Дистанция полтора метра

АДА

«С завтрашнего дня занимаемся дистанционно, ссылки вам отправят. Домашнее задание в электронных дневниках. Из дома стараемся без надобности не выходить».

Ада перечитала сухое, административное сообщение несколько раз. Верить почему-то не хотелось, хотя робкая надежда и начинала пробиваться. Но нет. Нельзя. Поверишь, что все может стать лучше – и разочаруешься.

Она оттолкнулась от стола, закрутила вертящееся компьютерное кресло. Комната замелькала яркими пятнами. Красочные обои, которые она выбирала, когда ей было десять. Мягкие игрушки на полке. Все смазывалось в мелькающий всполохами калейдоскоп.

Это была лучшая из всех возможных новостей. Ей захотелось рассмеяться, но Ада лишь беззвучно хихикнула, позволяя улыбке расползтись по лицу.

Дистант – это ведь почти выходные. Отсидеть на уроках по видеозвонку – совсем не то, что идти в школу и высиживать никому не нужные часы. Сидеть в классе, полном гениальных ребят, которые уж точно во всем лучше ее. Они-то знают, что делают. Ходят к репетиторам и на кружки. Помогают родителям по дому и не срываются каждый вечер, рыдая в ванной под шум воды.

Идеальные дети. Такие, какие и должны быть. Они поступят в университеты, получат уважаемые профессии и станут будущим страны. На их фоне Ада всегда чувствовала себя какой-то бракованной. Дефектной. Серой мышью в блистающей толпе.

Теперь все наконец наладится.

Ада тянется за большим плюшевым медведем и отталкивается от пола снова. Кресло крутится, и она тихо смеется в пустоту, прижимая медведя к себе. Впервые за последнюю неделю она почти не чувствует серого, липкого страха, давно поселившегося в ее душе.

Одиннадцатого класса Ада боялась всегда. Он представлялся ей чем-то вроде арены, на которую ее выталкивают, чтобы она в одиночку сразилась с великаном. Ей казалось, что, когда она дорастет до одиннадцатого, она будет умнее, сильнее, бесстрашнее.

Ложь.

Сердце привычно зашлось в диком ритме, как только она подумала об экзаменах. На самом деле, паника не отпускала никогда. Ни на минуту. Она просто привыкла, научилась с ней жить, как живут с неприятным соседом, от которого нельзя съехать.

В школе для них проводили дополнительные занятия по полтора часа после обычных шести уроков. Для Ады это всегда было чем-то вроде публичной порки.

Вот и сегодня, сидя на консультации, она снова не испытывала ничего, кроме глухой ненависти к себе. Одноклассники решали задания с такой уверенностью, будто поголовно собирались сдать на сто баллов. Оглядев класс, она с нарастающим страхом уставилась на строчки своего варианта. Черные буквы, похожие на жучков, разбегались под ее взглядом, так, что она даже не понимала смысла прочитанного.

Телефон завибрировал. Ада вздрогнула и схватила его, механически вводя графический ключ. Пальцы помнили узор настолько прочно, что она бы повторила его даже во сне.

«Контрольная по биологии так и остается в формате ЕГЭ, через неделю. Готовьтесь!», - дописала в беседу Наталья Васильевна, их классная, и прибавила эмодзи с розой.

Ада фыркнула. Ее всегда умиляла привычка старшего поколения добавлять в переписке неподходящие эмодзи. Это было их визитной карточкой, по которой легко можно было вычислить возраст собеседника. Так же как для бабушек – отправлять фотошопные открытки с котиками времен двухтысячных на любой праздник.

И все-таки сообщение ее взволновало.

«Надо готовиться», - подумала Ада, глядя в пустоту. «Надо готовиться», - повторила она шепотом, но легче от этого не стало. Мотивации тоже не прибавилось.

Последнее время ей казалось, что слова «готовиться», «заниматься» и «экзамен» выжжены у нее в мозгу чем-то раскаленным. Они звучали со всех сторон: их назидательно произносили учителя, их говорили родственники, каждый чертов раз, когда она с ними заговаривала.

Но чаще всего эти слова она повторяла себе сама. «Надо готовиться». «Надо заниматься».

Надо заниматься.

Заниматься.

Заниматьсязаниматьсязаниматься.

Если много раз повторять одно и то же слово, то потеряешь его значение. Начнешь задумываться над тем, а почему именно таким словом это назвали, а сколько там слогов, или еще о чем-то таком же абстрактном.

Ада часто теряла значение этих слов, но они все равно оставались с ней грозными призраками будущего экзамена.

«Так, все!», - прервала она поток мыслей, доставая телефон. «Часик посижу, и буду делать домашку. И…».

Она нервно кашлянула, пытаясь собраться.

«И надо заниматься».

***

ВЕРА СЕРГЕЕВНА

- Но есть и те, кто посчитал эти дни обычными выходными. Целые семьи с детьми гуляли сегодня вместе возле закрытых парков и других зон отдыха…

Монотонный голос диктора успокаивал. Хотелось спать, но Вера Сергеевна жадно прислушивалась к новостям. В накрытой мраком комнате, звук телевизора был единственным, что нарушало тишину. Она лежала на диване, прислонившись щекой к боковине. Покрывало на нем сбилось, но поправить не было сил.

Кряхтя, Вера Сергеевна все же уселась, и стала расправлять плед. Пальцы дрожали и не желали подчиняться, но она только усмехалась – еще бы, в ее-то возрасте. Когда тебе переваливает за 60, в таких вещах уже нет ничего удивительного. «Возраст», - вздыхала она раньше, когда что-то начинало болеть. Последнее время на ум ей приходило другое слово.

Старость.

Когда ей было двадцать, ей казалось, что с мыслью о собственной смерти смириться невозможно, и старалась об этом не думать. Но после шестидесяти эта мысль прочно поселилась в ее голове. До смерти еще долго, так ты думаешь, пока молод. Но рано или поздно приходится посмотреть ей прямо в глаза – вот она, совсем уже близко, караулит, чтобы прийти в любой момент.

Любовь заставляет нас верить, что наши любимые неуязвимы, но это не так. Мужа она похоронила несколько лет назад, хотя до сих пор иногда говорила с ним по привычке. Она продолжала называть его Серый, как и при жизни – так когда-то звали его друзья, и она тоже подхватила.

Но как бы она ни пыталась представить, что он рядом, реальность не менялась и не могла измениться. Она была одна в пустом доме. Все, что осталось – кружевные салфетки на столах и буфетах, их общие фотографии с рыбалки и призрак его смеха по вечерам. Как бы смешно и пафосно это ни звучало – без него мир и правда стал серым.

С тех пор, как началась пандемия, она стала реже выходить из дома. Раньше Вера любила сидеть на скамейке у дома и обсуждать с подругами сплетни. Василина, Вася из второго подъезда – имя-то какое придумали, в ее время так звали только парней – вечно приходит домой с каким-то мужчиной. Дарья – сухонькая старушонка, будто сделанная из одних жил, громким обличающим шепотом рассказывала, что они не женаты, и даже не обручены. Вера Сергеевна кивала и в ужасе прикладывала ладони к губам.

В их времена такое бы стало позором. А Василине хоть бы что. Ходит мимо скамейки каждый день и радостно здоровается. Как будто и не понимает, что творит.

Про свою семью Вера говорила мало. Серого больше не было, да и слишком дорога была память о нем. Слишком больно было бы обсуждать его с кем-то чужим. Их единственная дочь давно живет в другом городе. У нее семья, свои дела, в которых нет места для нее, Веры Сергеевны. А последний раз дочь вообще учудила: позвонила и мельком упомянула, что внучка в синий покрасилась.

Вера Сергеевна тогда была на грани сердечного приступа. Синий? Почему именно синий? Почему не блонд, не черный? Да хотя бы не рыжий?! Это ведь ужасно неестественно и выглядит, наверное, просто глупо!

Дарье она об этом, конечно, не сказала. Не хотела позориться. У нее, такой благовоспитанной женщины, педагога в прошлом – и внучка с синими волосами! Уже потом, дома, она сидела за чашкой чая в попытках примириться с ситуацией. Дети сейчас творят что хотят. Внучка у нее совсем ребенок. Она еще поймет, что так жить – это не дело. А пока, пусть растет. Пусть учится.

Она так ничего и не высказала дочери об этом. Та все равно всегда была независимой. Слушать мать не желала, хотела поскорее улететь из родимого дома и начать самостоятельную жизнь. Вере Сергеевне она звонила редко, да и, честно говоря, всех это устраивало.

До недавних пор.

А потом Серый умер, и она оказалась одна в когда-то любимом доме.

Кашель прервал поток мыслей, тяжелый, надсадный. Вера Сергеевна стукнула пару раз по груди, в попытках его унять. Постепенно приступ сошел на нет, и она жадно втянула воздух.

Последние несколько дней у нее на груди будто лежала каменная плита, не позволяющая нормально вдохнуть. Она знала, что больна, но не могла перестать надеяться: может, это не то, о чем она думает?

В больницу не хотелось, хоть она уже и была близка к тому, чтобы позвонить в скорую. Единственное, что было хорошего в больницах – когда она выходила оттуда, ее неизменно ждал Серый. Он сидел у входа, сложив руки в карманы, а когда видел ее, расплывался в улыбке. Дочка в те времена была еще маленькой, и молча стояла рядом, одетая в огромную кроличью шапку-ушанку и пальтишко. Она ждала, пока они обнимутся, а потом строго заявляла: «Мама, пошли домой!».

Но этого больше не будет.

По телевизору все еще что-то шло, но голова ныла и кружилась. Вера Сергеевна нашарила на диване пульт. Телевизор погас, оборвавшись на полуслове.

Она сходила на кухню за стаканом воды и жадно его выпила, опираясь о столешницу. Сердце ныло. Воздуха не хватало, так что приходилось дышать чаще, быстрее. Она попыталась вдохнуть глубже, но в горле запершило, и оно ответило новым приступом надсадного кашля.  

«Да к черту», - устало подумала Вера Сергеевна и направилась в гостиную – искать телефон, чтобы позвонить в скорую.

***

ОКСАНА

- Завершаются девять нерабочих дней, которые были объявлены, чтобы максимально противостоять расползанию коронавируса. Всех, кто не занят на работе, связанной с жизнеобеспечением и безопасностью, просили остаться дома. Это именно рекомендация, но от нее зависит, сможем ли мы остановить опасную болезнь…

- Леш, да выруби ты его! – срывается Оксана.

Голос диктора обрывается на полуслове:

- Кроме того, напоминаю о требовании соблюдать в общественных местах социальную дистанцию в полтора ме…

Телевизор замолкает. Пару минут тишины она продолжает погружаться в плотные ряды цифр на сером экране компьютера.

Из гостиной доносятся приглушенные взрывы. Леша, видимо, решил, что провел достаточно времени вне компьютера за сегодня.

Оксана закатывает глаза и с тихим рычанием откидывается на спинку стула. Да, Леш, молодец. Хорошая работа.

У него был выходной, и у Оксаны весь день складывалось ощущение, что главная Лешина цель – помешать ей спокойно доделать отчет. С утра ходил, спрашивал под руку: «А что ты делаешь?». Как ребенок маленький, честное слово. Потом пошел праздно шататься по квартире. Греметь кастрюлями на кухне. А сейчас вот включил игрушку свою.

Нервов не хватает.

Лешка вечно был таким. Радостно-недоумевающим. Ей его привязанность к видеоиграм всегда казалась странной: как можно отдыхать с компьютером? Для нее компьютер был только работой, от которой уставала спина и слезились от перенапряжения глаза.

Но чего у Леши было не отнять – он никогда не злил ее нарочно. Он был добрым, на самом деле, и умел починить дома все, что бы только ни сломалось.

Для нее так и оставалось загадкой, как при его золотых руках, он не может приготовить ничего сложнее яичницы. Но факт оставался фактом: Леша готовил отвратительно. Когда-то он пытался, но все его эксперименты оканчивались крахом.

Оксана не стала долго терпеть. Уже после второго-третьего раза заявила, что готовит дома только она. Леша пожал плечами, согласился, и нашел себе хобби – компьютерные игры. Заполнил освободившееся от экспериментов место.

Сегодня был только первый рабочий день на дому, но Оксане уже хотелось выть и орать, чтобы ее оставили в покое.

А еще в глубине души она понимала, что завидует. Лешке-то хорошо. Ему не надо сидеть дома круглыми сутками – охранять-то предприятие из дому нельзя. Он может сходить на работу, сменить обстановку. А единственное, что может она – молча пялиться в компьютер. На работе хотя бы есть пара адекватных коллег, с которыми можно поболтать.

Закончив работу на сегодня, Оксана потянулась и закрыла ноутбук. Прошла мимо гостиной: оттуда гремели танковые взрывы. Леша, сгорбившись, напряженно следил за движениями на экране. Оксана постояла на пороге и, тихо вздохнув, ушла на кухню.

Вспыхнувший свет вначале ослепил ее – последние часа два она видела лишь приглушенный искусственный свет ноутбука. Она замерла на пороге, прижавшись плечом к дверному косяку.

В раковине гора немытой посуды. Стол весь в крошках. Штора наполовину отдернута. Почему-то именно это ее взбесило. Ну разве сложно просто взять и задернуть штору?!

Оксана взяла губку и встала у раковины. Голова гудела от долгой работы, Леша в гостиной сражался с врагами, а гора грязной посуды укоризненно давила ей на совесть. И все это смешивалось в невероятный клубок злости где-то внутри.

Ну почему все так? Эта изоляция, этот отчет. Все совсем некстати! Как же она теперь скучала по обычным, серым будням.

Но как бы то ни было, отчет надо закончить. Да вообще много всего надо сделать. В перерывах она может разбирать шкаф в их комнате – там давно нужна уборка. Или погладить белье. За последнее время оно накопилось и теперь куча белья мешала ей спокойно жить. Но это уже потом, после дурацкого отчета…

Мысли пошли по кругу.

Она домыла посуду. Вытерла крошки со стола. Задернула штору. Странным образом, небольшая уборка отвлекла ее и привела в благополучное расположение духа. В ванной Оксана умылась прохладной водой. Вдохнула и выдохнула.

«Жизнь продолжается», - сказала она шепотом и улыбнулась сама себе в зеркале. Улыбка получилась чуть увядшая, но это все-таки была улыбка.