Дивные воды

Мама была права.

Когда я озвучила домашним своё решение, она только охнула и спросила:

— В ноябре?

А уже через несколько дней новость облетела всю нашу многочисленную родню, и в квартиру над рестораном началось паломничество неверующих.

— Это хорошее место, — аккуратно говорил Пашка. — Дивноводное. Хорошее место. Особенно летом, Наташа! В сезон! А зимой… ну что ты будешь делать там зимой?

— Работать, — сухо сказала я. — Орден направил меня в помощь местным школе и церкви.

— А жить как?

— Как и всем назначенным, мне полагаются жильё и содержание.

— Клетушка на чердаке и плошка овса?

— Гостеприимство станет мерой уважения к Ордену.

— Это дикость, — возмущалась мама. — Глухая деревня! Там наверняка мыши!

— Это крупный посёлок…

— Крупный?! Зимой одни пустые дома. Местных сколько, человек сто?

— Сто пятьдесят. И приезжие. А в часе езды — здравница, в которой…

— Сто пятьдесят!.. Это же деревня. Удобства на улице, куры, козы. И мыши! Наташа, мыши!

В семейном ресторане папа отвечал за вкусное, а мама — за чистое. Тараканы были для неё вражеской армией, а мыши — чудовищами нижнего мира, которых надлежало уничтожать со всем возможным рвением.

— Ты увянешь там от тоски, — постановила бабушка. — Нам это не нужно. В праздники вся семья…

— Я не буду работать на кухне.

— Кто тебя пустит на кухню?! Возьмёшь заказы по телефону! Поможешь матери с закупками! Девчонкам в зале! За делом и грустить будет некогда.

— Я и не грущу.

— Ну конечно! Сбегаешь от семьи на край земли, лишь бы…

— Ты должна будешь приехать на мою свадьбу, — встряла Оля.

— Свадьбу?..

— Свадьбу?! — папа схватился за сердце. — Какую ещё свадьбу?!

— Мне не нравится этот твой Виталя, — строго сказала мама.

— Выдумки, — бабушка хлопнула ладонью по столу. — Я не дозволяю.

— Оля. Какая свадьба?

— Ну, будет же у меня когда-нибудь свадьба…

— Когда-нибудь! Уж не раньше, чем Наташа вернётся!

— Наташа вообще никуда не поедет!

— Наташенька, ты подумай ещё, пожалуйста. Тебе не обязательно соглашаться. Ты ничего им больше не должна.

— Там мыши…

Ценные советы и уважительные причины сыпались со всех сторон. Игорь Сергеевич откашлялся и заявил важно:

— Тебе заплатят копейки.

— Алчность — один из смертных грехов, — напомнила я.

— Как и уныние. И попробуй только сказать, что не начнёшь там хандрить уже через две недели.

— На воды как раз и приезжают, чтобы поправить здоровье и избавиться от хандры.

— Пятнадцать лет!.. — разорялся папа. — Пятнадцать лет ты отдала Ордену, а теперь…

— Наташа, там ведь будут мыши. Мыши в подполе. Это же деревня.

— Мама, это посёлок.

— Деревня!..

— Праздники скоро. Лучше бы ты подождала весны.

— Служители требуются круглый год.

— Ты же никогда не хотела в церковь.

— Всякое служение угодно Богу.

— Наташенька, ты всё же подумай…

— Там ведь наверняка мыши. Много мы…

— Не мыши! Там водятся тигры, — авторитетно заявила Маруся.

На мгновение над столом повисла тишина, и Маруся, ничуть не смутившись, пояснила:

— Мне мама говорила.

— Нет там никаких тигров!

— А мама говорила, есть!

— Света! Ну какие тигры, ты зачем ребёнка пугаешь? Это крупный дачный посёлок, почти город, тигры если и есть — то глубоко в лесу!

— А она и не испугалась, — меланхолично отозвалась Пашкина жена. — Она просится с тобой, смотреть на тигров.

Я совсем растерялась.

— А как же школа?..

— Так я и не говорю, что разрешила тигров.

Маруся — мелкая актриса — сделала ужасно жалобное лицо, с дрожащей губой и влажными глазами. Света не поднимала глаз от газеты, мама смотрела на меня с осуждением, Маруся картинно шмыгнула носом.

— Никаких тигров, — твёрдо повторила я. — Там нет никаких тигров. И я уезжаю послезавтра.

На самом деле Дивноводное — не такое уж дикое место. Местные воды известны по меньшей мере лет триста, и за это время округа обросла десятком здравниц, одна другой больше. В зиму почти все они не работали, зато летом павильоны и променады были популярнее столичных театров и бульваров.

Ещё здесь строили дачи, из которых и получился посёлок Дивноводное. Вовсе никакая не деревня: он был давно электрифицирован и даже мог похвастаться центральной канализацией — но, увы, не горячим водоснабжением. Некоторые приезжие даже жили здесь круглый год. Говорят, скважинная вода тем полезнее, чем тебе от неё холоднее.

Вообще же до самого октября здесь кипела жизнь, ни в чём не уступающая городской. Потом дачи пустели, окна слепли, местному дядьке с ружьём вручали ключи и немного денег за присмотр. Гас свет, затворялись ворота, исчезали одна машина за другой. Пустели прилавки, в расписании автобусов множились прочерки. Дивноводное засыпало до самого апреля, и даже местные только и ждали, когда снова начнётся сезон, и в посёлок вернётся работа.

Паша пугал, что по зиме Дивноводное будет похоже на могильного мертвеца, и что творится здесь наверняка всякая жуть. Жути я не боялась, мертвецов тоже. Да и Дивноводное оказалось куда краше придуманного Пашкой чудовища: деревья кое-где ещё красовались сухой листвой, по бетонной дороге пыхтел жёлтый грузовичок с дровами, во дворе три бабки лузгали семечки и смотрели выставленный на подоконник телевизор. Что показывали, я понять не могла: изображение рябило, а голоса то и дело перебивал треск.

И вот теперь я только открыла калитку участка, который мне выделила местная администрация, и поняла: мама была права.

Мыши здесь действительно были.

🜛🜛🜛

К моему приезду здесь готовились, и довольно тщательно. На перроне меня встретил Андрей Андреевич, так-то тракторист, но мне предложили ехать не на тракторе, а во вполне приличном автомобиле, пусть и немолодом. В приоткрытых окнах свистел ветер, дорога от станции занимала почти два часа, и всё это время Андрей Андреевич болтал, не переставая.

От него я узнала, что землю к северу от Дивноводного выкупили сами Белозёровы, и что по весне уже они собираются строиться — наверняка отгрохают целый дворец. А в павильоне в посёлке шесть кранов, хотя в самой Государственной Здравнице только четыре, а вода номер три, которой там нет, и вовсе самая полезная из всех и воняет на всю округу. А в ванны по лету нужно записываться ещё с вечера, зато теперь-то — раздолье, купайся — не хочу! Только полотенца нужно приносить свои, все казённые Марфа Валерьевна сдала по описи. А вот видите резной дом? Какие наличники, ну чисто птицы! Золотые руки! Егор Борисович, мастер-то, уже лет пять как помер, а эти всё летят, летят…

Трасса вела к Афанасьевской здравнице, а посёлок касался дороги только самым краешком: здесь как раз стоял дом с резными наличниками, деревянный павильончик со столами, где по лету наверняка торговали ягодами и пирожками, и монументальная остановка. Мозаика на ней изображала оленя, рога которого превращались в рябиновые ветви. Олень был окружён серебристыми рыбами с большими глазами. Красиво.

Здесь надлежало повернуть, и дальше Андрей Андреевич вёз меня по улочкам посёлка, сыпя фамилиями, как овёс высыпается из разрезанного мешка. Никакой городской геометрии в этой части Дивноводного не было и в помине, церковь торчала на площади, в соединении сразу пять дорог, а улица Солёная буквально заканчивалась нигде: отведённый мне дом носил номер восемь, а стоящий слева от него шестой был окружён сплошным лесом.

— Заболтал? — высокая сердитая женщина погрозила водителю пальцем. — Натальюшка Алексеевна! Принимайте хозяйство.

Андрей Андреевич помог мне вытащить из багажника чемоданы, но никуда не уехал — так и устроился у забора, пожёвывая какую-то сухую травину.

— Наташин дом! — торжественно объявила женщина. — Здесь раньше тоже жила Наташа, Наталья Степановна Быкова, прекрасная, прекрасная женщина, золотые руки!

— Умерла? — строго спросила я.

После покойницы пустой дом надлежало почистить, и я не была уверена, что местная служительница хорошо с этим справилась.

— Что вы такое говорите! К сыну уехала, в город. Осенью они приезжали, забрали остаток вещей. Дом под продажу, но то, сами понимаете, не раньше весны… пока он у нас на доверительном управлении.

Я кивнула. Осиротевший дом — это куда лучше, чем мертвячий.

Да и сам дом был хорош, упрекнуть Дивноводное в дурном гостеприимстве не смог бы даже Пашка. Да, дорожку мне перебежала мышь — но была она совсем мелкая, да к тому же не крыса. Забор был крепкий, на дорожке — следы недавней прополки. Под раскидистой яблонью приютилась садовая скамья, безо всяких изысков, но крепкая. Кусты боярышника щебетали голосами непуганых птиц.

Вход был сбоку, перед крыльцом настелили новые доски. Дом начинался с холодной веранды, забранной мелкими квадратными стёклами. Сюда чья-то рука повесила весёлые занавески, вряд ли новые, но довольно приличные; перед дверью постелили коврик, а рядом поставили огромные резиновые сапоги.

Дальше была прихожая с умывальником и слегка покосившимся шкафом и пара дверей к удобствам — я оценила натёртые полы и стянула туфли. В доме властвовала странного вида железная печь с огромным баком для воды над ней, а в спаленке помимо кровати поместились книжные полки, письменный стол, ещё один шифоньер, брат-близнец шкафа из прихожей. На стенах — симпатичные голубоватые обои, большое зеркало. На крашеных досках пола лежал тканый ковёр, из стёганого одеяла на кровати задорно торчала подушка. Занавески на окне приветственно колыхались бахромой.

Встречающая торжественно щёлкнула выключателем, и зажглось сразу всё одновременно: и люстра на два рожка, и настольная лампа, и торшер.

— Здесь погреб, — она отставила в сторону стул и показала мне на кольцо в полу. — Мы в посёлке собрали для вас разного, морковочки, свёколки, картошки пару мешков, грибочков солёных и мочёных… огород тут у Наташи есть, за домом, но в этом году там и не сажали ничего. Но вам если что нужно из такого, хозяйственного, вы мне говорите, всё найдём! Все всех поддерживают. У нас здесь так принято.

— Спасибо, — я кивнула. — А зовут вас?..

Женщина хлопнула себя по лбу:

— Вот ведь! Зоя я, Зоя Игнатьевна. Я из пятого дома, это как раз напротив. Вы как что — заглядывайте!

— Спасибо, — повторила я. И напомнила: — Мне бы ключи.

Зоя Игнатьевна принялась торопливо ощупывать карманы:

— Да-да. Конечно. Держите.

🜛🜛🜛

Из комнаты Зоя Игнатьевна отступала спиной вперёд, а в окно веранды я хорошо видела, как она напустилась на водителя. Слов было не слышно, но я могла примерно догадаться об их сути по накалу страстей: наверняка было сказано что-то об уважении к Ордену, силе Тайного Знания и о том, что недовольная служительница вроде меня может напустить на глупого человека болезнь или проклятие спущенного колеса.

Моему доброму имени наверняка не помогло то, что в дороге я спрашивала Андрея Андреевича о местном кладбище. Правда, ничего интересного я не узнала: кладбище и кладбище, Бог его знает, сколько там покоится народу.

Наверное, мне следовало наведаться туда сегодня же. Но в посёлке есть церковь, а при церкви — я наводила справки, — служительница, посвящённая четвёртой ступени. Не стоит ожидать, что на кладбище что-то окажется не в порядке, или уж по крайней мере — что мне удастся обнаружить это сразу.

А вот поговорить со служительницей мне, конечно, стоило. Познакомиться, посмотреть алтарь, предложить свою помощь (вежливо, но без лишнего энтузиазма). Но на дворе всё-таки суббота, а значит — завтра се́дмица[1] и еженедельная служба. Во-первых, не следует сегодня мешаться в церкви. Во-вторых, не далее чем завтра мы в любом случае встретимся.

Наконец, я могла бы посетить школу. Именно ради школы меня и пригласили в Дивноводное: четвёртая ступень посвящения не позволяла местной служительнице выбрать стезю знания, а значит — вот уже третий год в Дивноводном подростки не изучали науки Ордена. Едва ли кто-нибудь из них очень об этом печалился, но закон требовал иного; в школе мне будут рады чрезвычайно, и все эти занавески, картошка и загодя затопленная печь были тому подтверждением.

Но работает ли местная школа по субботам? В моих сопроводительных бумагах об этом ничего не было сказано.

Потому вместо ожидающих моего внимания чрезвычайно полезных и достойных дел я предалась манкому зову сиюминутной выгоды, а именно — отыскала в прихожей таз, мыло и пару изорванных простыней, явно заготовленных на ветошь, и принялась намывать шкафы, а затем и раскладывать вещи. Особенное внимание досталось обёрнутым в газеты книгам: каждую следовало раздеть, обтряхнуть, погладить по корешку, и каждой выбрать на полке место, в котором она станет хорошо себя чувствовать.

Темнело в Дивноводном медленно. Сперва я увидела сквозь два окна, как в доме через дорогу зажёгся фонарь — его жёлтый свет ещё не казался ярким. Потом сгустились молочные сумерки, а на мою освящённую таинствами кровь покусился запозднившийся местный комар. И лишь пятнадцать или двадцать минут спустя небо потемнело настолько, что садик перед домом стал прибежищем теней.

Тогда я накрыла книги платком с вышивкой и ушла на кухню.

Зоя Игнатьевна хорошо постаралась: здесь были и посуда, и кое-какой запас круп, и прихватки, и даже фарфоровая статуэтка тигра. У тигра был длинный хвост — длиннее него самого — и обведённые золотистой краской полоски, а вот морда подкачала. Из распахнутой пасти смешно вываливался язык, глаза казались испуганными, а внутри тигр был пустотелым, и в его глотку при желании можно было запихнуть палец.

Наверное, в тигра надлежало вставить палочку с благовониями. Пепел осыпался бы на поднос, а дым поднимался в потолок. В моей ложе уже много лет никто не пользовался палочками: пахучий порошок выкладывали в шкатулке тонкими линиями так, чтобы они образовывали фигуры. Для этого не нужны никакие тигры.

Я хмыкнула, что Маруся была почти права: кое-какие тигры в Дивноводном всё-таки были. Ручные, карманные тигры. Таких не стоит бояться, оставшись в темноте.

Я покрутила краны: из левого текла ледяная вода из водопровода, а из правого — почти горячая, нагретая в баке над печью. Набрала полчайника, огляделась в поисках плиты, сама себе усмехнулась. Плиты здесь не было. Готовить предлагалось здесь же, на печи; в её середине виднелись металлические кольца. Наверное, их можно было вынуть, чтобы поставить чайник над огнём, но я не смогла сообразить, как это сделать.

Впрочем, вода вскипела и так. Я уронила в чашку несколько кристаллов ляписа, перемешала, попробовала. Обычным людям не стоит не то что пить — даже касаться без нужды кислого серебра, а мне напиток лишь немного щипал язык.

Сверху я щедро вложила полную ложку застоявшегося мёда — я не удивилась бы, если он остался здесь от прошлой хозяйки. Так и пила, понемногу погружаясь в себя и проникая сознанием в высокие слои.

Я не стала магистром и не сумела постичь Божественный План; мне было достаточно находить его следы. Я видела, как россыпь белых нитей тянется от домов к одному и тому же центру — это достойные жители Дивноводного, прихожане своей церкви. Я чувствовала, как медленно и мерно колеблется эфир — всё равно что дышит. Пальцы кололо далёкими отголосками обрядов: с такого расстояния не разобрать подробностей, но я сказала бы, что в ближайшей здравнице есть свой служитель исцелением.

Потом я услышала рёв.

Я распахнула глаза. Нащупала в кармане юбки колбу с ляписом, обвела пальцами пробку. Рёв повторился. Теперь, опустившись на нижние слои, я слышала его иначе — как едва различимый отзвук звериного рыка.

На веранду я вышла, не надев пальто и даже не накинув шали — только и успела, что сунуть ноги в туфли. Сбежала по ступеням, завернула за дом, добралась до гибнущего огорода, по которому к моему приезду кто-то прошёлся косой и решил, будто так и будет красиво. Лес подходил к дальней стороне совсем близко. Он начинался сразу за низкой оградой в одно бревно и стеной покосившегося сарая.

Звука больше не было. Я поднялась чуть выше в слои эфира, но снова ничего не услышала. Зверь ушёл ещё глубже и дальше — или затаился в тишине.

Я нахмурилась. В темноте лес выглядел чёрным. Почти полная луна позволяла мне разглядеть очертания дорожки в огороде и границы участка, но нечего и думать идти сейчас в незнакомый лес.

Справа, в десятом доме, горели все окна. Шестой дом едва заметно теплился огоньком на веранде.

А совсем рядом, у забора, кто-то сидел на корточках. На земле стоял простой фонарь со свечой, и в её тусклом свете я видела только сапоги и руку, гладящую зайца.

Кажется, незнакомец говорил ему что-то. Я всмотрелась другим зрением, по-иному, но не нашла ничего, кроме тянущейся от моего соседа белой нити к церкви Дивноводного. Тогда я отступила назад и пошла по дорожке обратно в дом.

Рык не повторялся, холодом кусало плечи, а разговоры с зайцами — это, определённо, очень личное дело.

[1] Здесь и далее: се́дмица — седьмой день недели, по аналогии с пятницей. Не путать с седми́цей.

Следующим утром я проснулась от холода.

За ночь печь выгорела, даже вода в баке успела остыть, а в окна откровенно дуло. Нужно было зайти вчера вечером к Зое Игнатьевне, попросить её помочь с печью, потому что сама я с ними никогда толком не имела дела, — но после того странного рыка я долго сидела над бумагой, пытаясь зарисовать возмущения эфира. Увы, нельзя сказать, что у меня хорошо получилось.

Когда я опомнилась, было уже совсем поздно, а от печи шло тепло — и я рассудила, что до утра мне этого хватит. Ошиблась: потребовалось всё моё мужество, чтобы вылезти из-под одеяла, пропрыгать по ледяному полу до шкафа и натянуть на себя штаны, шерстяные носки и длинный вязаный свитер.

Над Дивноводным ещё даже не загорелся рассвет. Печь возвышалась в прихожей не благочестивой белостенной хозяюшкой, а огромным металлическим монстром, местами немножко ржавым. Вода в верхнем баке была ещё немного тёплая, но осталась её едва ли четверть.

Наполнять бак, кстати, надлежало ведром, а под полом кто-то едва слышно скрёбся. Зато кур здесь не было, и унитаз был старенький, но вполне привычный. В этом Дивноводное было милостиво к глупенькой горожанке.

Начертив перед лицом знак благословления, я взялась за кочергу и даже сумела с первого раза открыть дверцу печи. В тёмном нутре печки пряталось широкое и длинное пространство с решёткой, на которой лежало что-то сизо-чёрное. В раннем детстве летом меня возили к двоюродной родне по маминой стороне, и там в доме готовили на печи — и, хотя там печь была совсем другая на вид, я худо-бедно понимала, что всё отгоревшее следовало стряхнуть вниз.

Выгрести золу и головёшки в совок было делом нехитрым, а в стороне от печи стояло сразу два ведра с дровами. Их, вероятно, надлежало положить на решётку и поджечь, но эта задача вызывала у меня робость. Дед всегда колдовал над огнём сам, мне же оставалось только поднести спичку.

Зябко было даже в свитере. А ведь на дворе только ноябрь!..

Я почти набралась смелости сделать уже хоть что-нибудь, когда от дороги раздался спасительный шум.

В этот раз я всё-таки надела пальто, тем более что звук вполне отчётливо оформился в тарахтение автомобильного двигателя, а потом в лязг ворот. Забрехала, а потом сразу затихла собака. Я выскочила на крыльцо, а мой сосед, большой ценитель вдумчивых бесед с зайцами, как раз вылез из машины и пошёл запирать ворота.

Автомобиль у него был забавный, похожий на скруглённый со всех углов кирпич — ярко-красный и с большими круглыми фарами. Вот сосед заглушил двигатель и принялся натягивать поверх машины брезент. В тусклом свете фонаря красная машина превращалась в чёрный силуэт

— Доброе утро! — крикнула я с крыльца.

Сосед дёрнулся и повернулся ко мне.

Любитель зайцев оказался довольно молод — наверняка моложе меня, я не дала бы ему тридцати. Доброе, светлое лицо улыбчивого человека. Русые волосы были коротко стрижены, а мягкая бородка была темнее, почти каштановая, в тон бровям.

— Доброе, — басовито сказал он. — Не спится?

Судя по движению, он глянул на часы. Я и так уже знала, что он там увидит: было едва ли пять утра.

Откуда этот человек приехал в такое время?

— Печь топить не умею, — честно сказала я. — Думала до утра потерпеть, а тут вы! Поможете?

Мужчина молча потянул на себя брезент, что-то поправил и совсем скрылся за тёмным силуэтом машины. Потом хлопнула его калитка, следом — моя.

— Наталья Алексеевна, — я подала ему руку с крыльца.

Он аккуратно пожал мои пальцы:

— Дима.

— Дмитрий?..

— Дима.

Вообще-то, я давала ему возможность вспомнить собственное отчество. Но его имя — его дело.

На веранде Дима разулся. Из огромных резиновых сапог вынырнули полосатые голубые носки. От яркого света прихожей он заморгался, прищурился, потом стянул с себя стёганку, присел на корточки перед печью, цокнул языком.

Кочергой он орудовал так, как будто был по профессии кочегаром, а не кем-то там по зайцам и ночным разъездам. Вытряхнул из печи всё лишнее, заодно научив меня таким словам, как «топка», «зольник» и «колосник», бодро соорудил из дров что-то вроде избяного сруба, добавил щепы. Похлопал себя по карманам — на фланелевой рубашке их было нашито сразу три, и все на кнопках, — достал коробок спичек.

Сверкнуло.

— Видите? Пламя не тянет.

Огонёк колыхался перед открытой дверцей. Дима затушил его о совок.

— Поддувало у вас почти закрыто.

Он что-то такое дёрнул и снова зажёг спичку — теперь огонёк тянуло внутрь. Дима завёл руку глубже в топку, пламя лизнуло щепу, язычки пламени заплясали по её соседкам.

Это было красиво. Потом Дима закрыл дверцу.

— Через часик можно немного прикрыть. Не до конца только, до середины. Хорошо?

— Да. Спасибо большое… Дима. Может быть, чаю вам? У меня байховый, из города.

— Чаю? — Он широко зевнул; чудо, что не выломал челюсть. — Спасибо, Наталья Алексеевна. Но я всё-таки спать.

— Конечно… конечно. А вы откуда ночью?..

— К Надьвитальне вызвали, на Осеннюю, у внучки температура поднялась. Ничего серьёзного.

У меня на лице, наверное, было написано, что я не очень-то понимаю. Дима вздохнул и сказал:

— Я здешний фельдшер. Если что — заходите.

— О. Спасибо.

— И это… как соберётесь печь топить сами, тоже позовите. И с поддувалом, знаете… вы лучше не трогайте ничего, я к вам перед службой зайду. Хорошо? А то печь — такое дело. Оно и несложное, и угореть можно. Дымоход-то здесь почистили?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. В общем, вы пока не трогайте. Я зайду.

И он снова зевнул, так же широко, как в прошлый раз. Потом снова пожал мне пальцы — да и ушёл.

Дима не обманул: действительно зашёл около десяти с четвертью. Едва ли он мог успеть как следует выспаться, но вид имел бодрый и свежий, и к тому же нарядился в оранжевые вельветовые штаны, свитер домашней вязки и полупальто.

Дневной свет подчеркнул наметившиеся в уголках глаз морщинки-лапки, и я засомневалась: может, тридцать ему всё-таки есть. Так или иначе, мой новый знакомый был воцерковлен, но не посвящён, говорил басом, много смеялся и достойно наставлял меня в деле обращения с печью, а ещё слазил на крышу по каким-то загадочным надобностям и наполнил бак для нагрева воды. От крана до печи было три шага, то мне пришлось бы набирать по полведра, взбираться с ними на табуретку и надеяться, что силёнок хватит перевернуть ведро. А Дима, хотя и не выглядел особым атлетом, тягал воду с лёгкостью.

— Шланг вам нужен, — он недовольно покачал головой. — Накрутить на кран и бросить внутрь, чтобы без вёдер. Тут даже крюк есть, видите? Это шланг придержать, чтобы не вырвался и не залил тут всё.

— Я поищу, — кивнула я.

Дима вызвался помочь, и шланг мы действительно поискали. Но бывшая хозяйка была, по словам моего соседа, той ещё барахольщицей, а перед моим приездом дом как следует вычистили — и вместе с содержимым полок на веранде, ныне совершенно пустых, сгинул и шланг.

— Здесь есть, наверное, магазин?

— Конечно. Татьяна держит, первый дом на Пресной улице. Там и продукты, и хозяйственное. Я вам покажу после службы.

После службы мне следовало поговорить со служительницей, предложить ей свою помощь, попросить показать кладбище. Но все эти дела, откровенно говоря, могли и подождать, а вот таскать вёдра от крана к печи мне совершенно не хотелось. Ещё в списке первоочередных дел значился вопрос пропитания: сегодня я завтракала вчерашним хлебом. В моём распоряжении было два мешка картошки, овёс и даже солёные грузди. Хотелось бы добавить к ним яйца, творог и котлеты, но такой роскоши, как холодильник, в доме не обнаружилось.

Поэтому я кивнула снова:

— Спасибо.

— Да не за что, — он развёл руками и разулыбался. — Идёмте? Как раз к полудню будем в церкви.

— Да, конечно. Конечно.

В отличие от Димы, я наряжаться не стала. Лекционарий предписывал посвящённым надевать парадные одежды с символическим шитьём, но касалось это в первую очередь тех, кто вёл службы или участвовал в таинствах. Здесь же я была скорее прихожанкой, и потому позволила себе простые тёплые штаны, водолазку и пальто с пушистым шарфом.

— Вам бы валенки, — сказал Дима, галантно подавая мне руку на крылечке. — У вас ведь наверное нет?

— В ноябре?..

— Да и в ноябре тоже, — он пожал плечами. — Как снег ляжет, вы в городских сапогах здесь не находитесь.

— А калоши если поверх?

У Димы было очень говорящее лицо с выразительной мимикой. Сейчас он промолчал, но всё его отношение к калошам зимой в Дивноводном было написано ярче и чётче, чем меню в нашем семейном ресторане.

— Дело ваше, — миролюбиво сказал Дима тем самым тоном, каким церковный наставитель соглашался с тем, что у прихожанина всегда есть возможность совершить грех.

А я сделала себе заметку: валенки стоит купить.

От дома на Солёной улице до церкви было около получаса пути прогулочным шагом. Конечно, дорогу я нашла бы и сама — вот уж куда посвящённая может выйти даже из глухой чащи, так это к церкви, — но идти с провожатым было, конечно, интереснее, тем более что Дима оказался приятным собеседником. Он держался вежливо, но без лишнего подобострастия, какое бывает свойственно людям при общении с представителями Ордена. Ещё он не задавал лишних вопросов, не болтал попусту и охотно рассказывал обо всём, о чём я спрашивала.

— Почему Солёная? Есть Пресная, есть Солёная. Ключи какие-то?

— Не знаю, — он лениво почесал бороду. — Это давно, ещё со времён моей бабки. Может, тогда что-то и было такое, но с тех пор павильоны отстроили. Многое поменялось.

— А вы, получается, местный?

— Ну, конечно.

— Но фельдшер?

— Выучился в городе, вернулся. Смотрите, Солёная упирается в Крайнюю улицу. От Крайней, если видите, отходят улочки, там везде будут тупики вроде нашего. Здесь почти все местные. Если нужно в центр, в гостевое Дивноводное, то это вниз по дороге до самого конца, как раз к церкви, и оттуда к западу.

Я кивнула. Церковь я отсюда чувствовала очень хорошо, гораздо лучше, чем загадочное Димино «вниз». С моей точки зрения улица Крайняя была довольно-таки ровной.

Я оглянулась, чтобы запомнить, как выглядит поворот на Солёную. Место было не самое приметное: заборы как заборы, кусты как кусты, на углу — синее пятно колонки, но мало ли в Дивноводном колонок? Табличками с адресом утруждали себя далеко не все хозяева, кое-где были только номера, да и те написанные мелом на почтовом ящике.

— Вон там, — Дима махнул рукой в противоположную от церкви сторону, — через пару домов будет синий заяц. Если пройдёте дальше, сразу на него наткнётесь.

Я прищурилась, но отсюда синего зайца было не разглядеть. Дима, по всей видимости, питал какую-то слабость к зайцам, но если заяц всегда в одном и том же месте — едва ли он живой, верно? Рисунок, может быть. А рисовать синих зайцев в нашей стране не воспрещается.

— Улица Пресная, — подсказал Дима через несколько минут пути. — Магазин во-он там.

У магазина не было вывески, но и забора перед домом — в отличие от соседних, — не было тоже, а на открытой веранде были развешаны ткани, очевидно на продажу. Во дворе спала большая мохнатая собака.

— Пса не бойтесь. Без хозяев он пустить не пустит, но и кусать не станет. Он здесь уже продавцом может работать.

Я рассмеялась:

— И сдачу считать?

— Так на счётах если, много ли ума…

Дима снова улыбнулся. У него была открытая, тёплая улыбка. А ещё он не был женат: отсутствие кольца на пальце в случае с работником медицины могло ни о чём ещё и не говорить, но женатые мужчины не улыбаются вот так служительницам Ордена.

Я не могла пока решить, нравится мне это или нет.

С дороги церковь Дивноводного выглядела хорошенькой, как пряник в глазури. На площадь выходил аккуратный белёный фасад, с мозаиками и высокими узкими окнами, увенчанный скруглённым шатром крыши со знаком на вершине: квадрат, вписанный в круг, — всем ясный знак Божественного Плана. Посвящённые использовали более сложные символы, но простым людям довольно этого, как в быту для благословления достаточно начертить двумя раскрытыми ладонями круг по часовой стрелке, левой рукой рукой с шести до двенадцати, правой с двенадцати до шести. За годы в Ордене я почти забыла, как это делается, и в дверях повторила за Димой.

Как посвящённая, я сама даже перед пугающей печью рисовала другие знаки.

Внутри церкви обнаружилось небольшое квадратное помещение, в котором какой-то мальчишка торговал с самой простецкой школьной парты свечами. Стены над ним были любовно расписаны рыбами, серебряными и цветными, весьма изящными — кажется, похожую я видела на флюгере на доме напротив. Наверное, это был какой-то местный символ.

Запас свечей был выложен здесь же, в высоком, до самого потолка, резном шкафу с прозрачными дверцами. Я прищурилась: убранство богатое, на росписи и ручках позолота, и свечи, как полагается, литые, квадратного сечения, — но кривоватые, явно не купленные в мастерской Ордена, а сделанные на месте.

Это, впрочем, не возбранялось. Большой ящик для пожертвований — с табличкой «На храм», — тоже ничем не противоречил Учению. А вот то, что внутренние двери открывались не в парадный зал, а во что-то вроде сарая для лошадей, сложно было назвать правильным.

— Старая церковь обрушилась, — в полголоса пояснил мне Дима. — Лет десять назад.

— Обрушилась?

— Прямо во время службы, четыре человека погибло. Врата и свечную восстановили, а это всё временное.

«Временное», очевидно, стояло здесь уже десять лет: на месте зала служения местные возвели деревянное прямоугольное помещение с торчащими здесь и там колоннами-брёвнами. Хотя прихожане постарались придать ему должный вид — стены завесили тканями, над алтарём разместили картины и зеркала, полы начищены до блеску, здесь и там резьба, — потолок был слишком низок для такого большого помещения и давил на плечи. Алтарь выглядел достойно, парадно, а вот вместо скамей в зале стояли разномастные стулья. Те, что я успела тронуть, слегка качались.

Служительница заметила меня сразу же, стоило мне войти. Я кивнула ей, села с краю в четвёртом ряду. Не слишком близко, чтобы не мозолить глаза; не слишком далеко, чтобы не показать пренебрежения; в проходе, чтобы иметь возможность подойти, если ей потребуется меня подозвать.

— Наталья Алексеевна, — она подошла ко мне сама, нервно улыбаясь. — Наталья Алексеевна! Большая честь.

Я встала, мы пожали руки. Служительнице было немного за сорок, она была невысокой кудрявой женщиной с очень мягким, бархатным выговором.

— Вера Павловна, — сказала она. Голос немного дрожал. — Можно просто Вера.

Я снова кивнула. Начертила благословление, как равной. Она ощутимо расслабилась, улыбнулась уже дружелюбнее.

— У вас здесь очень спокойно, — сказала я. — Так легко дышится… Я могу попросить вас показать мне кладбище? На следующей неделе. В любой день, кроме четверга.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Может быть, во вторник? Вам будет удобно во вторник? Завтра у нас похороны. Если вы захотите присутствовать…

— Вы ведь уже говорили с родными? Тогда это будет неуместно. Я обращусь о покое позже, если вы не возражаете.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Вы располагайтесь, пожалуйста. Я отойду? Мне нужно ещё поговорить с чтецом…

Я начертила ещё одно благословление, и Вера Павловна спиной вперёд отступила к алтарю.

Я вздохнула, прикрыла глаза. Дима — молчаливый свидетель этой неловкой сцены, — делал вид, что ничего не заметил и занят исключительно тем, что подкладывал под ножку стула сложенный обрывок газеты так, чтобы стул перестал качаться.

Мне легко было понять нервозность Веры Павловны — это не значило, конечно, что я её одобряла. Вера Павловна была посвящённой всего-то четвёртой ступени. Первые три ступени в Ордене называли послушническими, и они не давали права на служение; строго говоря, таких людей было даже не совсем верно называть посвящёнными. Четвёртая ступень — низшая из тех, что позволяют человеку хотя бы наставлять, то есть вести еженедельные службы, разъяснять прихожанам Учение, принимать покаяния и проводить самые простые из таинств. Для служения знанием — преподавания — требовалась ступень не ниже седьмой.

Быть единственной (и, значит, старшей) служительницей в церкви, пусть даже небольшой, — большой успех для Веры Павловны. Конечно, она хочет сохранить за собой эту должность, а не стать моей помощницей или и вовсе получить низложение, если что-то в её работе мне не понравится.

К счастью для Веры Павловны, я никогда не мечтала о том, чтобы служить наставлением. Говоря откровенно, об учительстве — тоже. Но один только Бог знает, каким из наших мечт надлежит сбыться.

— Почему она вас боится? — негромко спросил Дима, наконец справившись со стулом.

— Вам показалось, — ровно сказала я.

— И всё-таки?

«Если я отвечу, ты тоже будешь бояться, — могла бы сказать я. — Так же, как она. И как Зоя Игнатьевна, которую явно предупредили, кого она встречает. И как директор местной школы Пётр Васильевич, который ждёт моего вводного урока в четверг и уже сейчас наверняка пугает мной детей. Потому что даже четвёртая ступень приближает Веру Павловну к Богу, а одиннадцатая и браслеты экзорциста делают меня Его карающей рукой.»

— Давайте слушать, — сказала я вместо этого. — Скоро начнётся.

Заяц действительно был. И он действительно был синий.

Он оказался не рисунком, а деревянной скульптурой примерно по пояс высотой. Весьма упитанный, пузатый заяц с длинной шерстью. Он сидел на задних лапах, уши лежали на спине, а морда у зайца казалась то игривой, то испуганной — с какой стороны посмотреть.

Ещё он был синий. И не такой сдержанно-сизый, а яркий, эмалево-блестящий, но при этом покрашенный во множестве оттенков: неизвестный художник подчеркнул кисточкой шерстинки и пятнышки, а кое-где мазнул серебряной краской так, что шерсть стала похожа издалека на рыбью чешую.

Заяц стоял у самой дороги. Пропустить его действительно было никак нельзя — ориентир был верный; но вместо того, чтобы пойти назад к своему повороту, я ступила в сухую траву и обошла скульптуру по кругу.

Погладила заячью спинку. Прикрыла глаза. Скользнула сознанием выше, выше, в чистое мерцание эфира; вокруг — яркие звёзды чистых душ, светящиеся нити связей, едва заметные блуждающие тени. Эфир дрожал, отзываясь моему взгляду. Лёгкий перезвон, журчание воды, отголосок чьей-то песни.

Всё было спокойно.

А заяц под моей ладонью был молочно-белым, почти сияющим от собственного внутреннего света.

Я открыла глаза и погладила зайца ещё раз. Он был хорошо сделан, и всё же я не сказала бы, что искусно. Впрочем, я никогда не была ценителем: мне были куда ближе ровные линии ритуальных знаков, чем красота церковных картин.

Может быть, здесь я просто не могла оценить прекрасного, а на деле заяц был сделан кем-то по-настоящему одарённым, полным таланта и собственного сияния, отмеченным Богом. Вещи, созданные такими творцами, часто несли в себе отпечаток искусства.

А может быть, мастер просто был духовным человеком. Иногда чистая безделица бывает наполнена добром: платок, расшитый моей прабабушкой и ныне вывешенный в рамке в семейном ресторане, приносил удачу в делах — хотя воцерковленность прабабушки ограничивалась редкими посещениями служб и пятью главными праздниками.

Так или иначе, заяц был хорош. И я могла запомнить его сияние в эфире, чтобы не ходить до зайца пешком и просто поворачивать вовремя.

Я коротко погладила зайца по ушам, а потом вышла обратно на дорогу. Осень стояла сухая, солнечная, но притом холодная — редкое сочетание, какого я почти не встречала в Вежске. Земля вдоль дороги хрустела сухой травой и мёртвыми листьями, а не расползалась грязюкой. В тени она была будто бы присыпана солью: наверное, ночной холод оставил изморозь вместо тонкого трескучего ледка.

Крайняя улица не зря именовалась Крайней. По пути к церкви Дима охотно рассказал, что она тянется и тянется дальше, разбрасывая в стороны короткие улицы-тупики вроде нашей Солёной — получалось что-то вроде разлапистой ветки, уходящей всё дальше от водных павильонов. Когда-то это был посёлок в посёлке, чуть ниже по улице всё ещё стоял мрачный двухэтажный барак, выстроенный для рабочих. Сейчас Крайнюю больше всего отличало от остального Дивноводного количество домов, годящихся для жизни зимой.

Вот и заяц стоял перед высоким деревянным забором, украшенным резьбой с плохо различимыми звериными силуэтами, а за забором среди деревьев виднелся добротный  белёный дом под свежей черепицей. Через канаву к воротам был перекинут узкий мостик, едва ли на одного человека, хотя ворота могли бы пропустить и машину. Хозяева дома напротив вместо того, чтобы сооружать мост, пустили канаву в огромную металлическую трубу. Забор у них тоже был обшит железными листами, за которые отчаянно цеплялись соломенно-жёлтые по ноябрю заросли дикого огурца.

Чуть дальше по улице виднелась колонка.

Это не мрачное место, нет. Скорее тихое, сонное. Спокойное. Я поверила бы в эту тишину, если бы не слышала в ночи рык.

Я нахмурилась, поправила на запястьях браслеты, нащупала в кармане флакон с ляписом — но сейчас никакого рыка не было. Вообще не было никаких звуков, кроме ветра, далёкой воды и хлопка калитки.

Я обернулась.

— Чего смотришь, — мрачно буркнул мужчина. — Заняться нечем?

Он так и стоял в дверях, не выходя наружу. Хозяину дома с зайцем было, наверное, чуть-чуть за сорок, и это были тяжёлые сорок лет: смуглое лицо изрезало морщинами, в кустистых бровях виднелась седина, а вот пышная шапка волос на голове была смоляно-чёрной. У него были непривычные, резкие черты. Про фигуру же нельзя было сказать ничего, кроме того, что мужчина был среднего роста: ниже шеи болтался цветастый пушистый плед, скрывающий все подробности.

— Здравствуйте, — сказала я, постаравшись звучать дружелюбно, и протянула ему руку: — Наталья Алексеевна. Простите за беспокойство.

Мужчина что-то буркнул, но руки мне не пожал.

— Я немного гуляю, — пояснила я. — Приехала только вчера.

— Скажи что-нибудь, чего я не знаю, — ворчливо ответил он. — Моё имя Уэмо. И лучше бы тебе не приходить сюда без дела!

Я снова окинула взглядом его фигуру. Плед был самый простой, клетчатый, точно такие продают в магазине на Пресной — по крайней мере, они были вывешены на веранде вместе с другим тряпьём. Я даже думала осмотреть его подробнее, когда пойду за шлангом для воды: сегодня хозяйка прямиком из церкви уехала в город, так что полюбоваться товаром удалось только из-за забора, под присмотром собаки.

Так вот, плед на Уэмо был совершенно обычный. А туфли из-под него выглядывали странные, остроносые, расшитые бусинами. И за ухом торчало перо.

И имя, конечно. «Уэмо» — необычное имя. Хотя обычное у этого человека тоже наверняка было.

— Простите, Уэмо. Я не хотела помешать, просто любовалась зайцем. Ваша работа?

— Чья ж ещё?

— Очень красиво.

Уэмо закатил глаза — мол, на какую ерунду тратит свою драгоценную жизнь эта странная баба! — а потом исчез за забором, громко хлопнув калиткой напоследок.

Эфир принял меня легко. Вокруг меня зажглись привычные звёзды чистых человеческих душ. Для верности я поднялась ещё немного выше, до предела напрягая внутренний взор, — и почти не удивилась увиденному.

И двор, и белёный дом казались мне совершенно пустыми, будто и не было в них никого. Только мерцал белыми искрами деревянный заяц.

Итак, тихое и благостное Дивноводное оказалось не столь уж тихим. Нельзя сказать, чтобы это стало для меня неожиданностью. Орден недостаточно велик, чтобы обеспечить должный присмотр надо всей нашей необъятной Родиной; провинция хранит множество секретов, от вполне невинных до ужасных.

Сам по себе невоцерковленный художник со странным именем на первый взгляд был не таким уж страшным секретом. Наше государство — светское и дозволяет свободу вероисповедания. Даже в столице можно было найти пару языческих капищ, и мы не более чем следили, что последователи культа не вернутся к старой недоброй традиции умерщвлять козлов, сливать их кровь в кувшин, мешать с вином и принимать эту «священную» жидкость на закате — и даже эта практика вызывала беспокойство не столько из религиозных, сколько из санитарных соображений.

Я и сама пару раз наблюдала издали за такими сборищами. Это не было трудно: хотя иноверцы не посещали церковь, все они были ощутимы в эфире, как и полагается людям. А этот Уэмо был, но его будто бы не было; он не создавал никакого возмущения в эфире — ни светлого, ни тёмного.

Это не было запрещено, конечно. Но такой человек, как Уэмо, заслуживал моего внимания не только потому, что создавал красивых зайцев.

Ещё странный Уэмо и ночной рык в лесу интересно оттеняли тот факт, что церковь Дивноводного была разрушена уже десять лет как, но по-прежнему не отстроена. Отправляясь сюда, я и вовсе не знала, что местная церковь нуждается в ремонте. Не может быть, чтобы об этом не было известно в Ордене; разумеется, Орден не мог выделить денег немедленно. И всё-таки — десять лет? В посёлке, куда каждый год съезжаются сотни весьма обеспеченных прихожан? Кажется, мне придётся расстроить Веру Павловну просьбой показать счётные книги.

Был у меня вопрос и по самой Вере Павловне, посвящённой четвёртого уровня, невесть как оказавшейся единственной служительницей в местной церкви. И здесь, увы, я не могла не подумать: а точно ли я поняла её взволнованность верно? И не может ли быть, что у неё были какие-то ещё причины нервничать?

«Ты просто придумываешь себе загадки от безделья, — оборвала себя я. — Или ты забыла, какое у тебя теперь служение?»

Вздохнула. Улица Солёная вокруг меня шелестела сухими листьями, у колонки играли дети. Встречный прохожий — я видела его в церкви, но не знала имени, — поздоровался со мной, приподняв над головой старомодную шляпу.

Другое служение. У меня здесь — другое служение. И я нарисовала для незнакомца знак благословления.

Как странно всё-таки, что улица нумеруется не со стороны перекрёстка с Крайней, а со стороны леса — да ещё и начинается с пятого дома, а не с первого. Но люди здесь жили обычные: то яркие огни, то просто светлые пятна, люди как люди. Соседка из одиннадцатого дома вывешивала на заборе ковёр, а старичок из десятого так пригрелся на лавке, что казался умиротворённым покойником.

Я заглянула в эфир и убедилась: просто спит. Не умер, а спит.

Дима всё ещё не вернулся. Сразу после службы Вера Павловна, очень извиняясь, попросила его помощи с какими-то делами, связанными с похоронами — может быть, речь шла о том, чтобы прибрать тело. Так я осталась без провожатого, а с учётом отъезда Татьяны, хозяйки магазина, ещё и без шланга и без обеда. Зато познакомилась с зайцем, увидела иноверца, и…

Стоило только подняться на своё крыльцо, как мне наперерез бросилась мышь, а следом ещё одна.

Были они значительно больше той, что я видела в день приезда, и определённо больше, чем я ожидала от приличных домашних мышей. А ещё, как я убедилась пятью минутами позже, они — в отличие опять-таки порядочных мышей, — справились с тем, чтобы открыть хлебницу. От оставшейся с вечера краюхи не было ни следа.

Я постояла на пороге, не снимая пальто и покачиваясь с носка на пятку. Зайцы, иноверец, церковь, Вера Павловна, шланг. И мыши. Мыши влезли на мой обеденный стол. Мыши бегали по моему дому своими маленькими мышиными лапками. Мыши — твари Божьи, и желать им смерти… нет, думаю, мышам всё же позволительно.

И я поскорее, пока не передумала, натянула обратно сапоги, заперла дверь, перешла дорогу и нажала на звонок забора напротив.

Сперва стукнула дверь, потом я услышала неразборчивое ворчание, а потом резко распахнулась калитка — и недовольное лицо Зои Игнатьевны озарила фальшивая радость.

— Натальюшка Алексеевна!..

— Здравствуйте. Вы упоминали, что к вам можно обратиться с просьбами бытового характера?

— Конечно, Натальинька Алексеевна. Конечно!.. У нас здесь все всех поддерживают. Так принято. Что вам нужно? И как вам нравится Дивноводное?

— Прекрасное Дивноводное. Я могу одолжить у вас мышеловку?

— Мышеловку?..

— Лучше несколько.

— Несколько мышеловок?..

— Именно. От мышей, Зоя Игнатьевна. В доме мыши.

— Ах, мыши! Вы не обессудьте, Натальичка Алексеевна, мы вовсе об этом не подумали!.. Дом стоял пустой, и мыши… Вы не переживайте, пожалуйста, не переживайте. Я уже к вечеру принесу вам мышеловку. Всё сделаем! Может быть, угостить вас коврижкой? Только из печи!

Я не стала отказываться от коврижки. Стараниями мышей хлеба у меня больше не было, как не было и настроения возиться с тестом в инфестированном грызунами доме. Зоя Игнатьевна вынесла мне целую половину ковриги, бережно завёрнутую в тонкое кухонное полотенце.

Я поблагодарила и начертила благословляющий знак, а на прощанье напомнила:

— Про мышеловку. Может быть, всё-таки не одну?

— О, не переживайте, — Зоя Игнатьевна расплылась в нервной улыбке. — Это прекрасная мышеловка! Её одной точно будет достаточно.

Мышеловку звали Арсу́, «Арсе́нька», она была трёхцветная с зелёными глазами и совсем мелкая, как едва подрощенный котёнок.

Арсу принесли с чрезвычайной торжественностью, на руках — кошка терпела это с удивительным для кошки смирением, только запускала в руку хозяина когти то одной, то другой лапой. Зоя Игнатьевна с не меньшим пафосом продемонстрировала кошкино приданое, в том числе изодранную когтями лежанку, похожую на вынутое из почившего кресла сиденье, а также глубокую миску в цветочек и литровую банку сметаны.

— Оставьте дверь приоткрытой на ночь, — велел мне кошачий хозяин. — Арсенька вам быстро всех передавит.

Кошка смотрела с хозяйских рук то ли на меня, то ли на сметану. Я смотрела на кошку. В Ордене разводили бойцовых собак, которых инквизиторы обучали бросаться на гостей и вгрызаться в них мёртвой хваткой. Это были крупные, мощные собаки, с видимой мускулатурой и пастью, в которую страшно заглядывать. Такие да, могли бы задавить кого угодно. А эта кошка?

— Красивое имя, — сказала я вместо того, чтобы усомниться в её охотничьих способностях.

— Она у нас шаманская! — гордо сказал хозяин.

Зоя Игнатьевна сбледнула.

— Шаманская?

— Ну, не так чтобы волшебная, вы не подумайте! У нас здесь живёт один человек… он хороший человек, Наталья Алексеевна, никогда никому никакого зла не делал, всё только добро! Он из местного народа, из вейцев. Шаман. Говорит с лесными духами.

Веец, выходит. Вот почему мне показалось странным его лицо.

— Здесь живут вейцы? В Дивноводном?

Зоя Игнатьевна вымученно улыбнулась и развела руками:

— Да вот только шаман один и живёт. А так… в лесу, может быть. Не знаю.

Я кивнула. Если народ жил старым укладом и молился духам, на нашей огромной земле о них будут знать разве что этнографы и лесоведы, но никак не жители Дивноводного.

— Что он умеет?

Тут кошка заворчала на хозяина и спрыгнула с рук. Мы все дружно уставились на неё, а кошка потянулась и выгнула спину — у неё это выходило по-кошачьи, очень величественно. Потом она с деловым видом подняла хвост столбиком, подошла к дому, понюхала ступени, скривила острую мордочку и нырнула куда-то под крыльцо.

На лице хозяина была написана почти отцовская гордость за свою любимицу. Для лежанки он выбрал место на веранде, миску поставил на подоконник и щедро налил в него сметаны через край, а банку сунул мне в руки.

— Арсенька у нас очень умная! Командировочная, — он хохотнул, явно довольный собственной шуткой. — Чуть где беда, мы Арсеньку приносим, а через месяцок забираем. Вы не переживайте.

— Спасибо. Так она шаманская, вы сказали?

— А то ж! Уэмо её сам из всего помёта выбрал! Была сопля-соплёй, хилая, голая, я уж думал — в ведро первую и кинуть. А Уэмо сразу её выбрал. Сказал, будет толк.

Бледная Зоя Игнатьевна тихонько пятилась к калитке. Она явно не хотела бы, чтобы я хоть что-нибудь знала об Уэмо и о том, что местные жители слушаются шамана в деле утопления кошек. К сожалению для неё, я немало служила очищением, и экзорцистские привычки — и образ бойцовой собаки — из меня выветриться ещё не успели.

— Так что же ещё умеет ваш шаман?

— Да ну что вы, Натальюшка Алексеевна… какой же он наш… всё пустые деревенские сплетни…

— Всякое умеет, — перебил её кошачий владелец.

Он был по-мужицки дельный, у такого каждое слово — всё равно что штамп. Вот и теперь он принялся загибать пальцы:

— Погоду предсказывает по движениям птиц и ряби на воде. Духи ему говорят, когда заморозки ударят, и когда пойдёт паводок. А один раз он пришёл к Андрею Андреевичу. Помнишь, Зойка, а? Пришёл и сказал громоотвод поставить. Тот побухтел, но поставил. А на второй день после этого ему в дом молнией шандарахнуло!

Я задумчиво кивнула. Положим, предсказывать погоду — не такой уж талант; есть наука такая, метеорология, есть приметы и ноющие к дождю колени, а посвящённых уже на второй ступени учат читать возмущения эфира. Но предсказать молнию я бы, пожалуй, не взялась. Впрочем, если знать, что будет гроза, ничего не стоит посоветовать кому попало поставить громоотвод. А там — ну куда-нибудь да шандарахнет.

— Со зверьём умеет, — продолжал мужчина. — Лосям соль носит зимой, птицы его любят, всегда может сказать, где рыбу можно ловить. К нему цыплят носят, котят вон. Хорош в этом всём.

— Лечит?

— Ну, как лечит… скорее сказать может, кто издохнет, а кто поправится. Один раз велел санслужбу вызвать, так они тут всё хлоркой усыпали, сказал — так было надо. А лечить — не лечит. Говорит, больно дорого. Только вот с княжной нашей…

Зоя Игнатьевна ткнула его кулаком в бок. Мужчина поморщился, потёр ладонью, посмотрел на меня с сомнением.

— С княжной?

— С княжной, — вздохнул он. — Елизавета Александровна Белозёрова болела той зимой. Плохо болела, Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт. И вот она тогда Уэмо позвала. Посулила ему не знаю что, он всех выгнал, про предков её три раза переспросил. А назавтра она уже пошла на поправку.

— Да это совпадение может, — жалобно сказала Зоя Игнатьевна.

Она всё косилась на мои инквизиторские браслеты, и на дне глаз плескалась паника.

— Здоровья Елизавете Александровне, — сказала я спокойно. — Хорошо, что она поправилась. Помочь болящему — это благое дело.

И не стала добавлять, что дело это благое — если, конечно, для того помощник не стал отрицать Бога.

Потом я ещё раз поблагодарила за кошку, похвалила коврижку Зои Игнатьевны и уточнила, простоит ли сметана на улице в нынешнюю погоду или закиснет. Расстались мы все вполне довольные друг другом.

Перед сном я долго читала, вслушиваясь в неясный шелест под полом. Кажется, это кошка вовсю отрабатывала свою сметану. Остаток коврижки я заперла в свою шкатулку для украшений, хотя то было место для серебра, а не для выпечки.

А ночью я проснулась от рыка. Тяжёлого, рокочущего, могучего. Эфир дрожал, а я долго смотрела на люстру и никак не могла понять, почему она не качается.

Рык пришёл издалека. Что бы это ни было, оно было во многих километрах от Дивноводного.

Дима пришёл с самого утра в понедельник, хотя я вовсе его не приглашала. После службы мы расстались скомканно, и вечером я нет-нет да поглядывала в окно на соседский дом — но дела, похоже, крепко схватили единственного в округе фельдшера и не желали отпускать. С печью я худо-бедно справилась сама, и дом даже не вымерз за ночь.

А утром, почти ровно в восемь, Дима постучал в мою калитку, открыл её без спросу и загромыхал во дворе какими-то железяками. Я только успела поставить чай и лениво листала книгу, пока он заваривался.

Книгу пришлось отложить — я оставила её на столе раскрытой, корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Накинула на плечи платок, сунула ноги в сапоги. Ночью подмораживало, но теперь окна уже залило краснотой рассвета; небо было чистое, и я надеялась, что сегодня осень ещё будет приветливой.

Первым, что я увидела на веранде, был не Дима и даже не кошка. Это были мыши. Их было никак не меньше дюжины, от довольно мелких до весьма упитанных. Похоже, кошка их действительно давила или что-то в этом роде: следов крови не было, но все мыши были безоговорочно мертвы.

Отчёт о проделанной работе мышеловка Арсу аккуратно сложила на коврике перед дверью. Вышел почти что ритуальный круг для каких-нибудь культистов — трупики лежали ровным кружком, будто собирались водить хоровод. Кошка, очевидно, развлекалась всю ночь: мыши были разной степени окоченения.

Миска на узком подоконнике веранды была вылизана дочиста.

Над мышами я благочестиво исполнила жесты мира и упокоения. Смерть мышей не была различима в эфире — или, может быть, это я была слепа в силу своей привычки смотреть исключительно на людей. Так или иначе, убиенные по моей просьбе существа заслуживали по крайней мере достойного прощания, и я поклонилась им, выдержала недлинную паузу и только затем вышла на крыльцо.

Дима бродил по моему двору, принюхиваясь и заглядывая то под лестницу, то за угол, то за бочку.

— О! Наталья Алексеевна! Доброе утро. Помешал вам?

Я сцедила зевок в кулак. Ноябрьский холод был всё-таки кусачий, и я закуталась в платок плотнее, потянула его выше. Коса смешно задралась к уху — пришлось отфыркиваться от лезущих в лицо волос; а они пушистые, мягкие, легко электризуются, так что какое-то время я потратила на борьбу с собственной косой. Дима так и стоял посреди двора с какими-то инструментами, смиренно ждал окончания этой войны.

— Доброе утро, — наконец сказала я, пригладив капризную косу. — А что вы делаете?

— Притащил вам тут всякое… Ящик куда поставить?

— Какой ещё ящик?

— Для продуктов. Вместо холодильника. Холодильника-то у вас нет?

Он подтолкнул ногой металлический куб. Тот был чуть выше колена, с какими-то хитрыми ручками, а через кольца в боках была пропущена цепь.

Я никогда не имела дела с такими штуками: дома у нас был только небольшой ларь, устроенный прямо в форточке. По зиме туда складывали пельмени.

— Не знаю, — растерялась я. — А куда лучше?

— На веранду тепло от дома выходит. Вот, думаю, где-нибудь здесь?

Я не возражала. Ящик Дима приладил к крыльцу, чуть в стороне от дорожки: и биться об него на пути не будешь, и бежать от двери недалеко. Ещё Дима показал мне, как отпереть его и запереть — чтобы не залезли мыши или зверьё из леса. Рычаги были тугие, и я пока плохо представляла, как буду справляться с ними по морозу; зато рукоятка была заботливо сделана деревянной, чтобы не жгла руки.

— Я вам там дров наколол. Привезли-то хорошие, сухая берёза, но целыми чурбанами, а вам-то зачем с ними возиться?

Стыдно признаться, но я пока даже не заглядывала в дровяной сарай — только в самом начале, когда мне показывала его Зоя Игнатьевна. Что там были за дрова и какие они вообще бывают, я не имела ни малейшего представления; пока мне хватало тех, что стояли в вёдрах в прихожей.

И колоть дрова я, конечно, не умела, так что моя «возня» с ними была бы больше похожа на цирковое представление. Но справилась бы в итоге, конечно.

— Порубленное отдельно сложил, — невозмутимо продолжал Дима.

Я уже хотела благодарить и спрашивать, сколько должна денег, но он снова перебил мысль:

— Держите.

Я послушно взяла — не сразу поняла даже, что именно мне сунули в руки. Это оказался свёрнутый в кольцо шланг, перевязанный бинтом.

Дима потоптался у крыльца.

— Зайду?

Я посторонилась. В проходе хвост косы коварно потянулся к гостю с намерением прилипнуть к его куртке, но мне удалось вовремя призвать его к порядку.

На пороге Дима разулся, свесил куртку на крюк, а потом деловито заглянул в топку печи. Накрутил шланг на кран, зацепил его у бака, набрал его полный, погремел чем-то там наверху. Я стояла в прихожей, всё ещё кутаясь в платок и не понимая, что делать и что говорить.

С одной стороны, я терпеть не могла, когда кто-то вламывался в моё пространство, не предупредив. С другой стороны, «моей» здесь успела стать разве что комната с книгами на полке, а прихожая с печью всё ещё была скорее «чужой». И местное хозяйство — хоть и было всё-таки не деревенским, а дачным, — было для меня в диковинку; вот уж не хотела бы я остаться с этой печью совершенно наедине!..

Дима тем временем шастал туда-сюда с деловым видом. Я наблюдала за ним то из проёма кухни, то через щель входной двери.

Мышей сосед заметил только на третьей или четвёртой ходке. Отставил ведро в сторону, склонился над трупиками. На бородатом лице было написано недоумение, но оно быстро развеялось: не утруждая себя молитвой, Дима смахнул мышей в совок, да и вынес их вместе с ведром золы к баку на границе участка.

— Как вы вообще здесь? — Дима что-то шурудил в печи. — Обживаетесь?

— Понемногу. Вот, кошку выпросила.

— Кошка — это хорошо. А собаку не хотите?

— Зачем мне собака?

— Ну так, сторожить.

Я хмыкнула. Сторожить! Куда лучше собаки с этим справлялась моя репутация. Может быть, исключительно скептичный вор и рискнул бы залезть в дом простой церковнослужительницы. Но едва ли найдётся во всём мире хоть один дурак, что рискнул бы ограбить инквизитора.

Народный страх основывался скорее на байках и слухах, чем на истине. Говорили, будто инквизитор может щёлкнуть пальцами и развеять недоброжелателя в пепел. Ещё говорили, будто инквизиторские жертвы корчатся в чудовищных муках, пока не рвутся их мышцы, а кости не вылетают из суставов. Сложно сказать, откуда бы у добропорядочного прихожанина могла взяться такая больная фантазия.

На самом деле инквизиторы не несли никакой опасности для простого человека; всё, что давало нам служение, — это умение различать в людях наносное зло и вычищать от него душу. К сожалению, если гость глубоко укоренился в сердце, иногда ритуал мог привести к смерти человека. Но в наше время, когда Орден так или иначе присматривает даже за маленькими поселениями, такое почти никогда не случается: мало какой твари удаётся скрываться десятилетиями, чтобы поработить человека до конца.

Дима меня не боялся. Может быть, разбирался в инквизиторах получше Зои Игнатьевны. А может быть, просто был достаточно благочестивым человеком, чтобы не иметь за душой слишком больших — подозрительно больших — грехов.

— Чаю вам, может быть? — опомнилась я.

— А давайте.

Заварка у меня уже стояла, так что, пока Дима мыл руки, я разлила её по кружкам и разбавила горячей водой из чайника. Себе добавила кристаллик ляписа, мужчине предложила мёд.

Дима подул на чай, принюхался, попробовал так. Чему-то кивнул.

На крошечной кухоньке едва хватало места для двоих: старая дача не была предназначена для парадных семейных ужинов. Сидя за столом, мы немного соприкасались коленями. Дима погладил по морде фарфорового тигра, усмехнулся припрятанной в шкатулке коврижке — я отрезала ему кусок. Прищурился и вывернул шею так, чтобы прочесть вытертые буквы на корешке книги.

«Большие ритуальные ключи девятой ступени, а также все необходимые для их выполнения росчерки, знаки и ключики».

— Тайное знание?

— Это не секрет, — я пожала плечами.

Перевернула книгу, положила так, чтобы ему было удобно читать. В этом сборнике почти не было текста, только множество схем, по одной на странице, с краткими комментариями.

Он задумчиво почесал подбородок, вгляделся в путаницу линий. А я зачем-то принялась расплетать косу. У меня были красивые волосы, густые, пушистые; тёмно-русые пряди давали благородные мягкие тени. Коса делала моё весьма простое лицо строже, а с распущенными волосами я становилась почти хороша собой.

— Тайное знание называется тайным не потому, что его хорошо прячут, — ровно продолжала я. — Каждый желающий может взять в библиотеке такую же книгу и попробовать повторить из неё любой из ритуалов. Но для того, чтобы ритуал сработал, нужна большая духовная работа, нужно освоить тонкую науку ступень за ступенью.

— Я знаю. У нас в училище был один служитель, лет тридцати.

— Да, так бывает.

Должно быть, этот человек в Ордене служил исцелением, а когда его сила иссякла, решил продолжить работать с больными.

К книге, кстати, Дима быстро потерял интерес: книга, мол, и книга. Зато рассказал, что в одном из павильонов все стены исписаны знаками, и сейчас туда не пускают, потому что никто не знает, что точно они делают — вдруг для покойников? И, может быть, я могла бы посмотреть?..

— Конечно, — сказала я. — Сегодня я планировала разобрать вещи, а завтра или послезавтра могу прочесть, что у вас там сказано.

— Спасибо. Лучше даже на следующей неделе, мне в город нужно на днях. А по поводу вещей… в магазине вы ведь так и не были?

В итоге весь понедельник я и впрямь потратила на обустройство быта. Наверное, имелось в виду, что поможет мне в этом Зоя Игнатьевна, но она с превеликим облегчением отдала эту сомнительную честь добровольцу.

Дивноводное условно делилось на две части, дачную и зимнюю, а жители — на местных и приезжих. Пока никто не мог понять, к какой категории следует отнести меня, и я сама затруднялась помочь в этом вопросе.

Дима, однако, показывал и рассказывал мне всякое, что явно не предназначалось для посторонних. Например, что кур держат в каждом втором доме, но лучшие несушки у тёти Нонны и у Кошелевых, яйца продают по восемьдесят сколов за полдюжины. Или что Сергей Семёнович держит коз и свою маленькую сыроварню, и сыры у него — вкусные, но очень дорогие, а вот молоко можно иногда и брать. Или коровье из магазина, в треугольных пачках. По пятницам Татьяна привозит в магазин потрошёную птицу, иногда бывает и парное мясо, отруб говяжий или свиная нога. Ну и замороженное, конечно. А из колбас берите только ветчину, варёная всё равно что бумажная на вкус.

Я задумчиво посмотрела в небо. По ночам уже подмораживало, но днём температура была плюсовая. Ну и куда мне сейчас говяжий отруб без холодильника?

— Если что, приносите, я с вами полкой поделюсь. А так снег выпадет, всё в ящик уберёте.

Я поблагодарила.

Ещё я приобрела несколько полотенец и тот самый клетчатый плед, несколько банок консервов, алюминиевую миску, булку хлеба, маленький кусочек сала и тюбик горчицы. Дима героически отнёс все мои покупки домой, напомнил про знаки в павильоне и ещё какое-то время смутительно стоял у моей калитки, заложив руки в карманы. Впрочем, сооружённый на скорую руку бутерброд избавил меня от неловкости.

А утром во вторник ко мне заглянула Вера Павловна и робко пригласила меня на кладбище.

Таинство погребения — первое, которому обучают служителей; правильно похоронить умершего умеет почти каждый посвящённый третьей ступени. Но, конечно, в обычных обстоятельствах такую работу никто не доверит недоучке.

«Правильно» — это значит: так, чтобы дух вернулся к Богу, не остался неприкаянным или привязанным к живым, чтобы стал свободен и нашёл свой путь в высокие слои эфира. И ещё — так, чтобы тело умершего осталось пустым и не приняло в себя гостя.

Кладбище Дивноводного располагалось чуть в стороне от посёлка. К нему вела отдельная дорога, которая заканчивалась здесь же, у кованых ворот — путь от церкви занял у нас около получаса. В открытой привратницкой стояли грабли и лопаты, а в коробках в шкафу были разложены свечи, кругляши подсвечных блюдец и пеньковая верёвка.

Объявление на двери напоминало посетителям возвращать блюдца на место, а также соблюдать чистоту и порядок на кладбище.

— Если умирает приезжий, родственники обычно предпочитают забрать тело в родной город, — рассказывала Вера Павловна, пока я оглядывала расходящиеся в стороны дорожки. Над нами шептались голые деревья. — Поэтому кладбище небольшое, меньше двух тысяч захоронений. Это более новая часть.

Свежую могилу я нашла безошибочно: в эфире ещё было заметно дрожание, будто здесь его ткнули иглой. Дух из тела ушёл, но тень под ногами ещё лежала тяжёлая, грузная, как это часто бывает со свежими покойниками.

Холм земли укрывал ворох хризантем. Табличку ещё не установили, только в четырёх углах серебрились полоски, исписанные знаками — они были слегка старомодные, с обведёнными точками, но своё дело Вера Павловна явно делала честно.

Простые люди верят, будто Тайное знание незыблемо, а орденцы — великие традиционалисты и только и умеют, что повторять слово в слово фразы и жесты, придуманные за сотни лет до них. Ровно так к знакам и молитвам обращаются непосвящённые: бездумно, машинально. В Ордене нас учат видеть за правилами и традициями смысл. И если смысл этот меняется — или же мыслители находят новые смыслы, — меняются и традиции. В некотором роде каждое кладбище — это летопись таких изменений.

Кладбище в Дивноводном было недостаточно старым, чтобы сохранить накрытые железными клетками погребения или же сплошные могильные плиты. Не сохранилось здесь и колоколов, которые раньше вешали над участками, чтобы всякого гостя было далеко слышно. Мы прошлись по дорожке до забора, вернулись обратно, забрались на холм. Всё было спокойно.

— Четыре тысячи шестьсот двенадцатый год, январь, — сказала Вера Павловна, подведя меня к надгробию почти на самой верхушке холма. — Елисеевы Мария Николаевна и Тихон. Мария Николаевна была служительницей церкви при здравницах и настаивала, чтобы её похоронили именно здесь. Она и супруг скончались от скоротечной болезни.

Я поклонилась могилам. За надгробием хорошо ухаживали, камень был вычищен, надписи подновлены — отчество Тихона, увы, разобрать уже было нельзя. Эфир здесь был спокоен, и в земле уже, конечно, ничего не ощущалось.

Старая часть кладбища спускалась с небольшого холма вниз и в стороны; когда-то сюда подходила дорога, и здесь же, наверное, стояла маленькая церковь. В начале сорок седьмого века ритуал предусматривал, что макушку покойного следует развернуть вверх — в изголовье гроба клали камень, но хоронить на склоне, конечно, было вернее. К тому же так можно было не опасаться подтопления.

Я начертила знаки: тишины, памяти и благодарности.

— Раньше них — никого?

Вера Павловна немного замялась.

— Здесь чуть в стороне… идёмте.

Кладбищенская дорожка здесь делала крюк и заворачивала обратно, вниз, где ветвилась и виляла меж надгробиями. Кое-где её укрепили досками или кирпичом, где-то просто присыпали щепой. Но Вера Павловна пошла в сторону, миновала едва заметные столбики ограды, развела руками высокий сухостой. Под ногами колко потрескивал ночной ледок.

Буквально в десяти шагах от границы кладбища был пятачок с выкошенной травой и несколькими металлическими табличками. На них не было ни дат, ни имён — только обычные знаки упокоения. Судя по стилю выписки черт, табличкам было никак не меньше сотни лет.

— Душегубцы? — предположила я.

Раньше убийц было принято хоронить за границами кладбища: те, кто совершил самое противное Богу преступление, не могут рассчитывать на помощь служителя. Дух может найти свою дорогу к высоким слоям, а может и не найти — то больше не церковное дело.

Увы, такие тела облюбовывали гости. В четыре тысячи шестьсот пятьдесят девятом году магистериум повелел хоронить по канону всякого усопшего, кем бы он ни был при жизни.

А здесь, судя по всему, были неритуальные погребения. Сейчас кроме табличек не было никаких следов.

— Доподлинно не известно, — сухо сказала Вера Павловна. — Книги не сохранили ничего, кроме заметки о том, что это захоронение было обнаружено служителем Даниилом, посвящённым двенадцатой ступени, прибывшим на воды для поправки здоровья. Эфир был тих, но Даниил почувствовал четыре тени ушедших душ. Были проведены все положенные ритуалы.

Я кивнула. Это было вполне обычное дело. В сорок седьмом веке ещё была в ходу смертная казнь — возможно, тела просто сбросили в яму после её свершения.

— Полагаете, они могут быть старше кладбища?

— Это не исключено, Наталья Алексеевна.

— А что вы думаете?

Она поглядела на меня с сомнением. Вздохнула.

— Я думаю, это вейцы.

— Вейцы?

— Обычно они сжигают своих мёртвых. Но тела, которые поднимал шаман, не горят в огне. Их предают земле.

Одного шамана я здесь уже видела — и он, как мне сказали, не поднимал тел, а выбирал хороших котят и предсказывал погоду. Кроме него вейцев в Дивноводном не было. А где были — толком никто не знал.

— Спасибо, — сказала я Вере Павловне. — Тишина у вас здесь необычайная…

Это была высокая похвала служителю, следящему за порядком на кладбище. И Вера Павловна зарозовела и улыбнулась.

В прессе у Дивноводного исключительнейшая репутация.

Половину осени 51-го я провёл в архиве, выбирая и аккуратно перепечатывая газетные свидетельства. Я взял за основу семь крупнейших изданий. Это две еженедельных газеты с тиражом более трёх миллионов экземпляров, а также три будничные и две ежедневные газеты с тиражами от миллиона экземпляров на номер. Разумеется, я обращал своё внимание и теперь обращу внимание читателей лишь на содержательные, в достаточной мере распространённые упоминания. Пустые заметки не представляют для нас решительно никакого интереса, хотя их и незатруднительно найти: это будут не более чем нейтральные, высказанные вскользь замечания о том, как то или иное лицо находилось в Дивноводном, или происходит из Дивноводного, или же рассуждает о, скажем, среднегодовой температуре в этих местах. Во всех таких упоминаниях при желании можно заменить «Дивноводное» на какое-нибудь «Разъездное», и это совершенно ничего не изменит в характере заметки.

Итак, в этих изданиях за последние десять лет я обнаружил всего триста восемьдесят шесть содержательных упоминаний; любопытный читатель при желании может ознакомиться со всеми ними самостоятельно благодаря обширной библиографической справке.

Итак, триста восемьдесят шесть (386) упоминаний. О чём же писали?

Двести одиннадцать (211) фрагментов в той или иной степени посвящены лечебным водам, здравницам, целительному воздуху и всему прочему того же рода.

Источники в Дивноводном известны по меньшей мере с 4500-х годов. Тогда состоялись некоторые исследования ключей. Источникам была придана более культурная форма, установлены бюветы, в них даны воды №1, №2 и №3. На тот момент бюветы были предназначены для паломников, посещающих ныне разрушенный монастырь Светоносного Ворона. Вода не была освящённой, тем не менее, известны случаи чудесного исцеления болезных, испивших из этих источников. К 4600-м годам за водами твёрдо закреплено имя Дивных.

После падения монастыря в течение десятков лет эти места оставались покинутыми. В 4678-м году к востоку от источников пролёг тракт, который ныне носит название Кедровой дороги. Примерно с 4680-х в окрестностях источников начинают появляться отдельные поселения.

В 4711-м была основана первая из местных здравниц. К тому моменту целебные свойства местных вод изучены научно; показано, что воды №1 и №2 могут облегчать проявления язвенной болезни и способствуют выведению камней, а ингаляции особенно солёной водой №3 избавляют от головных болей. В здравнице, помимо бюветов, посетителям были предложены кедровые бани, глиняные обёртывания, ванны и другие процедуры.

Хотя к настоящему времени медицина рекомендует потребление минеральных вод в профилактических целях и исключительно для больных, находящихся в стойкой ремиссии, популярность здравниц Дивноводного лишь растёт.

Из 211 изученных мной заметок в прессе 44 можно отнести к нейтральным замечаниям, 159 — к положительным и только 8 — к отрицательным, причём чаще всего негативную оценку авторов вызывают сервис и завышенные цены, но никак не само качество вод.

Сто двадцать два (122) фрагмента касаются жизни дачного посёлка Дивноводное, а именно жителям и их занятиям, работе местного самоуправления, обеспеченности коммунальными услугами и количеству сезонных и внесезонных рабочих мест.

Естественно для такой тематики, в этих статьях преобладают негативные: их 84 на на 28 положительных и 10 нейтральных. Это не должно нас удивлять, зато пытливого читателя может заинтересовать другое, а именно — хронологическое распределение этого соотношения. Я дал себе труд изучить его в деталях и пришёл к неожиданной закономерности:

ранее августа 4850 — 95 фрагментов, из них 4 положительных, 8 нейтральных и 83 негативные

в августе 4850 и позднее — 27 фрагментов, из них 24 положительные, 2 нейтральные и 1 негативный

Полагаю, я не ошибусь в предположении, что читатель согласится со мной: это удивительный контраст.

Что такого произошло в Дивноводном в летом 4850-го года, что сделало жизнь в посёлке настолько более привлекательной? Мне известно, что в июне земли к северу от посёлка были выкуплены князьями Белозёровыми с целью строительства. Никаких других крупных событий в это время и в связи с местностью мне не удалось обнаружить.

Я намереваюсь сравнить полученные данные с мнением жителей Дивноводного. Здесь я ставлю перед собой вопросы: действительно ли около двух лет назад жизнь здесь каким-то образом разительно улучшилась? И если да, с чем это связывают сами жители?

Наконец, всего сорок шесть (46) фрагментов из прессы связаны с трагедией 4842-го года.

Напомню кратко то, о чём уже рассказывал подробнее на первых страницах: 10 мая 4842 в местной церкви произошло обрушение, что привело к гибели четырёх прихожан, и ещё десятки были ранены. Расследование установило, что имел место несчастный случай и ошибки, совершённые при недавнем ремонте. Некоторые обстоятельства, однако, наводят на мысль, что всё было совсем не так просто.

При анализе имеющихся статей мы снова столкнёмся с загадочной датой — лето 4850-го года. Дело в том, что из сорока шести фрагментов двадцать один появились в прессе в год трагедии. А далее частота упоминаний распределяется так:

4843 — 6 упоминаний

4844 — 3 упоминания

4845 — 3 упоминания

4846 — 4 упоминания

4847 — 2 упоминания

4848 — 4 упоминания

4849 — 3 упоминания

4850 — 2 упоминания (в мае)

4851 — 0 упоминаний

Здесь особенно удивительно, что даже десятилетняя годовщина трагедии не была никак отмечена ни в одном из изданий. (Годовщина приходится на май 4852-го года, и эта дата находится за пределами моего исследования прессы, но именно этот вопрос я посчитал необходимым проверить дополнительно.)

Читатель может предположить, что тема эта утратила свой внутренний нерв за давностью. Мне, однако, доподлинно известно, что родственники погибших по-прежнему собираются вместе, составляют письма в следственное управление и не далее как в июне этого года обращались в суд. Также два опрошенных мной журналиста (В.Р. З. и К.М. Е. — оба они попросили меня сохранить анонимность при публикации) подтвердили, что редакции получали письма с просьбой добавить поминание в соответствующие номера. Однако, эти обращения были оставлены без ответа.

Ещё семь (7) фрагментов посвящены иным темам, не допускающим более узкого классифицирования. Только две из них носят негативную окраску: одна связана с дорожным происшествием в 4849 году, другая — с браконьерством в 4846-м.

Итак, в прессе у Дивноводного исключительнейшая репутация — особенно в последнее время. Мы можем предположить, что проблемы здесь замалчиваются, и даже можем видеть возможные причины для этого. Однако, пока такое предположение остаётся по своему характеру гипотезой или даже спекуляцией, но никак не твёрдо установленным фактом.

Вместе с тем, как читателю уже известно из первых страниц заметок, у Дивноводного совершенно точно есть и тёмная сторона.

Задачей моего расследования будет раскрыть её публике.

В единственной школе Дивноводного в связи с небольшим количеством местных жителей обучение всё ещё строилось по старой системе: здесь был общий начальный класс с единственной учительницей, который посещали дети с пяти до девяти лет, и лишь затем школьников делили по годам обучения, и тогда предметы читали разные люди.

В моё распоряжение поступили ученики классов с четвёртого по восьмой, всего их было около тридцати человек. В Дивноводном давно не было посвящённых достаточно высокой ступени, поэтому никому из этой разношёрстной толпы раньше не давали начал Тайного Знания — а мне предстояло теперь работать и с по-детски круглолицыми ребятами в первых рядах, и с вон тем мрачным прыщавым дылдой, которого невесть как проглядел осенний призыв.

В маленькой местной школе нашлось только одно помещение, в котором мы могли относительно удобно уместиться все вместе, и это была столовая. Повара поглядывали на меня через раздаточное окно с тщательно скрываемым интересом. Пётр Васильевич угрожающей статуей стоял в дверях и что-то отмечал в журнале: наверное, кто-то до урока со мной всё-таки не дошёл, и этому кому-то предстоят теперь неприятные минуты в директорском кабинете.

Все расселись по лавкам, я кашлянула и поправила инквизиторские браслеты на руках.

— Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Наталья Алексеевна Вишнякова, я служительница Ордена, посвящённая одиннадцатой ступени. Когда-то мой путь к Тайному Знанию начался с похожего школьного собрания, как, возможно, сегодня начнётся ваш.

Я оглядела столовую и отметила для себя несколько заинтересованных лиц — было их не слишком много. Впрочем, это не более чем естественно. В Орден приходит не более процента людей. Это значит, что во всей этой столовой в лучшем случае трое начнут углублённое обучение, а их них один — если всё сложится удачно — будет посвящён в первую ступень.

— Кто из вас может рассказать мне о ваших уроках Богословия?

Дети затихли, как кошка Арсу, когда я ночью посветила на неё фонариком.

— Кгхм, — подсказал Пётр Васильевич.

И одна из девочек — высокая, в очках, с двумя косицами, — подняла руку и вскочила раньше, чем я велела ей встать.

— Богословие, — звонко затараторила она, — учат в начальном и первом классах! По два урока в неделю! Сперва мы изучили Листки о Словах, чтобы знать, что и как называется! Потом разбирали Первые Дни! И потом читали Лекционарий!

— Ранние дни, — поправила я. Девочка побледнела, а гордая улыбка на её лице притухла. — Этот текст правильно называется «Беседа о ранних днях». Кто-нибудь может пояснить разницу?

Глаза застигнутой врасплох кошки стали ещё больше. Если бы сейчас дети с шипением кинулись по углам, я бы почти не удивилась.

— Когда мы говорим о «первых днях», наши слова звучат так, будто до них вовсе ничего не было, — я облокотилась на полку раздачи. — Иначе дни не были бы первыми, не так ли?

Я не очень любила преподавать и плохо понимала, что делать со стаей подростков, пытающихся сделать вид, что их всех здесь нет. Зато разговаривать об учении я могла бесконечно, и даже в юности мне было не так уж важно, слушают меня или нет.

— Называть те дни первыми неверно в той же степени, в которой неверно говорить, что ныне четыре тысячи восемьсот пятьдесят второй год от сотворения мира. Потому что мир не был сотворён тогда, а ранние дни, о которых рассказывается в Беседе, не были началом января первого года. К сожалению, я пока не знаю ваших имён… вот вы, молодой человек в синем свитере.

Он выглядел старше остальных, высокий, кучерявый, с наметившейся полоской усов. А взгляд совсем детский — будто ждёт, что я стану его ругать.

— Д-да?..

— Напомните нам, пожалуйста, когда жили динозавры?

— Д-динозавры?..

— Динозавры, — ровно повторила я. — Их кости находят в земле, скелеты выставляют в музеях, а клыкастые пасти показывают в кино. Уверена, вы знаете. Когда они жили?

— Эм-м… сколько-то миллионов лет назад?

— Всё верно. Динозавры появились около двухсот сорока миллионов лет назад. Как вы можете заметить, двести сорок миллионов лет — это гораздо больше, чем четыре тысячи восемьсот пятьдесят два года. Может ли быть такое, что динозавры были сотворены раньше, чем мир?

Оглушающая тишина была мне ответом.

— Современная наука находит это маловероятным, — вздохнула я. — Мы ведём летоисчисление от осознания творимого мира, в Лекционарии есть Урок о жизни мыслителя Павла Строгого, который первым почувствовал в эфире огонь творения. Я попрошу вас повторить его к следующей неделе. Хорошо?

— Запишите, — вставил от двери Пётр Васильевич, и вся столовая зашуршала тетрадками.

Я дождалась, пока установится тишина.

— «Сотворение мира» — это такая же привычная словесная ошибка, как и «первые дни». Кто может вспомнить самое начало «Беседы»? Первые строчки?

Мне казалось, ещё немного, и я услышу, как на улице поют сверчки. Даром что окна были закрыты, и на дворе стоял ноябрь.

— Может быть, у кого-то из вас есть хрестоматия?

Мне повезло: хрестоматия нашлась. Её принесла та самая активная девочка с косичками, и она же, задыхаясь от ответственности, зачитала:

— «Тогда здесь были только туман и мрак, но они не могли быть преградой для взгляда Бога. От его внимания зажглась искра, и всё вокруг той искры кружилось, пока не стало миром, который мы…»

— Достаточно. Сейчас нас интересует самая первая фраза: «тогда здесь были только туман и мрак». «Тогда здесь были». Видите? Здесь уже что-то было, мы возникли из этого древнего космического тумана и Божественной искры, но что-то существовало и до этого. Поэтому мы говорим об этих днях, как о «ранних», но не как о «первых».

Девочка с косицами хмурилась. Её соседка, темноволосая тихоня с испуганным лицом, что-то записывала в смятой на коленке тетради. Кучерявый мальчик в синем свитере сгорбился так, что я с трудом могла его различить за спинами соседей.

— Вам может показаться, что разница невелика, — спокойно продолжала я. — Однако, Тайное Знание в первую очередь учит нас ответственности перед каждым сказанным словом. В каждом слове, в каждом знаке, в каждом жесте есть внутренняя суть. В них есть смысл. Постигая их, мы постигаем мир вокруг и самих себя. Это ясно? Тогда — к организационным моментам.