Ну, здравствуй, девичий дружок, мой дневничок. Второй по счету. Первый сгинул, сгорел в разоренной нашей вотчине на Дымковском озере. Сожгли наш дом окаянные шведы. Обитель Антониеву разорили, и к нам направились. Пришлось снова бежать. Второй раз уже. В первый бежали всей семьей, из Ладоги, когда ее обманом шведские наемники, франки, захватили. Наврали воеводе, что присланы по договоренности их короля, Карла, с Василием Шуйским, вроде на подмогу от поляков, их впустили, а они весь гарнизон перебили и захватили твердыню. Нас папенька и отправил в Дымковскую вотчину, под Тихвин, в тихом месте стоящую. Сам в городке остался, посмотреть, чем помочь можно. Нагнал нас потом.. Зиму прожили, а потом услышал папенька клич о том, что собирает князь Пожарский новое ополчение, поляков из Москвы гнать, собрал челядинцев, и пошел в ополчение и маменьку с собой забрал. И даже братика меньшого. Мы с ним весь год обучались у монахов из Антониевой обители, и латыни, и письму, и математике, и, даже франкскому у беглого наемника, франка, крестившегося в православие. Бабушка настояла. Мало ей латыни. Зачем русской девушке франкский? Но настояла, выучилась. Только как бы этот самый беглый франк не был лазутчиком шведским, иначе как шведы об Антониевой обители прознали, а уж тем более, о нашей вотчине? Так вот, забрали родители братика, отец решил, что пора ему воинскую науку познавать, монахи сражаться не научат. А в походе он его сам учить будет. Оставили меня с бабушкой Аглаей, которая уж совсем помирать собралась, все говорила, что к своему Юрочке, деду моему, ей пора. А тут ободрилась, распоряжаться стала, настояла, что бы я занятия продолжила. Девку, Гашку, выписанную ею из деревни ближней, Рыбежки, крестницу деда Юрия, к себе приблизила, учить стала хозяйство вести.
Год прожили, а осенью следующего года налетели на Антониеву обитель вороги, шведы, разорили. Гашка весть принесла. Мы с бабушкой подхватились, собрались, и, как батюшка приказал, ушли, сбежали почти в чем были, в избушку дедову, охотничью, у того же Ландского озера, что и Рыбежка, стоящую. Уже далеко были, когда увидели зарево над нашей тихой вотчиной. Надеюсь, успели наши челядинцы уйти в леса, как бабушка велела. Натерпелись страху, в лесу ночевали, без костра, хорошо, зверь по осени сытый, человека за версту обходит, не то, что весной. Без Гашки бы не управились. Она все окрестные леса с детства с отцом – лесником облазила, четко к избе вывела. Оказалось, батюшка, как предвидел, что избушка нам пригодится. И дров приказал запасти, и припасов навез. И солонины, и рыбы соленой, и муки, и круп, и овощей разных. Даже мед и бочонок квашеной капусты не забыл. И приданое мое, что я сама шила-вышивала, как девице положено, из Ладоги привез, и здесь же спрятал, вместе с одеждой теплой, попроще которая.
Протопили печь, холода уже наступали. Гашка в деревню сбегала, отца и дядю-старосту привела, они трех кур привезли, что бы яйца свежие были, мешок зерна для них, и снасти охотничьи и рыболовные, для Гашки. Договорилась бабушка, что, как снег ляжет, что бы они к нам не ездили, дорогу не торили, а случись что, Гашка на лыжах прибежит. И остались мы втроем зимовать – куковать, батюшку и матушку поджидать.
А я в дедовом сундучке нашла и листы бумаги, чистые, и чернила, и перья, сшила из листов бумаги тетрадку, и решила вновь дневник вести, взамен утраченного, в сгоревшей вотчине. Маменька всегда говорила, что это дело полезное. Забудешь что-то, глянешь в дневник, и вспомнишь! А еще это к порядку приучает. Вот, бабушка устала, прилегла, а я за дневник взялась, описать первые часы в нашем схроне.
Изба у деда построена на совесть, просторная, кровать, правда, одна, но спать можно и на печи, к которой приделаны удобные полати. Зимой так даже теплее. Гашку пришлось устроить на лавке. Ничего, девица привычная, дома так же спала. Зато Агафья и воды наносит, и дома починит, если что сломается, и вершу в прорубь кинет, и силки на зайца поставит, не девка, а мужик. Бабушка пытается ее женской науке научить, да безуспешно. Сегодня хлеб пыталась испечь, и кашу сварить, получилось булыжник и замазка, которой камни скрепляют. Так что ели вчерашнее, что из деревни захватили. Гашка разрыдалась, что она совсем нахлебница бесполезная. Пришлось утешать. Посидели, поговорили, напомнила ей, кто воды натаскал, дверь починил, а то ее перекосило и дуло неимоверно. Договорились, что каждый будет делать то, что умеет. Гашка, пока снегу нет, решила сходить в деревню, за теткой своей, старосты женой, что бы она обед нам сготовила. Бабушка на меня так внимательно посмотрела, и попросила:
- Слышь, Анна, хорошо, что снега нет, следов на дороге не видно, а как выпадет? Тропинка выйдет, и найдут к нам дорогу лихие люди. Сейчас в деревне беженцев от шведа много, и не все они свои, проверенные. Не надо, что бы к нам чужие шлялись.
Тут меня и осенило:
- Бабушка, а давай я попробую, поучусь готовить у тетки Степаниды! Она придет, покажет, а я все запишу. Ну, первые разы может не выйдет, а потом научусь. Не Боги горшки обжигают. Стану стряпухой, пока мы здесь хоронимся!
- А что, девонька, может и вправду, сможешь. Я по молодости умела немного, подскажу. Пусть Степанида вам с Гашкой покажет, как печь растоплять, как с ухватом управляться, а как готовить я подскажу. А Гашка пусть мужицкую работу делает, ну и посуда грязная, да стирка на ней будет. Нельзя тебе. Руки испортишь, женихов распугаешь. И знаешь, что еще, переодень сарафан, негоже в шелках у печи возиться. Испортишь. Да и опасно. Шелк, он от искры загореться может. Надень сарафан холщевый, деревенский, и ладно будет.
Так и сделали. Но рубашку шелковую оставить пришлось. Неудобно было холстину на голое тело носить, натирала. Так что надевала рубашку старую, потертую, но шелковую.
Пришла назавтра Степанида, видно было, обрадовалась, что каждый день по две версты в один конец бегать не придется, барынь кормить. Учить меня стала. Сложнее всего было с ухватом управляться, но потом получаться стало. Лучше, чем у Гашки. И записала роспись, что и как в горшки кидать, если суп, или кашу готовишь, что солонину вымачивать надо, на ночь в воду класть, и как тесто месить, на хлеб и на пироги. Тесто-то разное оказалось! Так что теперь я стряпуха! Кручусь, но пока получается кое-как. Но все равно, лучше Гашкиной отравы.
Так что выучусь. Не собираюсь стыдиться черной работы. И в жизни пригодится. Кто знает, как она повернется. Тем более, я только готовить буду. Вся черная работа все равно на Гашке. Она и дичь потрошит, и рыбу чистит, и овощи, и стирает, и посуду моет. А то бабушка переживает, что я руки испорчу. Как будто замуж за белые руки берут! Да и рано про замужество говорить. В нашем роду все не по договору выходят, а по склонности сердечной. Ведьмы мы, только белые. А это значит, по доброй воле и по любви должны замуж выходить. За того, кто люб, а не выгоден. Иначе дар черным, вредным обернется.
Я тут бабушку спросила, как быть, если вдруг полюбишь не знатного отрока, или мужчину, а простого дружинника, или мужика. Она мне и объяснила, что по обычаю, проверят кандидата в женихи, и, если действительно между обоими чувства горячие, то возвысят жениха. Или деревеньку дадут в управление, служилым дворянином сделают, или в звании воинском повысят. Был десятником – стал сотником. Но все же лучше, если девица склонность будет к знатному человеку иметь. Род-то у нас древний. Предки, что Воеводины, что Вындины испокон веков в верхушке земли Новгородской были. И в призвании Рюрика на княжение участие принимали. А это значит, род наш древней династии царской, сгинувшей. Но одаренные силой все же чаще среди знатных людей встречаются. Которые за счет силы своей и возвысились над прочим народом. И как тут, мне, здесь, в глуши, жениха столь знатного да одаренного найти? А ведь пора наступает, пятнадцать годочков мне уже, невеста. Как подумаю, как это люди влюбляются, так дрожь берет. Бабушку спросила, она смеется. Говорит, «Любовь придет – и на печи найдет»! Я ей, что это не о любви, а о беде, опять смеется, говорит, иногда любовь, она хуже беды бывает. Господи, пронеси! Избавь меня от такой любви, что хуже беды!
Вот и пролетели первые зимние месяцы, прокатились незаметно. Наступает последний, самый лютый, февраль. Пройдет, и весна уже на пороге. Вот, свободная минутка случилась, села дневник писать. А то все времени не хватало, готовку осваивала. Освоила. Бабушка говорит, что не хуже, чем у стряпухи нашей, Маланьи, что в ладожском тереме осталась, выходит. Переживаю я за наш терем, за людей наших, как им там, при шведах! Уцелеют ли? Тревожно. Мы всю зиму так и просидели, никого не видели, ничего не слышали, что в России делается. Хотела уже бросить дневник писать, что писать-то, когда ничего не происходит, приготовила обед, поели, и все. Но бабушка велела, хоть строчку в день, да писать. Что бы счет дням не потерять. Вот у меня и появилось 99 записей, все как одна. «Учусь готовить, Пообедали тем, что сварила. Вот день и прошел». Но счет дням веду.
Вот сегодня беда случилась. Залезла в сараюшку к курам лиса, Спохватились вовремя, прогнали, но успела потрепать одну несушку. Да так сильно, что не выжить ей было. Пришлось прирезать. Суп сварили. Жалко куру. Она, говорят, цыплят хорошо водила. Я так весны ждала, думала она на яйца сядет, цыплят наведет. Люблю я на маленькие комочки пуховые любоваться. Смешные они и трогательные. Сказала бабушке, та промолчала, а Гашка рассмеялась, мол, какие цыплята, петуха-то у нас нет! Не поняла, при чем здесь петух? Цыплята же из яиц, а петух только «Ку-ка-реку» горланит. Яиц-то он не несет? Или несет? Когда мы не видим, и из них цыплята и выводятся? Спросила вечером бабушку. Она строго сказала, что она потом, как замуж выходить буду, все мне объяснит. При чем тут замуж и петух? Совсем запуталась. А бабушка вдруг уткнулась лицом в руки, и затряслась вся, как будто плачет! Я испугалась, воды ей принесла, выспрашиваю, что случилось, почему плачет. А она отнимает руки от лица, и оказывается, что не плачет она, а смеется. Даже хохочет. Гашка на нее посмотрела, и тоже расхохоталась. С чего они так смеются, не понимаю! Ладно, о петухе я все равно все узнаю, вот весной, попрошу Акима, старосту, привезти нам одного петуха. Скажу, хочу цыплят развести. И подсмотрю, несет ли петух яйца, потихоньку от нас!
Начало февраля лютое выдалось, морозы, метели, Гашка даже верши не ставила, соленую рыбу ели. Но не мерзнем. Печь хорошая, только все равно, два раза в день топить приходится, в сильный мороз. Бабушка старая, мерзнет. Иногда с печки почти не слезает. Я весны жду. Надоело уже. За окошком одна картина – снег, снег и снег. И не знаем, что в России делается. Но день прибавился, так что потихоньку с готовкой наладилось, меньше времени уходить стало, принялась за рукоделие. Для начала – вышивкой занялась. У меня давно две рубахи мужские были скроены, и сшиты, льняные, тонкого полотна. И одна шелковая. Вот, решила вышить. По нарукавьям и по горловине узор из оберегов пустить. А то лежат в приданом, репутацию мою портят. Ну а после – шелковую вышью. Так время быстрей и пролетит!
Только работать придется днем, пока светло. Папенька обо всем подумал, но не предусмотрел, что жить-то будут женщины! А чем им снежной зимой заниматься? Это мужики охотятся, сети под лед спускают, рыбу ловят. А потом, с мороза, выпьют хлебного вина для сугреву, и спать. А женщины, всю работу переделавши, за рукоделие берутся. Тут свет нужен. Вино можно и при лучине пить, рука мимо рта чарку не пронесет. А если пронесет то, значит, хватит. Пора на боковую. Так что завез папенька мало свечей. Только четыре дюжины. Даже на все три зимних месяца по одной в день не хватит. А для рукоделия, так две, а то и три зажигать надобно. Вот бабушка пересчитала свечи, и спрятала. Сказала – на черный день. Свечи хорошие, дорогие, восковые, не сальные. Мало ли что случиться. Так что стали по вечерам лучины жечь. Повечерять и при лучине можно. А работать при лучине, вышивать, только глаза портить. Бабушка крепко-накрепко наказала, что бы и не думала. Вышивай потихоньку, пока день ясный, недаром окошки в избушке не со слюдой, со стеклом, светло. Успеешь, все равно, женихов пока не предвидится. Так что шью потихоньку, и все получается. День прибавился, времени больше. Так что к концу Березозола, или, как на севере называют, Сухия (марта) все три закончу. Потом кружева плести стану. Показали мне бабы-умелицы в Ладоге еще, один узор, повторить хочу, а то забуду. Ну все, посмотрим, что завтра случиться. А то бабушка уже пеняет, что при лучине пишу, глаза порчу. Пойду спать.
Вот и зима прошла. Даже у нас, на севере Руси светит солнце, пригревает по-весеннему, тает надоевший снег. Бабушка выбралась из избушки, прошлась до дорожки на Рыбежку, головой покачала. Я рядом с ней присела, спрашиваю:
- Ты чем недовольна, бабушка, смотри, солнышко, весна совсем. Скоро цветочки появятся.
- Хотела Гашку в деревню отправить, новости узнать. Дорогу вот, смотрела. Рано еще. Не протаяла до конца дорога. Останутся на ней следы. Надо недельку подождать. Что ты расстроилась?
- Надоело вот так, как мыши в норке сидеть, выжидать. Родители, даже брат младший воюют, неведомо где, может их уже и в живых нет, а мы сидим, ждем чего-то. Может, помощь наша кому нужна? Рубашки закончила вышивать, довела приданое до ума. Вот, кружевом занялась, да кому это все нужно. Может, пойдем, сами узнаем, все-таки ты ведунья, можешь людям помочь. Да и я, может, кого из воинов присмотрю, понравится, вот дело и сладится.
- Воительница нашлась. Воины разные бывают. Одни невесту ищут, да побогаче, улестят, змеиным языком обольстят, как змей Еву, приданое твое цапнут, и спустят на пьянки-гулянки. А может и того хуже сделают. Богатой невесте себя осторожно надо держать.
- Бабушка, да не пугай ты меня, что, я уж совсем безголовая. Тоже ведунья, только не инициированная. Полностью даром не владею. Но хорошего человека от поганого отличить смогу.
- Ох, Анюта, сложно это, распознать, что за человек перед тобой. Есть, конечно, такие чародеи, что мысли, как книгу открытую читают, а самые сильные могут так человека зачаровать, что он куклой безвольной в их руках станет.
- Бабушка, страсти-то какие ты рассказываешь! Тогда почему никто не прикажет полякам да шведам убираться с нашей земли.
- Потому, что редок этот дар. Да и силу забирает немерено. Очень сильным чародеем должен быть такой человек. И умелым. Без умения не выйдет у него ничего. Нет сейчас на Руси никого с таким даром. Последнего чародея Иван Грозный извел. Хотел тот старец на царя повлиять, к добру склонить, а тот почуял, слабым, но все-таки чародеем был. У всех Рюриковичей склонность к чародейству была. Может, в каком младшем роду еще сохранилась. Ладно, подождем еще седмицу, если такое тепло простоит – оттает дорога. Узнаем новости, может, и свежатиной в деревне разживемся. Надоела солонина за зиму. Пойдем в избу. Солнце низко, холодать стало. Ужинать пора.
Так и не уговорила бабушку выбираться из схрона нашего. Надоело мне это сидение до ужаса. Прячемся неизвестно от кого. Зимой еще ладно, терпелось. Все равно никуда не выйдешь. А вот пригрело солнышко, и запросила душа перемен. Сердечко бьется, на волю рвется. И почему девушек не обучают ратному делу? Читала же книжки латинские, что были в наших же южных степях племена, где девушки отдельные отряды составляли, лучше мужчин сражались. Амазонками звались. Наездницами смелыми. А я ведь тоже верхом скакать обучена, да не так, как в европейских книжках, бочком на лошади, а в татарском костюме, по-мужски. И через препятствия прыгать, и галопом зверя с собаками гнать, все умею! Но все равно, все твердят – надо мужа найти, замуж выйти, детей рожать! А где его, мужа найти? В глухом лесу! Только за медведя замуж и выходить, да и тот еще не проснулся.
Может расхрабриться, одеться пареньком, косы обрезать, все равно, без помощи их и в бане не промыть, такие густые наросли, да пойти в войско записаться. Не распознают же, если свободную одежду надеть, что бы грудь спрятать? Но бабушку жалко. Она же помрет от страха за меня! Не за то, что погибну в бою, а за то, что раскроют меня и чести девичьей лишат! Опозорю весь род Воеводиных. Тем более, там что-то страшное происходит, когда мужик тебя девства лишает. Троюродная сестрица, Ефросинья Вындина, после свадьбы такую страсть другим сестрам рассказывала, как в первый раз с мужем в одной кровати спать. Я еще малая была, меня прогнали, а я за печкой спряталась, и подслушала. Жуть! Ладно, все равно, жениха никакого нет, и не предвидится. Вот найдется, тогда и посмотрим, все ли так плохо.
Человек предполагает, а Бог располагает. Долго ждать пришлось подходящего момента, что бы в Рыбежку Гашке сходить. Холодная весна выдалась. Как солнышко выйдет, так тепло, а ночью мороз, замерзает все, весь снег смерзается, и тает потом плохо. Так что долго ждать пришлось, больше 20 дней. Только к концу Сухия разрешила Аглая Гашке в деревню пойти. Собралась завтра, с раннего утра, по морозцу, что бы следов на протаявшей дороге не оставлять. Да и то, почти сорвался ее поход. Странное что-то произошло. Еще полдень не наступил, я в избе крутилась, пироги ставила. Гашка зайца вчерашнего разделала, решила я нас пирогами порадовать. Капусту порубила, яйца сварила, морковь нарезала и поставила начинку тушиться. Бабушка на лавке под окошком сидела, грелась. И вдруг, как волна по лесу пронеслась, и на южной стороне зарево полыхнуло. Выскочила я из избы, в чем была, вроде все тихо, никого, лес спокойно стоит. Бабушка прислушивается, вся в волнении.
- Бабушка, – спрашиваю, – что это было? Магическое что-то? Никогда такого не чувствовала!
- И не могла. Боевая магия это. Огонь и воздух вместе. Боевой маг заклинание бросил. Но какой силы! Давно такого не ощущала. Видно, где-то неподалеку бой идет. Неравный. Потому что в равном бою такой силой не разбрасываются. Это как последняя надежда – или пан, или пропал. Так как после такого удара сил больше у мага не останется. Тут или разом всех врагов порешишь, или все, больше уже не воин. Не стоит, наверное, Гашку завтра в деревню отправлять, мало ли что. Надо всем вместе держаться, может, опять бежать придется!
- Нет, Аглая Сергеевна, как хотите, а идти надо. Завтра погода к вечеру испортится, похолодает и снег пойдет. Снова все следы видны будут. Надеюсь, успею вернуться до снегопада. А нет, там ночевать придется, и до вас уже утром добираться, тропами окольными.
- Посмотрим, если больше никаких ударов не будет, то значит, все закончилось. Как, только в деревне может, узнаем. А, скорее всего, никак. Схлестнулись два отряда, повоевали, и разбежались в разные стороны. Скорее всего, тот чародейский удар противника напугал. Только чей он был? На чьей стороне столь сильный чародей воевал? Хорошо бы на нашей. Сомнительно, что у шведов такой сильный одаренный имеется. Они, реформаторы, еще более жестко всех одаренных преследуют. И если у католиков для таких людей выход есть – в священники податься, то у лютеран и кальвинистов итог один – смерть. На кострах не жгут, за зрелищами не гонятся, поступают проще – вешают, или топят. Так что почти всех одаренных у себя повывели, а кто есть, так прячутся и так неучеными и остаются. Так что, скорее всего, наш чародей бил, такой удар не ученому не сотворить. Ладно, домой пошли. Вроде тихо все. Завтра утром решим, стоит ли тебе, Агафья, идти в деревню.
На том и пошли в избушку. Бабушка, правда, весь остаток дня выходила на крыльцо, прислушивалась. Но все тихо было. Уговорю ее завтра отпустить Гашку. Новости узнать хочется. Может, зря мы здесь хоронимся?
Хотя, если так близко от нас такая страсть творится, может и не зря. Все равно, пока не сходит Гашка в деревню, не узнаем!
Пироги так приготовить не удалось. Как-то проворонила я, что хлеб совсем закончился, надо печь. Пришлось булок белых напечь из теста для пирогов. Так что приготовила по одному пирожку, нам с Гашкой, капустные, а бабушке с морковью. Она их очень любила. Хотела еще Гашке с собой дать – она отказалась. К родне идет, не к чужим людям. Всяко накормят. Попросила только один пирог, что бы утром съесть, не возиться с кашей. Ну, я и нам с бабушкой по одному приготовила. Оставшуюся начинку на холод, в сени выставила, завтра снова тесто приготовлю, и пирогов напеку. А на ночь поставила квашню с ржаной мукой на черный хлеб. Прямо с утра второй раз замешу и испеку. Все переделала, даже успела вершок кружев сплести. Но тут стемнело, лучину зажгли, и я села дневник писать, пока бабушка не прогнала.
Рано утром, как только чуть рассвело, ушла Гашка в деревню. Я хлеб черный, ржаной, испекла, три каравая вышло, за пироги взялась. Обед почти готов. Щи суточные, вчерашние, на солонине, Они простояли ночь в сенях, разогрею, еще вкуснее будут. А на второе пироги с зайчатиной. Каша да пареная репа с рыбой надоела уже. Поставила тесто, взялась снова за коклюшки. Но не работается сегодня. Все тревога какая-то в груди. Я бабушку спросила, чует она что-то, или нет, а то мне тревожно. Она и ответила, что тоже за Гашку тревожится. А я вовсе не о Гашке. Меня вчерашнее чародейство так взволновало. Что там произошло? Чем закончилось. Ну, может Гашка вернется, да расскажет. От волнения перепутала нитки, испортила узор, пришлось распускать. А это труднее, чем плести. Нитки-то уже в узлы завязаны. Провозилась до обеда. Гашку ждать не стали, поднялся ветер, да снег пошел, да так густо, прямо зима. Права Гашка оказалась. Значит, не стоит ее сегодня ждать. У отца заночует. А мне все как-то тревожно. Вот, написала в дневник, сижу, мысли какие-то в голову лезут. Да еще бабушка опять помирать на словах вздумала. Все боится, что мне дар не успеет передать. Ну почему дар только замужняя принять может? Что в этом девичестве за тайна такая? Бабушка все никак лучину зажечь не решается, как будто чего опасается. На улице пурга, темнеет быстро. Писать уже невозможно стало. Отложу дневник. Просто посижу, по сумерничаю, вьюгу послушаю, может, что она мне навеет!
Вот, снова взялась за свой дневник, только спустя 3 дня. Слишком много всего случилось. За три дня столько произошло, на полгода хватит. Но обо всем по порядку. Надо отметить, что сегодня уже 160-й день пошел нашего сидения. Только последние деньки сидеть некогда было. Я все страдала, что сидим, ждем, а ничего не происходит. Накаркала. Такие события у нас, такие хлопоты, но не буду вперед забегать, обскажу все по порядку. Закончила я писать в последний раз, как уже упоминала, 3 дня назад. Как раз вечером того дня, как Гашка в деревню ушла, и метель разыгралась. Сижу я у потемневшего окошка, делать нечего, темно. Бабушка почему-то лучину разжечь не хочет, ну да еще не совсем стемнело, читать-писать нельзя, но в избе пока еще не совсем темно. Вьюга злится, ветер завывает, И вдруг послышался мне как бы человеческий голос за окном! Спрашиваю бабушку, слышала ли? Вроде «Помогите»! кто-то кричал. Бабушка не верит, но прислушиваться стала. И вот опять, но уже слабее. Тут и бабушка услышала. Велела шубу одеть, платок, да топор взять. Вдруг это вороги! Засветила огарок свечной в фонаре переносном, на улице совсем стемнело, вышли. Метель, снег так и вьется, ветер, бабушка повыше фонарь подняла, свету от него мало, но видим, в сугробе кто-то ворочается. И опять «Помогите»! крикнул. Присмотрелись, два человека, один лежит на каких-то лохмотьях то ли ткани, то ли шкуры звериной, второй одной рукой за эти лохмотья держится, второй на снег упирается, встать пытается. И платье на обоих, похоже, русское. Бабушка подошла к лежащему, посмотрела, говорит, жар у него, сильный. А так парень молодой совсем, даже усиков, каких следует, нет. Занесли мы его с бабушкой в дом. Тяжелым оказался. Но сдюжили. Я за его другом вернулась, вроде он поживее парня больного был. И правильно, встать пытается. Помогла, завела в дом, посадила на лавку, напротив печного устья, где теплее. Бабушка окно занавесила, и свечу зажгла. Зеркало попросила, осмотреть болезного. Я у печи кручусь, раздула угли, поленьев подбросила, чугунки в печь засунула с водой. Бабушка так учила, если какая болезнь, или рана, то воды много потребуется, да и отвары готовить надо, тоже кипяток нужен. Бабушка меня позвала, светить велела. Лицо хмурое. Кафтан на отроке расстегнула, бок у него кровью залит. Ранен. Но все равно, бабушка и грудь послушала, и в горло заглянула и помрачнела вся. Потом платок шелковый взяла, пальцем в горле у парня пошуровала, улыбнулась. Лоб оттерла, и, как выдохнула.
- Слава Богу, простая горловая жаба, не заразная. Видно, снега после драки глотнул. Сам разгорячился, вот и простудил горло.
Приказала мне нитки и иглы приготовить. А бабушка второго и спрашивает, что он вроде постарше, чего не предупредил, что бы снег не ел? Тот отвечает, что его ранили, и он почти сразу сознание потерял. Тут бабушка меня отправила в сени, за бельем льняным, и за простыней, что бы на бинты порвать. Второй-то тоже ранен. Я только сейчас разглядела, что у него рукав весь в крови. Рука висит плетью, даже на скамью кровь капает! Бабушка успокаивает. Надо сначала с отроком больным закончить, жар сбить, да рану зашить. Я помогать стала. Бабушка хлопочет, а сама выспрашивает у старшего, как здесь оказались, кто такие. Так и выведала, что поехал младший княжич Муромский, Михаил, железные промыслы в Устюжине проверить, рассказали ему, что дорога на Тихвин спокойная, и решил он с дружком к иконе Тихвинской съездить. Да прознали о том шведы, и напали. Попытались в полон взять. Выкуп потом потребовать. Дружина отбилась, коня под ним убили, а как он сознание потерял, друг его на своего коня взвалил и увез с места боя. Так что дальше было, они не знают.
Поняла, что бабушка хотела выяснить, кто чародейством ударил – наши, или шведы. Но тут бабушка закончила рану зашивать и попросила помочь отрока переодеть. Я помощь свою предложила, а бабушка на меня цыкнула, что нечего девице на отроков обнаженных смотреть. Рассердилась я, я же не от любопытства, да и видела я все мужское естество, у братика, когда маменьке помогала его купать. Нечего там смотреть. Я от души помочь хотела, куда раненому с одной рукой! Но поднялся, слова поперек не сказал, как смог, одной рукой помог. Я постель перестелила, у меня перин много на кровати было навалено. Одну Гашке отдали, две бабушке на печку, остальные – мне на кровать. Но теперь ее я болезному уступила. Только лишнюю перину вытащила, что бы еще одну постель устроить. Бабушка на старшего, Михаила, посмотрела, головой покачала, хотела рукав разрезать, попросил не портить одежду, сам снимет. И ведь снял. Зубами скрипел, но снял. Сказал, что ферязь мать расшивала, жалко ему ее выкидывать. Бабушка согласилась, что попробовать замыть кровь можно, приказала мне ножницы принести, рукав рубахи шелковой срезать, рану всю увидеть надо. Приказала мне инструмент готовить. Мне так жалко парня стало, а бабушка объясняет, что если просто тащить, то всю руку разворотить можно и она усыхать начнет. Сама руку держит, и плечо щупает. Лицо серьезное. И тут вдруг почтительно так говорит:
- Силен ты, парень, что с таким ранением друга дотащить до жилья смог, но сила у тебя не в оружии, Так?
Тот и отвечает.
- Так, я в первый раз в настоящем бою был, думал все, победят шведы. Вот и ударил всей силой, со всей дури, и выложился. Сознание потерял. Друг вывез.
Бабушка на меня со значением посмотрела, и улыбнулась.
Так что же получается, тот удар огненный этот парень сотворил? Чародей, значит. А так не похоже. Чародеи, которых я в Ладоге видела все хлипкие, телом слабые, вся сила в дар ушла. А этот телом крепкий, как рукав рубахи срезала, поняла, плечи широкие. Да, сухощав, жилист, но сила не только в даре имеется. Вот и выдюжил, помог другу. Я бабушке все приготовила, она с парнем разговаривает, а сама ножик острый потихоньку взяла, руку его перехватила. Да и разрезала кожу так быстро, что я и не заметила, как. Наконечник железный сразу в ране виден стал. Приказала мне бабушка принести чурбачок, от которого Гашка лучины отщепляла. Он совсем тонкий стал, почти круглый. Заставила парня зубами зажать. Зачем, я только потом поняла, когда она наконечник болта вытягивать стала. Парень только зубами скрипел, все плотнее дерево сжимал. Тут бабушка велела мне помогать. Уже ей не до приличий стало. Приказала за спиной у раненого встать, одной рукой за плечо держать, второй за локоть, и крепко! Все исполнила, хоть ноги почти подкашивались. Первый раз так близко к мужчине постороннему стою, почти обнимаю! Голова его на груди у меня лежит, подбородком в макушку опираюсь. Парень терпит, вспотел весь, лоб в каплях пота, крупных, но терпит. Жалко его. Весь взмок, но пахнет приятно, чем-то свежим, как в лесу сосновом после дождя.
Долго бабушка ковырялась, но выдернула, наконец, треклятый болт. Решила рану не зашивать, что бы из нее отток был, грязь не скапливалась. Только вином хлебным приказала мне прямо в рану плеснуть. Раненый аж подскочил, охнул, но крик сдержал. Бабушка с обоих концов раны тряпочки с отваром приложила и велела мне крепко перевязать. Перевязала. Бабушка начала какой-то отвар готовить. А я решила помочь раненому переодеться, срезала остатки рубахи, вся в поту и крови, обтереть его хотела, но тут бабушка меня выгнала, приказала принести дедову рубаху и поясок к ней не забыть. Я достала шелковую, новую, тут поясок и пригодился. Двух парней в дедову рубаху упаковать можно было. Дед Юрий богатырем был. Бабушка ничего не сказала, головой покачала и помогла рубаху одеть. Меня предупредила, что бы я нового отвара не касалась, этому зелью надо 12 часов постоять, настояться. А как его готовить, она потом покажет. Отвар непростой, помогает силу восстановить, рецепт сложный. Приказала мне ужин собирать, пока она яйцо с медом сотрет, гоголь-моголь яство называется. Сейчас жар у первого отрока спадет, надо будет накормить, что бы поддержать силы, да и мед для горла полезен.
Стала на стол собирать. Бабушка раненому помогла пересесть, к стенке. А то он на стол опирался, мне мешал накрывать. Тихонько бабушку спросила, правильно ли я догадалась, что парень чародей. Та кивнула.
- Очень сильный. Давно чародеев такой силы не встречала. Думала, совсем перевелся дар в роду Рюрика, Ан нет, сильна еще кровь чародея варяжского! Не угасла.
- Так что, он Рюрикович? Так знатен?
- Дева, ты же перепись родов Российских изучала! Кто к угасшей династии из родов знатных самый близкий?
- Шуйские, да только поубивали их почти всех!
- Вот, а следом за ними Муромские. Только князь Константин умен и осторожен. За царским венцом гнаться не стал. За семью побоялся. У них в роду уже был один, прыткий, на Великого князя злоумышлял. Давно это было, еще до Батыя. У него княжение Муромское и отняли. Наместника в Муром посадили. Но живота и другого имущества не лишили. И то, потому что не стали память о святых Муромских порочить. Есть в роду Муромских трое святых. Отец и два сына. Младшего Михаилом звали, как и этого. Он голову свою сложил за примирение Мурома и князя, и за принятия городом веры Христовой. Этого, как я понимаю, в честь него и назвали. Давай, собирай на стол. Накормить раненого воина надо. Сутки не ел. Только ты ему больше половника щей не лей. Тяжело с голоду щи-то будут. Тут лучше ухи куриной, да только где она, уха! А курицу резать не гоже. Две всего у нас, Яйца тоже полезны будут.
- А пирога ему можно? Я напекла, со вчерашней начинкой.
- Пирог один можно, с зайчатиной. И взвару побольше, он крови много потерял, восполнять надо.
Накрыла я на стол. Пироги выставила. Гостю щей налила и пирог с зайчатиной положила. Попутно рассмотрела повнимательней. Красивый. Волосы каштановые, вьются. Глаз не рассмотреть, дремлет. Ресницы длинные, не у каждой девы такие. Обзавидуешься. И не в цвет волос, а темные. Я вспомнила, как его голова у меня на груди лежала, пока бабушка в ране ковырялась, меня в жар и бросило. Румянцем покрылась. Бабушка его растормошила, к столу пригласила. Все быстро съел, опять дремать начал. Я подумала, ему бы отдохнуть надо, постель на лавке напротив печи постелила, только предложить хотела, дружок его очнулся, позвал. Раненый-то наш к нему кинулся, приподняться на кровати помог. Тут бабушка подошла, переодели в сухое, он пропотел весь, как жар схлынул, покормила болезного, напоила отварами, спать велела. А он друга своего не отпускает, шепчет что-то на ухо. Тот аж покраснел, к бабушке подошел, что-то спросил. Она меня в сени выпроводила, за еще одной рубашкой, льняной, велела не входить, пока не позовет. Потом вышла, позвала. А потом гостю велела за ней в сени идти, только доху дедову надеть. Пока он в сени ходил, я быстро разделась и на печь. Спать-то мне негде, кровать занята. Хотела на край полатей лечь, бабушка прогнала к стенке.
Я долго заснуть не могла. Слышала, как бабушка ко мне залезла, гость лег, а сама уснуть не могу. Все вспоминается, как я бабушке помогала болт вытаскивать, запах его вспоминала, приятный такой. Как потом пот помогала утирать. И сердце как-то начинало биться чаще.
Утром сегодня проспали. Вчера устали все. И раненые отроки, и мы с бабушкой. Проснулись от того, что в дверь забарабанили. Бабушка подхватилась, в окошко глянула и выдохнула:
- Свои, Гашка с отцом и дядей.
Приказала Михаилу, который тоже подскочил, постель взять и во вторую половину избы спрятаться. Сама занавески перед кроватью задвинула, прикрыла и мне велела туда идти. Вслед нам сапоги и валенки обрезанные полетели. Михаил постель прямо у окна на пол бросил, трудно держать одной рукой было, к другу на кровать присел. Тот проснулся, только хотел что-то спросить, как дверь отворилась. Я ему рот ладошкой и закрыла. Ясно же, бабушка объявлять гостей не хочет, даже своим. Сидим тихо, слушаем. Лесник, Аким, голос густой, как у дьякона, бас, прогудел приветствие боярыне. Бабушке, значит. Она попросила потише говорить, мол, я еще сплю. Усадила за стол, расспрашивать стала. Мужики новости рассказали. О том, что Ладогу у шведов отбили, и что на соборе царя выбрали, уже в Москву едет, венец царский принимать. И что выбрали совсем молодого, отрока 16 лет, Михаила Федоровича Романова, из тех, которых Годунов не добил. Отец его, инок, в плену у поляков. А сам он с матерью. Тоже инокиней, но сына опекает, с ним вместе мирской жизнью живет. Потом рассказали, что привезли нам гостинцев, и говядины, и творога, и молока, только мало, коровы перед отелом в запуске. И рыбы свежего улова, и двух петухов замороженных. А еще кур пяток с петухом. Так что теперь цыплята будут. Гашка рассказала, что молодая госпожа цыплят хотела. Бабушка гостей взваром из ягод угостила, пирогами моими, объяснила, в чем помощь мужицкая нужна, и они работать ушли. К нам за занавеску вернулась, мне выйти во вторую половину избы велела, переодеться, а отрокам выходить не велела, тихо сидеть. Завтрак она за занавеской подаст и умываться принесет. Гашка пришла, она ей велела посудину поганую вынести, якобы, мою. Я так поняла, что она младшего отрока из кровати не выпускает. Я яичню нажарила, и подала на завтрак, вместе с пирогами. А болезному творог с яйцом и медом молоком развела. Он и поел. Тут бабушка его осмотрела, сказала, что лучше, налеты сходят. Спросила, болело ли горло так сильно раньше. Он подтвердил, но сказал, что так сильно, с жаром не было. Он просто с солью полоскал горло.
И тут бабушка его и спрашивает, остались ли живы его родители. Или их Годунов, как и других Романовых, извел. Отрок замялся, на дружка посмотрел, тот ему какой-то знак подал, и отрок и назвался. Я чуть с табуретки не упала. Оказалось, вчера мы с бабушкой спасли царя будущего, Михаила Романова! Бабушка не удивилась, сразу сказала, что величать его ради секретности не будет по титулу, просто Мишей звать будет, а старшего Михаила – княжичем. Спрашивать стала, как они около Тихвина оказались. Отрок и рассказал. Тут и придумали сказку, как объяснить их появление, все равно им объявляться придется, когда пора придет на Москву их отправлять. Придумали Михаилом Муромским прикрыться. И тут тот и рассказал, что Устюженские промыслы железные – его наследство. Так, даже более складно вышло. Мужики все переделали, лесину с разрешения бабушки спилили, якобы за бревном ездили, и уехали. Тут бабушка перевязку затеяла, вновь рану на плече у Михаила раскрыла, кровь скопившуюся выпустила, отваром с травками промыла и вновь завязала. После чего, отваром настоявшимся напоила. Он почти плевался, такого ужасного вкуса отвар был. Но бабушка строго сказала, что пить надо каждый день, пока сила полностью не вернется. После, как они задремали оба, я бабушке и говорю:
- Вот, просидели всю зиму одни, а тут сразу два отпрыска родов знатных, прямо на печи меня нашли. Что ты, бабушка, об этом думаешь?
Она головой покачала и пробормотала:
- Ты, девонька, особо не надейся. Уж слишком знатные. Один молод слишком, да и свадьба у царя дело государственное. И не одарен он, совсем. Второй, силен, но тоже знатен слишком, Таких отроков знатных, иногда строже, чем девиц воспитывают. А у его отца восемь сыновей. как дружина целая у некоторых дворян. И, по слухам, он всю эту дружину в строгости держит. Так что вряд ли отрок решится жениться без благословления родителей. Да между вами еще ничего нет, двух слов друг другу не сказали. Рано планы строить. Неизвестно, как еще их появление на нас скажется. К чему приведет. К счастью, или к беде. Не будем загадывать.
С тем и разошлись по своим делам.
Вот, продолжаю описывать, что за эти три дня случилось. Как мужики уехали, бабушка заставила Гашку побожиться, что никому не расскажет, представила ей гостей незваных. Гашка ничего не сказала, не удивилась, даже. Пошла по хозяйству хлопотать, кур обустраивать. Младший Михаил, царь будущий, задремал. Михаил, княжич, тоже постель обратно вернул, но ложиться вроде не спешил, хотя заметно, что после перевязки тяжело ему было. Болезненная процедура вышла. Спросил меня, почему мы в избе прячемся. Пришлось рассказать, что папенька воевать ушел, второй год вестей нет, а на нашу вотчину, недалеко здесь стоящую, шведы напали, нам бежать пришлось. Сюда только и смогли добраться. Остальные вотчины далеко, на севере, туда нам не доехать, в дом, что в Ладоге, пока там были шведы, нельзя возвращаться, а здесь тихо, да и мужики в Рыбежке надежные, Дед покойный с ними крепко дружил, и охотился, и рыбачил, и Гашка крестная дочь его. Так что все же не совсем одни. И папенька это как предвидел, припасов запас, дров, одежду, что бы у нас схрон на черный день был. Так что зиму хорошо прожили, только скучно. Книжек никаких в избе нет, и свечей папенька мало завез, рукоделием не заняться вечером, только днем, пока светло. А днем мне некогда, готовить надо. Бабушка старая, А Гашка совсем к этому делу неспособная. Вот дичину поймать в силки, и разделать ее может, я не могу, противно, да и жалко птичек и зайчиков. Так что она ловит, я готовлю. И бабушка строго-настрого запретила мне посуду мыть и стирать, это тоже на Гашке. За руки мои боится. Так что Гашка завтра кровь на его ферязи замоет, рукав растянем, и так и высушим, что бы мех не съежился от воды, а потом я зашью. И заметно не будет. Поблагодарил. Спросил, люблю ли я читать, и какие книжки. Сказала, что люблю. И жития святых читать на русском, а на латыни, или на франкском, романы галантные, а еще стихи, где чувства галантные описываются. Только сперва бабушка и матушка книги проверяют, что бы непристойностей в них не было. Он и удивился, что я иностранные языки знаю. Я и похвасталась, что меня и истории учили и математике, не только просто счету и сложению-вычитанию, а и алгебре с геометрией.
- Надо же – говорит, – как вас хорошо обучали. Моих сестер, так только писать и считать обучили, правда, мне еще мало лет было, когда они все замуж повыходили, так что могу ошибаться. Я же последний сын, 12й ребенок. Младше всех.
Я и объяснила, что у меня дар, ведьмовской, но белый, спит пока. Поэтому много знать надо. Сама решилась и спросила, а чему его учили? Интересно же! Сказала, что они с бабушкой заметили его чародейство в бою, бабушка и сказала, что сильный чародей бил, и обученный. Он и ответил, что его много чему учили, отец его планировал в посольский приказ на службу определить, только, как смута началась, не стало ни приказа какого следует, ни царя, а тут пришло тайное письмо от Филарета, из Польши, в котором он просил помочь сыну его, тоже Михаилу, науки освоить. Он все детство по чужим людям прожил, грамоте еле-еле обучен. Вот его и определили в наставники Михаилу. А они подружились. Он его за младшего брата считал. Рассказывал ему, как мир устроен, учил письменные буквы читать, и самому писать красиво, а то он даже имя свое как следует, написать не мог. А после спросил, не нужно ли помочь чего. С одной рукой плохой он помощник, но ведро воды принести, или передвинуть чего он и одной рукой сможет. Тут бабушка вошла, услышала, поблагодарила, но сказала строго:
- Спасибо за предложение, но не все сразу. Крови много потерял, надо быстрее поправляться, что бы, как друг его тоже поправится, сразу в путь пускаться, наверняка уже тревога на Москве, что царь избранный пропал!
Так что велела отвар от воспаления выпить и прилечь, что бы сила восстановилась больше отдыхать нужно. Я петуха поставила вариться, да и присела около окна, кружево вязать принялась. А Михаил бабушку послушался, извинился передо мной и прилег. Так я и не поняла, чего извинялся? Так увлеклась, не заметила, как младший отрок проснулся. Привстал на кровати, оглядывается, видно, друга ищет. Бабушка подошла, села рядом, лоб пощупала, свечу зажгла, горло посмотрела, подала ему клюквенную воду попить и стала о чем-то тихо спрашивать. Я прислушалась, пару раз показалась, что она о Михаиле Муромском выспрашивает. Поговорили они, тут Гашка пришла, принесла три яйца, сказала, куры хорошо дорогу перенесли, уже несутся, петух бодрячком, кур обихаживает. Но пока холод стоит, она думает, что не стоит яйца собирать под куру, сложно их высидеть будет. Подождем недельку, авось потеплеет, тогда, с семью курами быстро десятка полтора наберем, и курицу посадим. Больше ей высидеть трудно будет, не поместятся все под нее. Бабушка согласилась, и напомнила мне, что мужчин кормить пора. Ну, я быстро на стол собрала, нам – щи и пироги вчерашние, больным да раненым – уха куриная и петух вареный с пшенной кашей. Михаила разбудили, меня бабушка опять в сени выставила, потом позвала, парням на руки слила, и все есть стали. И больше сегодня ничего интересного не было. Поставила на завтра еду в печь готовиться, Гашка посуду вымыла, да замыла кровь на одежде раненых, завтра, сказала, все отстирает. Я при лучине дневник записала, и все спать пошли.
Ну вот, и догнала я своими записями те дни, что пропустила, теперь пишу четко про прошедший день. Жизнь наша повеселее стала, как у нас двое мужчин появились. Только на бабушку обижаюсь, странная она стала какая-то, как будто боится чего-то. Вроде все на поправку идут, Михаил, который будущий царь, уже встает, с нами за одним столом ест, но слабый еще. Бабушка хмурится, один раз слышала, как ругала она Годунова, что за счет малых детей возвышение своей семьи планировал. Я и спросила, в чем дело. Она и ответила.
- Боялся он Романовых. Шуйские, конечно, ближе родня к династии Рюриковичей, но не было в них силы, способной Россию за собой вести, поэтому, даже шапку Мономаха получивши не удержали и плохо закончили. Константин Муромский, отец Михаила, сам устранился от дележа. Остались Романовы и Годунов. По женской линии родня. Романов, Федор Никитич, и был объявлен в завещании последнего Рюриковича, Федора Иоанновича, как его преемник, брат двоюродный, по матери. Но есть такой негласный обычай. Если наследует кто престол не по прямой линии, то должны его все родовитые люди трижды попросить, он первые два раза отказаться должен, смирение свое показать. Вот, Романов и отказался, и брат его, и Василий Шуйский, а Годунов, самый захудалый царские реликвии и схватил, а потом уже организовал народное шествие, себя на трон сажать. Когда казной распоряжаешься, и не то сможешь. Но опасался. И из-за этого страха Романовых и извел. Чересчур смел был Федор Никитич, не уехал из Москвы в вотчину, как Шуйские сделали, мозолил глаза Годунову, вот, тот и извел всю фамилию. И детей малых не пощадил. Раньше я все негодовала, что сына Годунова, Федора, тоже отрока 17-ти лет убили, а теперь поняла, что это кара за отца. «Аз воздастся» в писании сказано. Зачем надо было бабу в монахини подстригать и от детей малых мать отрывать? Что бы она сделала? Сидела бы тихо, детей растила. А он младенцев, малолетних, в тюрьму, на север, на Белое озеро. Вот и получил самозванца на шею, и гибель детей своих. Господь все видит. А Федор-Филарет теперь свое получит. Через сына править будет, если не уморят поляки, конечно. Только бы здоровья отроку хватило до свадьбы дожить и наследников породить, что бы продолжилась династия. Вот так-то.
Задумалась я над бабушкиными словами. Получается, история по бумагам одна, а по правде совсем по-другому выходит. Но то, что будущий царь здоровьем слабоват, заметно. Долго в себя после болезни приходит. Еле-еле до сеней ползает. За старшего Михаила уцепится и ползет. А тот еще тоже слаб после кровопотери, да и с даром выложился, это для чародеев хуже ранения. Есть дар, и рана сама быстрее заживает. А бабушка все еще не дает ране закрыться, тревожит, нагноения боится. Я, по ее совету, из своей старой шали повязку Михаилу сделала, что бы раненую руку носить, так она спокойно, как в люльке лежит, рану не беспокоит. Так хотелось с ним опять спокойно поговорить, видно, знает много, но только бабушка ни на минуту не оставляет меня с ним наедине. Только заговорим, тут же появляется, и все по делу. То говорила, что мы с ним еще и словом не перемолвились, то слова сама не дает сказать. Боится чего? А чего бояться, какие приличия соблюдать, когда мы с ним в одной комнате, считай, спим? Другой-то нет! Вот, сегодня урвала минуточку. Бабушка свои старые записи достала, которые делала в девичестве, когда ее еще прабабушка учила ведовству, на столе разложила, читает. Михаил Романов прогулялся, и уснул. Слабенький. Михаил уложил друга и на улицу вышел, посидеть на солнышке. К нему Гашка подошла, о чем-то они разговорились. Похоже, об охоте. Я шаль накинула и вышла, тепло, снег сошел, солнышко пригревает. Хорошо. Села на ту же лавочку, на другой конец, что бы приличия соблюсти, и спрашиваю, что из стихов иностранных он читал, и какие ему больше нравятся. Он и отвечает, что читал много, стихи ему французские не очень нравятся, он больше Шекспира уважает, но у него все на Аглицком. Жаль, что я его не знаю. И он прочитать мне не может. Только на французском. И прочел, Ронсара, сонет к Марии.
Je vous envoie un bouquet que main
Vient de trier de ces fleurs epanouies;
Qui ne les eut a ce vepres cueillies,
Chutes a terre elles fussent demain…
Все стихотворение до конца дочитал. Оказывается, совсем оно по-другому звучит, когда его мужчина тебе читает.
(Перевод Светлана Командровская
Хочу тебе я подарить букет, цветы собрал, они как миражи,
Цветочек каждый просмотрел, чтоб был он без изъяна,
Спешу тебе их принести, все лепестки красивы и свежи,
А завтра лепестки на землю упадут, и бедные цветы увянут.)
Я поблагодарила, спросила, как он так хорошо запомнил стихи. Михаил и объяснил, что его учитель задания выучить давал, и потом произношение поправлял. Вот и запомнил. Так на всех уроках иностранного языка было. Так что он много помнит, и на латыни, и на немецком тоже. Только не все они приличные, это он потом уже понял, как повзрослел. Оказывается, его латыни с трех лет учили. Надо же, ребенок еще по-русски говорит плохо, а его – латыни учат. Потом – Французскому, после латыни легко было. Потом Немецкому и потом уже Аглицкому. Немецкий тяжелее всего учить было. Аглицкий – легче, может, по этому он его и знает лучше всех, и читал на нем много, и говорит хорошо. Спросила, чему еще учили, оказалось – географии, истории Европы и России, ну еще математике, физике и алхимии немного, что бы о природе веществ представление имел, а русскому не просто, а еще риторике, это наука о том, как правильно речь держать. Надеется, что не пригодится. Сложно это.
Поговорили хорошо, но, чувствую, что заботит его что-то, неспокоен. Спросила, что тревожит. Он и объяснил, что его задержка волнует, они должны были уже к Москве подъезжать, а Миша все еще слаб, дорогу не выдержит. А послать кого-то в Устюжен, с вестью, он боится. Кто-то же шведов предупредил об их поездке. Вот и боится, не в Устюжене ли их соглядатай был. Хоть и их владение, Муромских, уже почти сто лет, но он там был в первый раз, никого не знает. Так что тревожно. Я только хотела узнать, есть ли у него на Москве кто-то, не просватан ли он, но стыдно было, пока думала, как бы окольным путем выяснить, тут и бабушка вышла. Домой загнала. Сказала, что солнце уже низко, холодать начнет, нечего сидеть, простужаться. Пришлось домой, ужинать идти. За ужином и придумала, поговорю с отроком. Ничего страшного, что царь. Он сам со мной пару раз заговаривал, только как-то робко, стеснялся вроде. Так что завтра сама поспрошаю. Запись в дневнике сделала, вот и день прошел.
Утром проснулась под шелест дождя по крыше. Первый весенний дождь. Утро прошло как всегда, поход в сени, завтрак, потом бабушка опять плечо Михаила мучала. Он терпел. Что-то она сегодня долго. Зондом с шариком на конце шуровала, а потом приказала мне кружку и воронку кипятком обдать, и в кружку отвару налить. Воронку аккуратно в рану ввела, велела отвар лить. Полила. Совсем чуть-чуть, а дальше не идет, прямо сверху из раны выливается. Бабушка велела закончить, рану просушила, и перевязала, только уже не с отваром, а с пчелиной смолой на хлебном вине настоянном. Михаил морщился, терпел. Но бабушка его по плечу потрепала, улыбнулась, и сказала:
- Все, закрылась рана изнутри. Теперь только простые повязки. Заживать будет. Друга твоего еще бы на ноги поставить, и ехать можно. Но сегодня ты его на улицу не води, сыро там. Дождь. В избе посидите. И у тебя резерв на половину восстановился. Хорошо. Еще денька три и ехать можно. Только бы дожди не зарядили!
Я спохватилась, вспомнила про Мишину ферязь. Царю-то я шубу зашила, но на ней почти крови не было, только чуть-чуть замыли. Проверила ферязь. Сыровата еще. Гашка долго отмывала, весь рукав кровью пропитан был. Ничего, печь каждый день топим, два дня и высохнет. Грустно чего-то стало. Они уедут скоро, а мы так и не поговорили толком. Уедет в большой мир, вспомнит ли девицу Анну из лесной избушки? А вдруг уже обручен. Оженят и все! Решила план свой узнать все о Мише от друга его, в действие привести. А как? Когда он сам в избе сидит? Отрок Михаил уже днем ложится только после обеда, а так за столом сидит, и все на меня смотрит. Я обед в печь засунула, и за коклюшки села. Тут Миша подошел и спрашивает:
- Анна, я тут видел, что вы каждый вечер пишете. Значит, бумага у вас есть?
- Есть – отвечаю, – и бумага, и перья и чернила и даже угольный карандаш есть. От деда остались.
- Воспользоваться можно? Хочу, что бы Михаил в письме потренировался, а то неудобно, царь, а подписать документ красиво не может! Пока гулять нельзя и светло, пусть посидит, прописи попишет.
Достала я дедов сундучок, Михаил из него пару листов бумаги вытянул, нашел там и линейку, и карандаш, и перо не очиненное. Разлиновал один лист, и сверху так красиво написал.
« Царь и великий князь всея Руси Михаил Федорович»
Красиво написал, прямо, как писец в приказе. Потом перо очинил острым ножичком, я чернильницу с полки достала, чернил из пузырька добавила. И посадил Миша отрока писать. Велел на каждой строке красиво вывести, и закончить росчерком, какой понравится. Михаил Романов скривился но сел. Стал пером по бумаге водить. Коряво у него писать получается, видно, непривычный к перу. Миша ему трижды показывал, как перо удобнее брать, что бы писалось легче. Сопел, кряхтел, но десять строчек осилил. Последняя уже прилично вышла. Михаил взял бумагу, посмотрел, второй лиси разлиновал, и сделал прописи. Вывел те буквы, которые хуже всего у царя выходили, и велел целую строку каждой написать. Но обнадежил, что на сегодня это все.
Михаил-царь послушался, сел писать. Пальцы уже все в чернилах, сидит, сопит, бурчит что-то под нос, но пишет. Миша поднялся, к окну подошел, посмотрел.
- Дождь, слава Богу закончился. Хорошо. Не успел землю промочить.
Накинул кожушок дедов и вышел из избы. Я обрадовалась. Вот, самое время отрока разговорить.
- Надо же, какой Михаил строгий. Прямо учитель.
- Так его и прислали ко мне, что бы наукам обучить. Я же по чужим людям рос, тут выжить бы, никто учением не озаботился. Только два года, у тетки, отцовской сестры, с дьячком грамоте обучался. Потом нас с сестрицей в дальнюю вотчину отправили, опять спрятали. А потом, когда Годунов помер, Самозванец пришел, отца и мать вернули, отец ужаснулся, что я даже грамоту плохо знаю, считаю на пальцах. Сам учить стал. Но недолго. На него опять наехали, теперь Шуйские. В открытую побоялись, втихую козни сплели. Бежать ему пришлось. Да неудачно. Попал в лапы второго самозванца. Первый-то родню нашу изображал, из ссылки родителей вернул, второму тоже пришлось, попытался отца на свою сторону привлечь, но он его не поддержал. А тот и сделать ничего не мог. Мы с маменькой в Москве остались. Не выпускали нас. Вроде заложники. Потом осада, голод, сестрица умерла. Не до учения было.
Отрок помолчал.
- А хочешь, тайну раскрою?
- Если тайна, так зачем ее раскрывать?
- Дела прошлые, уже значения не имеет. Мне ее папенька рассказал. Он самозванца жалел. Знал он его. Он у нас на подворье жил, как дальний родственник. Это наши челядинцы его подговорили и научили самозванцем стать, что бы Годунова скинуть, отомстить за нашу семью. Да только увлекся он, в роль вошел. С поляками связался. Поэтому и плохо кончил. Жаль.
- Не знаю, много горя России это принесло.
- Думаете, лучше был бы на троне Федька Годунов? Да, кровь в нем, по матери, царская, но воспитан-то он отцом безбожным. Я все думаю, как это, царем быть! Боюсь ошибок наделать. Миша говорит, надо вокруг себя умных людей собрать. А от прохиндеев Собором отгородится. Через него свои действия подкреплять. Против Собора редко кто выступить решится. Заклюют. Он умный, Мишка, только на два года меня старше, а знает так много. Я даже думаю, он лучше царем был бы, вместо меня. Зря его отец на выборах в сторону ушел. После Шуйских-то из Рюриковичей они, Муромские идут!
Вот, свернул разговор в нужную сторону. Решилась и спрашиваю.
- Отец у него, видно, властный. Все за сыновей решает.
- Он строгий, но умный, князь Константин-то. А Мишка у него любимчик. Последний, младший. Я ему завидую. Без отца сам рос, не узнал, что такое отцовская забота.
- Так, иногда такая забота в полное подчинение превращается. Наверняка старый князь всю жизнь у сыновей распланировал. Невест подобрал. На ком велит, на том и женятся.
- А вот и нет. Тут он сыновьям полную волю дал. Сам-то женился по любви, хотя родители возражали. На Милославской Наталье женился. Род считался здоровьем слабым. Но получилось наоборот. Вон, Наталья родила без проблем 12 младенцев, и, главное, все крепкие, здоровые. Все выжили. Иные бабы и поболее рожают, а толку? Вон, хоть моя матушка. Нарожала кучу, выжило двое. Я да сестра Татьяна, и та в голод, в Москве померла. Хотя, было бы нас много, то передушил бы всех нас Годунов, как котят. А так я все-таки выжил. Так что князь Константин волю детям дал только одно условие – что бы дева чистая и роду хорошего. Ни богатство, ни власть роли не играют. Так что трое сыновей у него уже женаты, один в монашество ушел по своей воле, остальные еще выбирают. Впереди Мишки еще три брата, его старше. Никто не просватан.
Я вздохнула спокойнее. Значит, волен Михаил по сердцу выбирать, надо как-то ему знак подать, что люб он мне. Только как? Нельзя честной девице чувства выказывать! Надо как-то изловчиться. Да и бабушка…
Сегодня нет дождя. Утром такой туман стоял, руки своей на видно. Гашка за водой на родник ходила, вернулась вся растрепанная, ведра неполные. Бабушка спросила:
- Агафья, что случилось? Гнался кто?
- Так, барыня, пошла за водой к роднику. В кадушке уже на донышке, да и старая она уже. Выплеснула, кадушку сполоснула, и пошла за водой. Дай, думаю, наношу пока все спят. Дошла до родничка, воды набрала, иду по тропке к избе, а вдруг кусты как затрещат! Как раз там, где тропинка вдоль борка молодого идет, там черничник еще богатый. Кто-то тяжело ступает и чавкает. Я подхватилась и домой, бегом. Вот воду и расплескала.
- Ничего, на утро, на отвары хватит. А потом, как туман рассеется, тогда и наносишь.
Тут Михаил из сеней возвращается. Тоже спросил, в чем дело. Гашка повторила рассказ. Он подтвердил, что в тумане ходить не стоит, мало ли что.
- Я чего боюсь, а вдруг это не зверь, а человек с худыми мыслями? – говорит Гашка.
- Ничего, туман рассеется сходим, посмотрим, кто в кустах шатался. Если ветки трещали, то или медведь, или кабан. А может, и тот и другой. Весна, медведь оголодал, вот и выслеживает кабанчиков, мясом полакомиться. А может, ему черничник нужен был У него после зимы с кишечником беда, вот он черничник и поедает, что бы облегчиться.
- Надо же, барич, а я в лесу всю жизнь, и не знала, про такое.
- Меня отец как взял в учение в 12 лет, воинской науке учил, и на охоту с собой всегда брал. Спасибо ему, пригодилась его наука, угадал направление, стороны света не перепутал, когда солнце скрылось.
Позавтракали. Михаил Романов на улицу рвался, но Миша его не пустил. Туман густой, сыро, да еще неизвестно кто у избы ходит. Как позавтракали, Миша и спрашивает у бабушки, есть ли в избе оружие, или дед Юра все леснику отдал. Агафья и говорит, что лук есть, точно, и стрелы к нему. Может принести. Но ее Миша остановил.
- Ни к чему мне сейчас лук. Для стрельбы из него две руки надо. А у меня, хоть сейчас и не одна, но только полторы. Не смогу тетиву нормально натянуть. Арбалет бы!
- Арбалет, это как лук на палке? – спрашивает Гашка.
Михаил засмеялся: – Скорее, на доске.
- Может быть и есть, видела. Только отец сказал – сломан. Сейчас принесу, может починить сможешь. Мой батя в этих машинах плохо разбирается. Не крестьянская игрушка, барская.
- Погоди, Агафья, с тобой пойду. Похоже, поправляется младший Михаил. Надо их отправлять, пока паника не началась. Пару дней, рука у княжича совсем заживет, и будем транспорт искать. В телеге будущий царь вполне ехать может.
Я просто чуть за сердце не хватилась. Два денечка осталось, надо как-то объяснится пока бабушка ушла! А слов нет. И царь этот будущий меня глазами так и ест, как будто съесть хочет. Похолодело в груди. Испугалась. Он же вот-вот царем станет! В ладоши хлопнет, ножкой топнет, и привезут ему меня прямо в терем. И не отвертишься от свадьбы. Нельзя. Родных подставлю. А у меня на сердце один Михаил, только другой. И никакие цари не нужны! Сижу, коклюшки перебираю, выход ищу. И Миша как-то странно себя ведет, сидит, голову повесил, руки стискивает. Потом вдруг лицом посветлел, и меня спрашивает.
- Анна, вы во франкском потренироваться не хотите? Или ваша бабушка его знает, и вы с ней упражняетесь?
- Нет, бабушка не знает, только латынь. – Поняла я его задумку.
Вот, Миша сделал серьезное лицо, и говорит:
- Anna, ça fait longtemps que je vuolut vous demande, êtes-vous réveillée? ( Анна, я давно хотел спросить, вы просватаны)?
Сердце заколотилось, и я отвечаю:
- Pas avant que mes parents ne me parlent du mariage. J'avais seulement 14 ans quand ils sont partis se battre. (Пока родители о свадьбе со мной не заговаривали. Мне же 14 лет было, когда они воевать ушли).
Миша улыбнулся, и продолжил по-франкски
- Тогда я свободно могу тебе сказать, что давно хотел, но не решался. Я люблю тебя, Анна. Не знаю, веришь ли ты в любовь с первого взгляда, но я полюбил тебя с первой встречи. Если бы не война, я тотчас бы открылся родным, и попросил заслать сватов. Что бы ты мне ответила на это?
Я посидела, как бы смущаясь, как девице положено, и на том же языке отвечаю.
- Согласилась бы. Ты у меня на сердце один, Миша, друг мой сердечный. Только как с твоим другом быть? Он все-таки царь. А без родительского благословления как-то нехорошо!
- Знаешь, время сейчас такое, что обычай и нарушить можно, как ты думаешь?
- Думаю, можно! Поговори с бабушкой. Она переживает, что не успею я дар принять…
И тут бабушка сама входит. И разговор прервался. На самом интересном месте. Не успела я сказать, что без венчания нельзя мне с мужчиной быть. Дар потеряю.
Бабушка принесла три меча на выбор, а Гашка арбалет, здоровый такой, и несколько болтов тоже на выбор. Все оружием занялись. Так и не договорили! Весь остаток дня оружием занимались. Миша меч по руке подобрал, один из дедовых. И весь остаток дня с арбалетом возился. Гашка ему помогала. Я, как дурочка, даже слегка приревновала. Вроде починили. Болты опробовали. Миша в дверь сарая выстрелил, так болт насквозь тонкую дверь пробил. Зарядил снова, с помощью Гашки, все-таки рука левая еще не зажила. Позвал Гашку с собой, велел топор взять зачем-то, и три болта отобрал, пошли к роднику, где Гашка в тумане шаги слышала. Солнце уже низко, но видно все хорошо. А я за ними пошла, любопытно стало. Шли по тропинке, Гашка и топор, и коромысло, и ведра с собой взяла. Вдруг Миша встал, и на земле что-то показывает. Гашка посмотрела и ахнула. Я шагнула вперед, И встала, как вкопанная. Миша развернулся и на меня прямо арбалетный болт смотрит. Увидел меня, головой покачал, подошел, и строго так спрашивает:
- Анна, ты что здесь делаешь?
- Мне интересно, куда вы пошли. Вдвоем, а меня не позвали.
- Анна, Агафья – лесникова дочь, она в лесу, как дома. Вон, сразу распознала, с кем в лесу чуть не встретилась. А тебе опасно. Вот, ты в кустах зашуршала, а если бы я не обернулся, а сразу на звук выстрелил? Это же не лук, арбалетный болт убивает наповал! Значит так, идем к роднику, от меня ни на шаг. Если что, ты мне за спину встаешь и не мешаешь. Если не понимаешь, то вот, под твоими ногами след. И след этот от медведя. Который сейчас по весне голодный и опасный. Поняла?
Мне стыдно стало, я кивнула и след в след за Мишей пошла. Гашка ведра воды набрала, и таким же манером обратно пошли. Пришли, а бабушка меня потеряла. И Михаил на крыльцо выскочил, почти раздетый. Михаил всех в дом загнал, и объяснил бабушке опасность. Гашке велел за водой только с ним ходить. Весь вечер обсуждали, как медведя извести. Гашка даже хотела в деревню сбегать, отца позвать, да рогатину у него старую взять. Миша сказал, что ему тогда объявляться придется, потому что он одну Гашку не отпустит. Медведь, судя по следам, крупный и сейчас голодный. И он уже почуял, что в избе добыча. Не уйдет. А его даже болт арбалетный с одного выстрела не возьмет. Надо в глаз попасть, либо в сердце. А перезарядить он одной рукой не может. И рогатина не поможет. Ему одной рукой зверя не удержать, а Гашка все-таки женщина, тоже не сможет. Надо ему приманку подкинуть, и поджидать в засаде, что бы прицельно стрелять. Тут Гашка и предложила показать вырубку старую, где всегда по весне стадо кабанов пасется. Свиньи сейчас тощие, бить их на мясо незачем, а вот старого секача подстрелить на приманку – вполне. Так весь вечер и проговорили. Планы строили.
Вчера опять поздно заснула, но не от тревоги, от радости. Договорились обо всем с Мишей. Только все же не решился он обычаи нарушить, без согласия родителей свадьбу сыграть. Но и так хорошо. Бабушке понравится. Она тоже стоит за соблюдение всех обычаев. Заснула поздно, проснуться рано пришлось. Поплохело царю Михаилу. Опять лихорадка, мечется, стонет. Миша первым к нему подскочил, пошептались, и он стал бабушку будить. Тут я и проснулась. Бабушка слезла, тихо вокруг отрока захлопотала. Скипидаром запахло. Потом, слышу, просит у Миши ту шаль старую, из которой я ему повязку сделала, что бы руку раненую носить. Он отдал. Жаль. Видела я, как он ее припрятал, хотел с собой увезти. Я прямо на печи натянула поверх рубахи одежду домашнюю – летник. Придется, наверное, вставать, бабушке помогать.
Пока одевалась, бабушка уже справилась. Напоила отрока отваром от жара, поставила отвар настаиваться. Кипяток у меня последние дни всегда горячий в печи стоял. Подгреби угольев к чугунку и закипит. По запаху поняла, что что-то сердечное. Пахнет и валерианой и мятой. Бабушка за стол села, ждет, пока настоится. Миша напротив сел, спрашивает:
- Аглая Сергеевна, что с Михаилом, вроде уже поправился, уезжать собирались!
- Плохо дело, княжич, плохо. Осложнение у него, после горловой жабы. И по срокам, и по всем признакам, просто классическое, как по книгам. Суставная лихорадка. По-латыни ревматизмус называется. И не в первый раз. Только сейчас очень сильно. Он же говорил, что у него часто горло болело, а после и суставы. Но не обратил никто внимания. Простыл отрок, бывает. Не свое же дитя. И самое страшное, этот ревматизмус не только по суставам, он по сердцу бьет. И в этот раз сильно по нему ударил. Слабо оно у него бьется, и часто. Вон, губы синие. Не справляется сердце. И, главное, нет от этой болезни лекарства. Не придумали пока.
- И что, он умрет?
- Не сейчас. Если сейчас переможет болезнь, то еще поживет. Но лет через 20 она его в могилу сведет. Сердце уже не здоровое будет, дальше – хуже.
- Неужели совсем лечения нет?
- Ну, сильное волшебство хорошо помочь может, надолго болезнь задержать, но тут очень сильный ведун, или ведунья нужны. Я когда-то такой была, да растеряла силы. Стара стала.
- А Анна? Вы говорили, у нее дар есть.
- Есть. И сильный, как бы не сильнее меня. Но спит. Не может неинициированная ведьма им пользоваться.
- А почему она до сих пор не инициирована?
- Тебя какой сапожник колдовству учил? Как ведьма инициируется?
Миша замялся, потом и говорит, шепотом, еле разобрала.
- Ну, как бы сказать, девичества лишиться, лучше с сильным колдуном, или чародеем. Вроде все просто. Для этого ведьмы на шабаши и летают.
- Верно. Только так черная ведьма появится. Вредительница. А мы в семье ведьмы белые, нам сила для спасения людей дана. И наложила наша прародительница на нас зарок. Белая ведьма только с мужем законным, венчанным инициироваться может. Равным по силе и родовитости. А где я в глухом лесу ей мужа равного найду. Наш род древней вашего Рюрика. Это верхушка Новгородских земель его на Русь призвала, а в нее Вындины и Воеводины тогда уже многие года входили. Тут не каждый дворянин ровня.
Замолчали. А меня как кипятком ошпарили. Это что же, бабушка его прямо ко мне толкает? Болезнью друга прикрываясь? Нечестно это. И выхода у Миши нет. Не дай Бог не выздоровеет царь избранный, то не будет у него дороги обратно. Уезжали вместе, вернулся один. Обвинят его во всем, умысел воровской припишут. И его лютой казнью казнят, и весь род в опалу загонят. Так что ему одна дорога – соглашаться на венчание со мной! Что бы инициировать, и друга вылечить. Сердце в груди трепыхнулось, уговариваю себя. – « Ты же сама мечтала, что бы не по обычаю, без сговора и сватовства обвенчаться. Чего же переживаешь. Ну и что, что он хотел по обычаю? Бабушка права, надо прямо сейчас, срочно, и потом пусть едет, везет царя на Москву. Все, обвенчан, никуда не денется. Двоеженство страшный грех и преступление! За это в землю живым закапывают». Но бабушка-то не знает, что мы с Мишей уже договорились обо всем. Она по-франкски не понимает. Значит, толкает его ко мне, торопится. В безвыходное положение ставит! Не хочу! А внутри как кто-то другой говорит: - « Не ври сама себе, хочешь, сама хочешь». Да, хотела, что бы он сам, сам додумался моей руки попросить, и о венчании срочном, а не так, когда как в сказке: стоишь на развилке, а там надпись – «Налево пойдешь, головы лишишься, направо пойдешь жизнь сохранишь и женатым станешь»!
А в горнице молчание. Долго длится. И вдруг слышно, пошевелился кто-то. Я одним глазком с печки, тайно, и посмотрела. Миша встал, лицо решительное, бабушке поклонился, и твердо так говорит:
- Боярыня Аглая Сергеевна Воеводина, времена сейчас тяжелые, не до обрядов правильных. Поэтому я, Михаил Муромский, младший сын Константина Никаноровича, князя Муромского, прямой потомок князя Рюрика по младшей ветви, прошу у вас, как у ближайшей старшей родственницы, без обрядов и сватовства, отдать мне в жены внучку вашу, боярышню Анну. Любим мы друг друга. Уже объяснились. Хотел я с родителями переговорить, сватов заслать, да некогда. Они против не будут. Я, считайте, единственный одаренный в семье. Они давно мне невесту искали с даром. Так что возражать не станут
Бабушка вздохнула, и говорит.
- Против тебя, княжич, ничего не имею, и против срочного венчания тоже. Но надо Анну спросить, Люб ты ей? Погоди, не возражай. Знаю, объяснились, только не пойму, как. Я следила, ни разу разговоров любовных не вели. Так вот, люб ли ты ей не потому, что она почти год одна в лесу просидела, молодых людей не видела, а так люб, что готова с тобой всю жизнь рука об руку идти!
Тут я не выдержала. Крикнула прямо с печи:
- Люб, бабушка, именно так и люб, что бы на всю жизнь!
Бабушка на меня строго посмотрела, и говорит.
- Подслушиваешь? А ну слезай, да оденься. Разговор долгий будет. Когда договориться успели? Я следила, не было промеж вас разговоров о чувствах любовных!
Миша ей и отвечает:
- А мы, Аглая Сергеевна, на франкском. Знаем его оба. Вот и объяснились. И Анна мне ответила на нем же, другом сердечным назвала.
- Хорошо, обвенчаетесь, и что дальше? А вдруг Анна родителям твоим не ко двору придется? Обвенчался и привез из лесу неведомо кого! Что делать будешь?
- Я так понимаю, служба моя у Михаила заканчивается, венчается на царство, вокруг столько народу набежит, не до меня станет. Так что я свободен буду от службы. Если родители Анну не примут, уедем в Устюжен, наследство мое, буду промыслами железными заниматься.
- А если отец так осерчает, что и наследство отнимет?
- Это вряд ли. Отец никогда слово свое обратно не брал. Уроном чести своей это считал. Но если вдруг случится, не пропаду. Через родню устроюсь на службу. Грамотные и образованные люди сейчас нужны будут. И еще у меня один выход есть. Все рассказать не могу, не мои тайны, но я не просто так у Михаила оказался. Меня к нему по просьбе Филарета приставили. О том, зачем, сказать не могу. Но, думаю, благодарен Патриарх будущий будет, как из Польши вернется.
- Поняла, настроен серьезно. Но одно условие будет. Обвенчаетесь, пару-тройку ночей здесь пробудете, Анне дар передам и научу, как отрока вылечить, не насовсем, временно. Насовсем можно только в первый раз, а у него не первый, просто очень сильный приступ. Так что поправится он, и поедите вы на Москву. А Анна здесь останется. Не до нее тебе будет. Приедешь, с родителями все обговоришь, вопрос решишь, и тогда приезжай. Мы здесь ждать будем. А ежели уехать придется, то весточку у старосты Рыбежки оставим, чтобы не потерял нас. Ясно?
Миша нахмурился, задумался. Потом головой кивнул, согласился.
- Согласен, так Аннушке спокойнее будет. Как смогу, сразу приеду.
- Хорошо. Теперь другое обсудим. В часовне полным обрядом не венчают. Креститься можно, покойника отпеть, а венчаться нельзя. В церковь поедем. Удобнее всего ехать в Дыми, но они на тракте стоят, опасно. Антониева обитель шведом разорена. Значит, ближайшая церковь – Великое село, погост Михайловский. Там батюшка грамотный, книги церковные аккуратно ведет. Утром пошлю опять Гашку в деревню. Придется тебя, княжич, объявить. Гашка насчет дороги узнает, пройдет ли телега. А ты, Анна, наряд проверь. Я кольца найду. Завтра сборы. Все равно, в пятницу не венчают, послезавтра как раз суббота, поедем. Тянуть нельзя. Отроку срочно помощь нужна. А сейчас всем спать. Только помоги мне, Аня, процедить раствор. Настоялся отвар сердечный. Отрока напоим, и спать.
Поспали недолго, я больше лежала, мечтала. А потом вспомнила, что сестрица рассказывала. Испугалась немного, но сама себя успокоила. Она-то, Ефросинья, по приказу родительскому замуж вышла. Жениха только на свадьбе увидала. И он ее тоже. Наверное, поэтому так и вышло. У меня-то все по-другому! Но решила у бабушки все же спросить. Бабушка улыбнулась, и тихо так сказала:
- Мы с тобой аккуратно поговорим вечером. Все для вас в бане подготовим, и там же поговорим, что бы никто не помешал. А сейчас некогда, вон, староста сам приехал, надо с ним все вопросы решить.
Действительно, приехали и староста Рыбежки, Федот, и брат его, лесник, Аким отец Гашки, на подводе, сзади конь привязан, явно не крестьянский. Бабушка к ним вышла, вместе с Мишей, представила. Миша не чинился, с мужиками поздоровался уважительно. Коня узнал.
- Это, – сказал, – та самая бессовестная скотина, что меня с другом бросила, воя волчьего испугавшись. Седло и вся прочая сбруя в лесу под елкой осталась. Не найдем ее сейчас. Может, потом кто случайно наткнется. Надо что-то придумать.
Мужики говорят, что их, деревенский шорник седло сделать не может, никогда господскую амуницию не делал. Миша и предложил, что бы он просто ремень стачал, типа подпруги. С расширением посередине. Тогда они спину коня шкурой застелют, и он на неоседланном так и поедет. Привычка есть, до 12 лет так скакал, с дворовыми мальчишками. А уж если шорник еще и стремена к этой подпруге приделает, то тогда эта скотина у него не забалует. Так и решили. Бабушка старую медвежью шкуру притащила, потертую всю. Прикинули, подойдет вместо попоны. Староста Федот вызвался верхами доехать до Великого Двора, проверить дорогу, предупредить попа, и попадью, насчет венчания. Просить попадью стать посаженной матерью. Так что он, как вернется, к нам уже не заедет, приедет утром, рано, по морозцу. Что бы готовы были. Договорились, и уехали. Только помогли кровать большую, супружескую, в баню, в зал, занести. И воды натаскать. Сегодня помоемся, а завтра, пока в церковь ездим, Аким с бабами ее в мыльне соберут, и приготовят. А ужинать в зале, которая для гулянья и застолья дедом к бане пристроена была, будем. Договорились, и они уехали. Я пошла, наряд приготовленный достала, в этой зале разложила, утюг на банной печи нагрела, и все отпарила. Баня у деда большая, мыльня и парная отдельные, так что места много. Потом мы с бабушкой намылись, после нас Миша пошел, после него, Гашка. Отрока не беспокоили. И сговорились его не тревожить, и о свадьбе ничего не говорить. Миша настаивал. Почему-то он его опасался. Хотя, вроде безобидный отрок, стеснительный. Бабушка сказала, что Мише виднее, он его лучше знает. Раз предупредил, что лучше ему о свадьбе не знать, так надо прислушаться. Все к вечеру успели, повечеряли, отрока накормили. Бабушка в отвар сердечный побольше валерианы добавила, что бы спал крепче. Гашка расстроилась, что ее на венчание не берут. Но поняла – и вес на телеге лишний, и отрока не с кем оставить. Смирилась.
Эпизод 166 - 167.(6-7 апреля)
Вот и настал мой самый волнительный день в жизни девичьей. Свадьба. Не по обычаю, из родных только бабушка. Жених вообще, один, без родни. Наш староста у него шафером будет. Утром рано проснулась, одеваться стала. Вроде радостно, а на душе тревожно. Вчера с бабушкой переговорила, ничего, собственно, не прояснила. Бабушка ко мне в залу в бане пришла, помогла наряд в порядок привести. И разговор завела. О том, как девичество теряют. Оказывается, не зря Гашка смеялась, когда я про петуха спросила. Потому что в мире всегда женское и мужское начало соединиться должны, что бы новую жизнь зачать. Без петуха курица пустые яйца несет. Цыплят из них не выведешь! А девушка от женщины отличается тем, что у нее в естестве преграда есть. И вот, в первую брачную ночь муж эту преграду уничтожает. И это может быть больно. Даже не может, почти всегда больно. А сильно больно, или нет – тут уж от мужа зависит почти все. От жены мало. Только если она испугается и сопротивляться начнет. Но за меня она спокойна. Как ей рассказали, Михаил молод, но опытен. Так что все правильно сделать должен. Тут мне главное, не бояться и ему довериться.
Так ничего толком и не поняла, что же произойти такое должно. И еще бабушка предупредила, что, как я женщиной стану, сила вокруг разольется немереная, и часть ее должен на себя супруг молодой взять. У Михаила резерв большой, так что проблем быть не должно. Поэтому, из-за силы она и была против того, что бы я ухаживания второго Михаила принимала, царя. Не стала соблазняться возможной властью. Тот Михаил не одарен, силы не имеет, и в момент инициации мог умереть. А обвинили бы меня. Так что я все правильно сделала, что намеки его не замечала. Тут бабушка замолчала, в лоб меня поцеловала, велела спать идти, и из бани вышла. Я быстро в дневнике запись сделала, остальное потом запишу, когда все свершится.
Спала на удивление хорошо, сказались две почти бессонные ночи. Но встала рано, тихо, стараясь не шуметь, затворила тесто на пироги. Пир не пир, но все-таки гости деревенские будут, угощение требуется. Потом бабушка и Гашка встали, оделись, и меня облачать стали. Свадебный наряд, по обычаю, невеста сама еще с малолетства, заранее готовит. Шьет, вышивает, искусство свое показывает. Только если уж совсем неумеха, нет к шитью таланта, то швей и девок нанимают шить-вышивать. Но у меня все самой сделано. Только выбрала я для венчания не обычный, красный, а небесно-голубой, лазоревый. Тоже обычаем дозволенный. В красном я маме не нравилась. Вот, обтерли меня водой с ладаном, одели рубаху до пят, шелковую, с кружевами, тоже сама плела, воротник и манжеты вышиты белым шелком, поверх манжет нарукавья с богатой вышивкой серебром и жемчугом. Папенька расстарался, купил не речной, мелкий, а персидский, цены немалой, там же просверленный, так что, хоть бусы нижи, хоть вышивай. И пуговки тоже жемчужные. Поверх рубахи сарафан парчовый, тяжелый. По лазоревому с серебром фону цветы диковинные распускаются. Тоже жемчугом сердцевинки украшены. На ноги – чулки тонкие, как паутинка, шелковые, франкской работы. И сапожки сафьяновые, белые с серебром. Для туфелек еще холодно. Поверх сарафана – душегрея, фиолетовая, с серебром, потом опашень с опушкой из белых лисьих горлышек. Тоже жемчугом, бирюзой персидской и серебряными бляшками изукрашен. Плотно к горлу прилегает, поверх него только кружево рубашки видно. Волосы расчесали, и бабушка с Гашкой вдвоем косу заплели, тяжелую, но невесте две не положено. В уши серьги жемчужные, на голову – венец полумесяцем, тоже весь в жемчуге и бирюзе, подвески височные прикрепили. Поверх всего, покрывало кружевное, узорчатое, это уже не я плела, тут мастерство не мое нужно, кружевницы голландские делали. Одели, и посадили тут же, в бане, подводу ждать.
Приехал Федот, привез Акима, и тетку Гашкину, жену свою, с двумя деревенскими бабами, по хозяйству хлопотать. Они зашли, на меня полюбовались, я хотела пойти им все показать, бабушка цыкнула, что бы сидела тихо, сами разберутся. Федот с Акимом приделали к телеге спинку, так что сесть можно было не боком, а на спинку облокотиться. Сена в телегу накидали много, и сверху покрывалом ковровым покрыли. На Мишиного коня шкуру набросили, подпругой со стременами закрепили. Нас с бабушкой посадили. Мне на плечи шубку бабушка накинула, что бы не простыла. И тут Миша вышел, на коня вскочил. Я просто загляделась. Хорошо, что покрывало сверху, не видно, куда смотрю. Не положено, на жениха невесте пялиться. На коне сидит, как влитой, посадка гордая, видно сразу, что княжеского рода. Федот с Акимом посмотрели, головами покачали. Аким и говорит.
- Вот, теперь я понял, кто медведя пристрелил. Ясно было же, что не Гашка. Она арбалета сроду в руках не держала, а тут сразу в сердце.
Поехали. Доехали быстро, церковь подготовлена, украшена. Цветы хоть бумажные, но красиво. Батюшка нас пригласил исповедоваться и причаститься, как положено. С Мишей что-то долго говорил, выспрашивал. Со мной быстро. Грехов за мной никаких серьезных нет, просто спросил, по своей воле ли иду замуж, и почему так срочно. Объяснения принял. Поставили напротив аналоя, и обвенчали. Федот весь важный, венец над Михаилом держал, как же, шафером у князя на свадьбе был. Надо мной – попадья. Народу набилось много, деревенских. Оказалось, великий Двор к Устюжену приписан был, в счет податей снабжал промыслы продовольствием. Так что тоже в Мишино наследство входил. Вместе еще с тремя селами. Богатый у меня жених. Обвенчали, по обычаю мне бабы косы переплели на две, обернули вокруг головы, кику бабью надели. Поп разрешил поцеловаться. Миша как-то неловко в губы тюкнул, и все. Разочаровал. Подружки раньше рассказывали, что с парнями целоваться приятно, а тут – никак! Богатый вклад в церкви оставили, бабушка еще денег старосте Великого Двора дала, велела народу гулянку устроить. Обратно поехали.
Приехали, нас уже ждут. Бабы деревенские, спасибо им, прямо пир свадебный приготовили. Усадили нас во главе стола, весь блюдами уставленный. Бабушка погреб раскрыла, приказала мед взять хмельной, выдержанный, еще от деда оставшийся, Хлебное вино крепкое и бутылку сладкой Мальвазии. Бабы и пирогов напекли, и гуся с двумя утками запекли, окорок медвежий и лапы, да каш разных наварили, репу запарили, капусту натушили, грибов принесли соленых, огурцов, бабушка показала, где кадушка с яблоками мочеными стоит. Взвару тоже наварили. Миша-то вина совсем не пьет, на первой здравице только мальвазии пригубил, и все, дальше только взвар. Бабушка гостям объяснила, что бы не обижались, что чародей он сильный, дар бережет. От хмельного он пропасть может. Так что вышла прямо настоящая свадьба и «Горько» кричали, целоваться пришлось. Опять так и не поняла, в чем сладость поцелуев. Попировали, и отвели нас в мыльню, бабы посуду собрали, поклонились, жаркой ночки пожелали, и ушли. В мыльне кровать собрана, широкая, она раньше в избе стояла, когда дед вместе с Аглаей приезжал, потом мы ее на узкую, девичью заменили, что бы места было побольше. Села я на стульчик, что Агафья у столика с зеркалом пристроила, и не знаю, что делать дальше.
По рассказам Ефросиньи, ее муж прямо налетел на нее, сарафан порвал, навалился, и дело свое мужское сделал. Больно было, плакала она. И больно, и страшно, что муж как озверел. Сижу, и мне страшно. Слышу, Миша с мужиками прощается, благодарит их за помощь, а баб за пир, простился и в горницу вошел. Сейчас, думаю, кинется. Нет, встал у двери, на меня смотрит. Я не знаю, что делать. Мысли в голове дурные бродят. А что, если действительно он венчаться решился только что бы будущего царя спасти, беду от себя и семьи отвести. Слезы у меня от обиды так и подступают. Решила убор свадебный снять, на всякий случай, что бы не повредить.
Повернулась к зеркалу, сняла бусы, серьги из ушей вынула, стала кику снимать, да запуталась. Кика заколками укреплена была, они в волосах запутались, не вынимаются. Чую, Миша сзади подошел, И говорит, каким-то не своим голосом, дрожащим.
- Постой, не рви волосы, помогу.
Пальцами стал из волос заколки выпутывать. Кику снял, косы освободил, развел волосы и губами к шее пониже затылка прижался. Тут я решилась. Обидно стало, неужели ему нормально, в губы, меня поцеловать противно. Надо все выяснить прямо сейчас, что бы потом всю жизнь обиду не копить. Собралась с духом, и все ему высказала! Мол, если ты на мне женился только что бы инициировать, друга спасти, а влечения ко мне плотского нет, противна я тебе, так давай все быстро сделаем. У бабушки наверняка средства для мужчин есть, примешь и порядок. Мишу как качнуло. Зарылся он лицом в мои волосы и тихо так говорит:
- Что ты себе надумала, лада моя, берегу я тебя, боюсь подступиться. Опасаюсь, что не сдержу себя, больно и неприятно сделаю. И потом ты меня, близости нашей бояться будешь. А я хочу, что бы ты меня ждала в постели нашей не как докуку противную, в семейной жизни неизбежную, а как супруга любимого, желанного. Но если сомневаешься в чувствах моих, так покажу тебе, как муж с любимой женой соединяется, но не обижайся, если потороплюсь, не удержу себя.
Развернул меня лицом к себе, и в губы мои впился жарким поцелуем. Я и понять не успела, когда он успел мои одежды расстегнуть, и меня из них вытряхнул и оказались мы на кровати лицом к лицу, он меня целует, а руки его мою грудь отлаживают, так приятно, ласково. И на Мише уже одежды почти нет, тут он рубаху с меня в один миг стянул, я только ахнуть успела, а его пальцы уже там, где я сама себя касалась только мочалкой в бане. Я сама себе удивилась, потянулась вновь к его губам. Так, целуемся, а он меня по всему телу наглаживает, приятно так, только внизу живота какая-то дрожь, и хочется чего-то большего, срамного. И тут боль в том самом месте, как кто иглой ткнул. Миг, и все прошло, так приятно стало. Просто звезды в глазах. И тут баня вся озарилась светом, полилась в меня сила, прямо огнем зажгла, Миша что-то шепчет на ухо, благодарит вроде, и тут дверь отворяется, и бабушка влетает. Миша ругнулся, а бабушка и говорит:
- Знал, на ком женился. Прикройся, теперь моя работа будет.
Берет меня за руку. Начинает шептать какие-то слова непонятные. Чую, сила, что во мне бурлит успокаиваться начала, свернулась внутри, как котенок и мурчит довольно. Резко в сон потянуло, заснула я.
Просыпаюсь, день уже. Во всем теле сила приятная разливается. Хочется вскочить, смеяться, кружиться от счастья. Вспомнила Ефросинью, и стало мне так стыдно за то, что Мише наговорила вчера. Поняла, что берег он меня, нежно к принятию себя готовил. Права бабушка, много от мужчины в первый раз зависит. И больно совсем не было, и сейчас ничего не болит! Осмотрелась, на стуле рядом рубашка чистая, и кафтан домашний, турецкий. Оделась, волосы расчесала, заплела две косы, заколола, повойником покрыла, сверху сетку жемчужную. Нельзя мужней жене волосы на обозрение всем выставлять. Только хотела в избу пойти, как Миша входит. Мне так стыдно стало за вчерашнее, а он подошел, поцеловал, спрашивает, как я.
Говорю, все хорошо. Предложила поесть пойти. Миша объяснил, что бабушка недавно уснула, все около меня сидела, силу успокаивала. Поесть сам предложил. Гашка утку, что вчера нам оставили, а мы про нее забыли, разогрела, и он ее принес. Так что сели есть. Я и извинилась, что вчера несла со страху. Миша смеется, сказал, что он так и подумал, что наслушалась девиц, что раньше меня замуж вышли, или романов галантных начиталась. Так, за разговорами почти всю утку съели. И тут бабушка приходит. Говорит, все хорошо у нас прошло, но она все равно оставит нас в бане ночевать, только кровать в зал перенесут. Стол сдвинут. Места хватит, а мыльней пользоваться придется. Мужикам перед отъездом вымыться надо.
- А сейчас, – приказывает,– раздевайся, Михаил. Я на твоем теле Анне показывать буду, как друга твоего лечить.
И приказала всю одежду снимать, только срам полотенцем от нее прикрыть. Я, говорит, хоть старая, но все-таки баба.
И до конца дня меня учила. Закончилось все, когда я три раза повторила все действия правильно. Михаил к концу учения уже только шипел сквозь зубы. И что-то странное с его телом происходило. Полотенце, что его прикрывало, само подниматься стало. Бабушка заметила, и учение прекратила. Оставила нас одних. Сказала только, что Миша сам мне все объяснит. Но мне отвар надо выпить, от детей. Не ко времени сейчас нам ребеночек будет. И оставила нас одних. И тут я снова опозорилась. Но об этом уже в следующей записи.
Что-то у меня не свадьба, а позор один. Вроде ведунья будущая, а ни про чувства людей, ни про строение тел людских ничего не знаю. Как бабушка ушла, Миша меня в кровать потащил. Полотенчиком тем самым обернулся, за руку взял и повел. Усадил на кровать, и стал быстро кафтан расстегивать. Я и спроси, почему бабушка сказала, что мы его довели. Михаил спросил, что мне бабушка объяснила про соединение тел наших в постели. Я и рассказала про петуха и яйца, мужское и женское начало, а остальное, бабушка сказала, что он мне все объяснит. Миша задумался. Потом головой тряхнул, решился. Объяснил, что у мужчин для соединения с женой отросток есть, а у жены – отверстие, вот через это они и соединяют тела свои, потом мужчина изливает в жену свои соки, и так ребенок зачинается. И что у них дома есть специальные книги, с рисунками, как человеческое тело устроено, и он мне все их отдаст, раз я в будущем лечить людей буду, магия магией, но строение тела знать надо. Я и подумала, картинка картинкой, но на живом теле все же посмотреть хочется, и попросила его показать на себе, как у мужчин все устроено. Он помялся, но глянуть разрешил. Я его полотеничко приподняла и обомлела. Надо же, недаром так больно, когда такая штука внутри оказывается! А я бабушку не попросила меня осмотреть, там же явно все разорвано! Рванулась бежать за бабушкой, но меня Миша удержал. За руку схватил, а сам от смеха трясется. Совсем, как бабушка, кода я о петухе спросила. Потом на меня глянул, и серьезно так спросил, болит ли у меня что-то. Я к себе прислушалась, и поняла, что нет, совсем ничего не болит. Тут Миша и объяснил, что этим же путем целый младенец проходит, когда рождается, так что ничего там повредить нельзя. А боль оттого, что у девушки то самое отверстие прикрыто кожицей тонкой, и при первом контакте с мужчиной она рвется, отсюда и боль. Но у меня он эту пленку уже порвал, так что больше ни крови, ни боли не будет. Это только раз в жизни бывает. И именно по тому, есть ли, или нет преграда на пути в девичье естество, и определяет мужчина, была ли девица до него с кем-то еще. Если была, то она считается нечистой, и редко кто ее замуж возьмет. Вроде и просветлело у меня в голове после Мишиных разъяснений. И тут не до разговоров стало. Целовать он меня начал, а дальше показывать стал, как тела соединяются. Оказалось, что очень приятно. Вот, закончилось все, лежим, отдыхаем, я голову на плече у Миши пристроила, оказывается это так приятно мужа касаться, особенно, когда и собой хорош не только в одежде, а и без, и любишь ты его. Как подумала, что еще 2-3 дня и уедет он, надолго и далеко, и так мне грустно стало! Говорю ему:
- Миша, может все-таки я с тобой поеду? Знаю, там война, но у меня дар, лечить смогу, помогать воинам. Мама вон не испугалась, отца не бросила!
А он вздохнул, и отвечает:
- Если бы только война, там другие сложности. Михаила избрали, но единения среди русской верхушки нет. Есть такие, что до сих пор за Владислава Польского, кто просто против Романовых, кто сам за себя, кто сына полячки Мнишек за внука Иоанна Грозного все еще считает, хотя уже ясно, что она даже не от тушинского вора его родила, а от казачьего атамана Заруцкого. Миша в поддержке нуждается. Вокруг него много народу соберется, а первыми – родня Ксении Шестовой, ныне инокини Марфы. Имел с некоторыми дело, с Салтыковыми. Алчны и нет им никакого дела до России. А я им как кость в горле. Им дружба моя с Михаилом совершенно не нужна. Они нас рассорить попытаются. До сих пор не разобрались в характере Михаила. Думают, он нерешительный, слабовольный, под маминым влиянием полностью. Не знают, что характер у него отцовский. Если что задумал, того обязательно добьется. Думаешь, я не смог бы его отговорить от поездки в Тихвин? Был бы он таким, как его представляют, смог. Улестил, уговорил. Но он, пожалуй, даже хуже своего отца, не идет напролом, как тот. Он притворяется послушным и кротким, но своего окольными путями добивается. Не согласись я его авантюру поддержать, он бы сбежал, но поехал в Тихвин. И пропал бы. Опыта-то у него нет. Он этим меня, можно сказать, шантажировал. Вот и пришлось у него на поводу пойти, более безопасный путь выбрать. Но этой поездкой я против себя оружие врагам дал. Теперь меня во всем обвинят, я же старше, а царь мягкий и внушаемый, так что меня мало чего хорошего ожидает. Хорошо, если просто от Михаила отстранят, могу и в опалу попасть. А о нашей свадьбе никто не знает. Даже Михаил. Вот ты и отсидишься в тиши, в безопасности.
Тут у меня сердце в пятки ушло.
- Ой, Миша! Неужели могут в острог посадить, или в монахи постричь?
- Это вряд ли. Я все же чародей, боевой, обученный, и в бою уже побывавший. Такими не разбрасываются. Да и мелкая я сошка, что бы постригать. Скорее всего, куда-то зашлют с заданием, в крепость какую-то воеводой, хорошо бы не за Камень. Оттуда сложно выбраться. На отца и Шереметьева надеюсь. Мне уже намекали что они на меня в каком-то сложном деле надежды возлагают. Ну и на Михаила немного тоже надеюсь. Но у него пока на царство не венчается, силы совсем нет, да и потом еще долго не будет. Но надежда на него есть, пока меня другом считает. Теперь понимаешь, почему я не хотел, что бы он знал о свадьбе нашей? Все-таки ты у него первая любовь. Это еще один повод был свадьбу не по обычаям устроить. Приехал бы на Москву, ножкой топнул, ручкой махнул, и привезли бы тебя к нему. А то и того хуже, сейчас узнал бы прямо перед свадьбой, и запретил мне на тебе жениться. И что бы я делал? А так, он прямо свои чувства к тебе не высказывал, брак не предлагал, мы знать ничего не знали. Так что сам виноват в своей робости. Дружба дружбой, но в любви каждый сам за себя! Так что, как смогу, как все уляжется, сразу за тобой приеду. С дороги, если будет оказия, весточку пришлю, что бы не волновалась.
Еще раз поцеловались, и задремали.
Утро быстро настало, казалось, только заснули, и вот, уже рассвело. Миша первый поднялся, и меня растормошил.
- Прости, но пора. Сейчас Аглая опять ворвется, пойдем, друг другу сольем, умоемся и одеваться будем.
Сам только рубаху накинул и порты исподние, все равно раздеваться придется. Умылись, Миша помог косы расчесать. Я их уложила, повойником накрыла. Миша платок подает.
- Как пойдем в избу, голову повяжи. Что бы Михаил не догадался. Лучше бы вообще, косу оставить, но не по обычаю будет. Спросит, скажешь, что от печи волосы дымом пахнут, часто мыть приходиться.
- Да он не поймет ничего!
- Я говорил тебе, не недооценивай Михаила. Веди себя, как будто ничего не было, обычно.
- Ты так его реакции боишься?
- Честно? Боюсь. Знаю его характер, пожалуй, получше, чем его родная мать. Больше скажу, если бы у его отца такой же характер был, то он бы на троне сидел, а не Годунов. И смутного времени бы не настало. Тот прям и упрям, а этот упрям и гибок. Надеюсь только, что жизнь Филарета изменила, и он уроки из своих злоключений извлек, иначе долго Романовым не царствовать. Ладно, не те это разговоры, что муж с женой перед разлукой ведут. Вон, Аглая стучится. Пошли, урок повторишь!
- Миша, а если как в прошлый раз? Ну, доведем тебя?
- Тогда ты Михаила полечишь, потом выйдем и уединимся, благо есть где! Не переживай, Аня.
Бабушка пришла, я все действия повторила, Миша оделся, и все в избу пошли. Отрок уже не спит, полусидит, подушками обложен. Мишу увидел, обрадовался. Попенял, куда пропал. Миша спокойно так объясняет:
- Выздоровел вот, перебрался в баню, там кровать собрали, и спать удобнее, и в избе просторнее.
- А давай я тоже с тобой!
Михаил строгое лицо сделал.
- И не думай! Холодно еще. Если сильно топить, кучу дров изведем, с чем хозяйки останутся? Мне можно через день-два топить, я к холодным ночевкам привычен, часто с отцом и в лесу ночевали, на охоте. Тебе переохлаждаться нельзя. Опять заболеешь. А нас с тобой уже потеряли. До Москвы дошло, что ты пропал. Срочно надо в обратный путь собираться.
Михаил вздохнул:
- Понял!
Тут бабушка приказала ему лечь, и рубашку снять. Только долго он вылежать не мог, сразу худо становилось, воздуха не хватало. Я на стульчике к кровати подсела, бабушка рядом. Миша за стол сел. Я руки на грудь отрока положила, Господи! Сердце пылает, как уголь раскаленный, руки прямо жжет. Бабушка свои руки на мои положила, как будто она лечит, а я просто помогаю.
- Потерпи, государь, - говорит, – Аня мне поможет, силы у нее много, да дар спит, А у меня дар, а силы нет. Вдвоем лечить будем. – И мне шепчет на ухо: - Охлаждай, как я учила!
Начала я жар гасить, постепенно, от края к середине, за два часа погасила пожар, вымоталась вся.
- Пока все, – бабушка сказала, – поешь, отдохнешь, и потом коленями займешься.
Отроку приказала не вставать, а то он уже хотел к столу сесть. Лечение укрепиться должно, так что поел лежа. Я обед в печь поставила вариться и за суставы коленные принялась. Там все легче прошло. Бабушка сердце проверила, кивнула. Все хорошо значит. Отдыхать всем велела. Тут меня отрок и спрашивает, зачем я платком повязалась. Я, как Миша научил, отвечаю, что дымно у печи, волосы все дымом пропахли, не нравится мне это. Вроде поверил. Вышла из избы, сказала, что Гашка грядку вскопала, пора посадить травки пряные, да редис. Миша уже на улице ждал. За избу зашли, нацеловались. Бабушка разогнала.
- Иди, спрашивает!
Пришлось Мише в избу идти. С отроком разговоры разговаривать! К вечеру, как отобедали, староста Федот пришел. Бабушка ему на свадьбе нашей открыла, кто в друзьях у Миши был. Тот аж крякнул. Но поклялся, что расскажет только шестерым проверенным мужикам, что Мишу с Михаилом сопровождать будут. Он сам только до Великого села проводит. Дорогу обсказал, сам на меня косится. Бабушка и приказала строго – настрого о свадьбе нашей никому не говорить, что бы, якобы, до родителей Миши не дошло раньше времени. Сам приедет и доложит, иначе некрасиво выйдет. Так что я пока с бабушкой останусь, мужа ждать. Федот покивал, понял. Пошел отряд готовить. Ну и мы с Мишей в баню пошли. Горько на душе. Всего две ночки и один день у нас остался. И то днем скрываться от царя будущего придется.
Тут меня подозрением как обожгло. Не может быть, что бы у Миши никого до меня не было! Он и собой красавец, и сын княжеский, и умелый в плотской любви слишком. Надо узнать, а то изведусь вся, пока его дожидаюсь. В голову уже ревность стучится: – «А ну, ежели он так быстро согласился меня оставить, что бы со старой зазнобой встретиться»?
Прямо так спрашиваю:
- Миша, хочу перед разлукой одну вещь спросить. А то изведу себя мыслями глупыми. Скажи, там, на Москве, у тебя кто-нибудь был, кого ты забыть не можешь?
Миша усмехнулся горько, и отвечает:
- Конечно, были и есть. Отец, матушка, сестры, братья.
- Миша, не прикидывайся, что не понял. Я не о родных спрашиваю. О девицах возлюбленных.
Михаил вздохнул, лицо потер, и отвечает:
- Ладно, все равно ведь доложат, да еще и приврут. Бабушка тебе правду говорила, что опытен я в делах любовных. Не знаю, правда, откуда узнала. Неужели до Ладоги дошло? Правду говорят, что дурная молва вперед тебя галопом скачет. Были у меня девицы. С пятнадцати лет. Сколько, не знаю, давно счет потерял. Первым соблазнителем на Москве числился.
Я охнула. – Значит, я у тебя не единственная, не первая?
- Нет, ты не первая, ты последняя. Больше никого не будет, клянусь. И не возлюбленные то были, возлюбленная у меня одна, жена. Остальные так, ночь скрасить, иногда спор выиграть с особо недотрогой. Больше одной ночи ни с кем не был. Оттуда и умения. Поэтому и смог в нашу первую ночь боли тебе почти не причинить. Так что мои приключения и тебе пользу принесли.
- Ты мне зубы-то не заговаривай, пользу принесли. Ты скажи, не получиться так, что приеду я на Москву, а у дверей толпа девок с дитятями?!
- Не получиться. Не только бабы секреты знают. Чародеи тоже. Меня мой учитель первым делом обучил заговору на бесплодие. Так что зря твоя бабка тебя зельем поила. Месяц, не меньше, еще действие продлится. Два месяца назад обновил, что бы девок сенных Марфы-Ксении под контролем держать. Ее родня подговаривала от Филарета избавиться, через поляков, одной при Михаиле остаться. Но к чести ее, не согласилась. Как я понял, любит она его. До сих пор любит. О том ему же и доложил.
- Так ты не только Михаила учил, но и шпионил за его родней!
- Да, меня для этого к нему и приставили. По просьбе того же Филарета. Поэтому и бабушке твоей разъяснить не мог. Тебе вот открылся.
- Я никому! Знаешь что? Почему мы до сих пор сидим, как чужие? Раз уж ты такой умелый бабий совратитель, почему мне от этого ничего не перепадает? Обращаешься как с драгоценной тайской вазой!
- Так ты еще не готова, совсем невинная дева…
- Уже не дева и совсем не невинная. Давай, действуй, что бы ночка эта мне всю разлуку помнилась!
- Невинность, она не в естестве, там клочок ткани живой, и все, невинность она в мозгах!
- Ну, так убирай ее из мозгов моих. А то замужем за первым любовником Москвы, а хвастаться нечем!
- Тогда не жалуйся, щадить не буду!
Ну, Миша мне ночку и устроил! Еле встала утром. Всю ночь у него в руках горела не как свечка, как костер огненный. Все мало казалось! Такое точно, нескоро забудется.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги