности, чем самой охоты.

— Суть всё равно та же... — начала я, но мои слова заглушил конский топот.

К конюшне подлетел каганёнок в компании Гуюга, близнецов и ещё нескольких парней из его свиты. Увидел нас с Шоной и ехидно ухмыльнулся.

— Бродячий цветноглазый щенок и сын блудницы — вот уж достойная пара! Смотри, как бы он не укусил тебя, пока ты почёсываешь ему брюшко, Шона! Ещё подхватишь бешенство!

Уже открыв рот, чтобы ответить на издёвку, я вовремя вспомнила, что теперь реагирую на все колкости каганёнка молчанием и, повернувшись к Хедвиг, погладила её по грудке.

— А ты что притихла? Дремлешь?

Каганёнок спешился и, бросив поводья подоспевшему конюху, презрительно хмыкнул:

— Ущербный кречет для ущербного круглоглазого варвара! Теперь понимаю, почему ты спас его, сэму! — и, вскинув подбородок, выплыл из конюшни.

А я злобно посмотрела ему вслед и перевела взгляд на Шону.

— Знаешь, ты прав. Мне нужно отправиться с вами на охоту!

— Марко... — подозрительно сузил тот глаза. — Что ты задумал?

— Ничего. Сам ведь говоришь, нам с принцем нужно помириться. Может, удастся завоевать его расположение на охоте! — и, делая вид, что разговариваю с Хедвиг, заторопилась к выходу.