Дневник между мирами. Книга 1.

КНИГА 1. ЧАСТЬ 1.

«АХ, Я ДЕВЧОНКА, АХ, ХУЛИГАНКА! АХ, Я ДЕВЧОНКА, Я – ПОПАДАНКА!»

Меня зовут Лаари — имя, что в древнем арнумарском наречии означает «Весенняя ночь»: тихая, лунная, полная тайн и проблесков света в предрассветной тьме. Я — пра-пра-пра-внучка в каком-то там, далёком колене Легендарной Королевы Аранума Эрики Тулкониэль, или, как её называют в балладах, Эрики Сильной. Родные — родители, сестры, братья и вся эта бесконечная паутина из родственников в «дцатом» колене — не устают твердить, что я на неё похожа. Не внешне, разумеется: у меня волосы цвета лунного серебра, а глаза — как осенние листья в золотом сиянии, а не те рыжие вихри и зелёный огонь бури. Но по характеру — я такая же упрямая, как корни векового дуба, авантюрная, с душой, что не терпит оков и всегда тянется к запретным горизонтам. Да, я ещё забыла упомянуть: я — самая старшая в семье. И, судя по всему, трон Королевства Аранум неизбежно ляжет на мои плечи. Поэтому поведение наследницы уже столько лет сеет трепетный ужас по всему королевству: мои «невинные» проделки — от заклинаний, что окрашивают городские фонтаны в радугу, до ночных вылазок в запретные леса — стали легендами, которые рассказывают шепотом у каминов, с лёгкой дрожью в голосе.

Не хочу я быть королевой! Не хочу, и точка! Мне и так хорошо без этой короны — без интриг за троном, без фальшивых улыбок на приёмах и решений, от которых рушатся целые империи. Уж лучше пусть мой следующий по старшинству брат Арээла — «Золотой ястреб», с его острым, как клинок, умом стратега и дипломата — надевает эту ношу. У него обязательно получится: он умеет балансировать на острие ножа, между арнумарскими традициями и человеческими страстями, не теряя равновесия. А я уж как-нибудь обойдусь без всего этого — с книгами, звёздами и ветром в волосах.

Мой отец, нынешний правитель Королевства Аранум — король Фириат, «Темный огонь» (и это имя поистине отражает его сущность: в гневе он пылает, как вулкан, спалённый древними проклятиями, — один его взгляд может опалить душу), в очередной раз не выдержал. После моей крайне удачной проделки в столичной Школе магии — Primus litterarum magus, где я «случайно» оживила статую дракона, и та, ревя пламенем, устроила хаос на уроке алхимии, разметав колбы и испепелив мантии недолгих учеников, — батюшка осерчал. Помянув всех сущностей нижних миров — от теневых духов до забытых богов хаоса, — он всё-таки подверг меня «суровому наказанию»: изучению истории нашего Королевства. Бррр! Не люблю историю — такая скука, пыльные свитки и бесконечные даты! Хотя в детстве я очень увлекалась старинными легендами: пряталась под одеялом с фонариком и жадно слушала кормилицу, рассказывающую сказания о героях и проклятиях.

Итак, в очередной раз, после этой крайне удачной проделки, отец решил, что пора меня направить на путь истинный. Он проводил меня в свою тайную личную библиотеку — укромное святилище в сердце дворца: высокие своды, усыпанные паутиной веков, полки из чёрного дуба, где тома шептали заклинаниями и хранили эхо забытых эпох, воздух, тяжёлый от аромата пергамента, ладана и пыли. Подойдя к стене, скрытой гобеленом с изображением древнего сражения, он коснулся рун — и панель отъехала, открывая небольшой хрустальный ящик, переливающийся внутренним светом, словно живое сердце. В нём хранились наши главные святыни: «Дневник Легендарной Королевы» — несколько довольно древних рукописных тетрадей со «скучным содержанием». Хотя я их никогда не читала, но вот брат после прочтения сего опуса предков как-то уж очень мрачно выглядел — бродил по дворцу неделями, не спал ночами и бормотал что-то о «проклятой крови».

— Читай, Лаари, читай! — произнёс отец, его голос, обычно твёрдый, как королевский эдикт, сейчас дрожал от волнения. Он кивнул на портрет рыжеволосой девушки, висевший над столом: живое изображение, где зелёные глаза горели дерзким огнём, а лукавая полуухмылка таила вызов. — Эти Дневники опишут тебе становление нашего Королевства. Говорят, ты очень похожа на неё — на Королеву Эрику Леию Тулкониэль. Так вот, она тоже очень не хотела быть королевой Аранума. Мало того, она этому яростно сопротивлялась.

Я удивлённо посмотрела на отца — слова его эхом отозвались в душе, пробудив любопытство, — а он продолжал говорить, не отрывая взгляда от портрета, словно видел там отражение собственной молодости.

— Она была очень обычной женщиной: простой, скромной и отнюдь не арнумарской красавицей, той, что ослепляет с первого взгляда. Но ведь стала Королевой — да ещё какой! — Правитель вдруг резко развернулся ко мне, глаза его вспыхнули тёмным огнём. — Ага, ты удивлена! Мало того, она стала Императрицей! Оригинал истории и её официальная версия всегда сильно отличаются, дочь моя. Прочтёшь это — и поймёшь многое. И может, Великий Творец ниспошлёт на тебя хоть какое-то просветление!

На этом отец, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел прочь из библиотеки, оставив дверь приоткрытой — шорох его шагов затих в коридоре, а я осталась наедине с пылью веков и тяжестью наследия.

А я взяла первую тетрадь, забралась с ногами в массивное кресло напротив стола — обитое бархатом, с подлокотниками в форме листьев древнего дуба, — и открыла Дневник. Странная тетрадь: переплёт из неизвестного материала, гладкого, как шелк паутины, и страницы из не менее загадочной белоснежной бумаги, что не желтела со временем и казалась почти живой. Что это за колдовство такое? Руны? Или дар из-за Грани Миров? На обложке, выцветшими, но чёткими буквами, начиналось: «И чтобы помнить о каждом из вас, мои верные и мои вечные, я буду вести этот Дневник...»

Внутри, между страницами первой тетради, лежали два листа бумаги — зачарованные, пульсирующие лёгким магическим теплом, будто чьи-то личные записки, сохранённые на память о былых тенях. Я взяла их в руки — они зашелестели, как осенние листья, — и принялась за чтение, чувствуя, как сердце ускоряет ритм: это были голоса из прошлого, эхо тех, кто стоял у истоков нашей судьбы.

«Равэон, регент Королевства, Советник Лотиона Руадхри, Советник его наследника Аланэтона Лотиона Руадхри об Эрике Леие Тулкониэль»

«Главная особенность этой женщины состояла именно в том, что всем своим видом — жестами, глазами, а иногда и словами — она демонстрировала неуверенность и неспособность к решительным действиям. С виду она была скромной, застенчивой, нерешительной женщиной. Но на деле, заставив сбросить эту маску, мы получили королеву, развившую в себе жёсткую, мощную, фантастическую волю — вполне адекватную реальной обстановке правительницу. Мы увидели её внутреннюю силу: силу, что берёт за горло само время, если того требует жизнь. Это была сильная, искушённая в политике женщина с холодным, трезвым и ясным умом, способная править миром. Женщина, способная пожертвовать смертью и посмертием ради благополучия своих подданных. Красота её не поражала с первого взгляда. Зато общение с ней, отличавшееся редким обаянием, логическим мышлением и природным оптимизмом, накрепко врезалось в душу — и потому красота её черт, жестов, голоса, походки завораживала и привлекала. Так выглядела истинная королева Аранума — Эрика Тулкониэль, Эрика Сильная, моя единственная возлюбленная».

Хмм, похоже, Советник Равэон положил глаз на мою пра-пра-пра- и так далее-бабку. Видимо, в ней было что-то необычное — та искра, что притягивает, как магнит, даже через века...

«Лотион ноэ Руадхри, барон, регент Королевства, Советник и отец наследника Аланэтона Лотиона Руадхри об Эрике Леие Тулкониэль (её первый супруг)»

«Глубина и тонкость её переживаний скрывались за грубыми манерами, шокирующим поведением, молодёжной речью и эпатажем. На первый взгляд могло показаться, что ей присуще то, что приписывают обычным женщинам: умелое участие в интригах, любовь к деньгам, украшениям, модной одежде — всё то, что считается женской сутью. На деле же за этой маской таился трезвый расчёт и здравое мышление, глубокое знание людей, острый и наблюдательный взгляд. Ко всему прочему, Рика обладала безупречным чувством прекрасного и изысканным вкусом. Моя баронесса была красива неуловимой красотой: мягкие черты лица, лёгкая, свободная походка, прямая осанка. И, тем не менее, в её лёгкой поступи чувствовалась поступь будущей правительницы — той, что своей несокрушимой волей обретёт власть над собой, людьми, над самой судьбой. Перед лицом настоящей опасности, когда надежда казалось, что потеряна навсегда, она проявила полное самообладание и спокойное мужество, тем самым спасла нас всех от участи, ужаснее которой не могли придумать даже Великие боги. Такова была мать моего сына и мой истинный друг — королева Эрика».

Я оторвалась от чтения и посмотрела на истинный портрет пра-в-энной степени-бабки Королевы Эрики, висевший над столом отца. Говорят, его рисовал сам легендарный Архимаг Равэон — тот, что ушёл вслед за Королевой за Грань, с кистью в руках и любовью в сердце. Я много слышала об этом портрете в детстве, но он считался утраченным — миф, скитавшийся в сказках. А тут оказывается, мой отец его припрятал зачем-то, в этой пыльной тайне. На холсте — молодая девушка: чёрный корсет облегает её тело, как доспехи воительницы; на шее цепочка с серебряным крестом, усыпанным рубинами цвета крови; темно-рыжие, слегка волнистые волосы ниспадают на плечи; зелёные глаза горят хитрым, дерзким огнём; на лице — лёгкая, лукавая полуухмылка, полная вызова судьбе.

Я вспомнила истории о Королеве и об её любви — той запретной, многогранной паутине, что опутала поколения. Супруг и регент её сына — Лотион, предначертанный возлюбленный — Архимаг Равэон, и тот, единственный, истинный, наперекор предначертанию и судьбе — Советник Вэон.

«А ведь их было двое: предначертанный возлюбленный — Архимаг Равэон, — словно услышала я голос своей кормилицы, рассказывавшей мне в детстве старинные легенды у камина, с дрожью в ладонях. — И единственный, кого она безумно любила, её Советник... Вэон...»

- Невинная девушка и верная жена, страстная наложница и яростная мстительница, нежная любовница и жёстокая воительница, скромная монашка и безжалостная наёмница, «ушедшая за Грань», чтобы вернуться обратно и отомстить ещё раз, и истинная Правительница нашего королевства, — так описал мне отец этот портрет очень давно, когда я была девочкой-подростком, грезившей романтическими приключениями и жадно поглощавшей древние легенды Королевства.

Этот портрет над столом правителя Фириата, моего отца, сильно разнится с привычными изображениями Королевы Эрики Лейи в портретной галерее дворца: там — кроткая женщина в пурпурном платье, с короной на голове и игрушечным мечом под локтем, как королева-при-короле, кукла из фарфора. Игрушка таинственного Кукольника, о коварстве и жестокости которого до сих пор ходят страшные легенды — шепотом в коридорах, чтобы не призвать тени. Но с портрета в тайной библиотеке смотрит обычная девушка — живая, настоящая, просто ставшая для потомков Великой Королевой, бросив вызов самой судьбе.

Но, кажется, я отвлеклась от чтения... Я перелистнула страницу, и передо мной раскрылась короткие надписи на первом листе Дневника Королевы.

Мои имена:

В моём мире я предпочитала отзываться на имя Аля. 

Здесь сначала люди станут звать меня — Леиа. 

Арнумарские благородные воины нарекли меня именем Тулкониэль, что значит «сильная». 

И здесь же я обрела новое истинное имя — Эрика.

Мои привычки:

У меня есть ненавязчивая привычка вести дневник и записывать туда исторические события местного масштаба — и все при моём царственном участии в них. Ибо, с некоторых пор, в результате стресса, у меня бывают провалы в памяти на самом интересном месте. Поэтому я таскаю с собой этот большой ежедневник повсюду. И пишу туда весь бред, со мной происходящий. А ещё люблю влипать в разные интересные истории — в этом я, пожалуй, превзойду всех. Поэтому я буду вести этот Дневник: чтобы не потерять нить, чтобы помнить, чтобы выжить в вихре, что зовётся судьбой.

Глава 1. "Доконай меня окончательно и выиграй мобильник!"

Слово не воробей! Вылетит неосторожное — вернётся трехэтажное! 

(Народная мудрость)

Господи... Дорогой боженька... ну как же голова-то болит! Не болит — она ревет, пульсирует, словно внутри черепа устроили оркестр из кузнецов с молотами, бьющими по наковальне. Откуда эти вопли? Драную кошку, что ли, асфальтовым катком раскатывают? А рядом ещё и бритвой по стеклу водят — раз за разом, для придания процессу особой «музыкальности»: скрежет, визг, эхо, что отдаётся в висках, как удар тока. Прям какой-то конкурс: «Доконай меня окончательно и выиграй мобильник!» Мля... (Это первое, что мне в голову пришло, когда я очнулась — или, вернее, попыталась вынырнуть из забытья, — а потом мир снова закружился вихрем боли, и я упала в спасительную тьму).

В общем и целом, во второй раз пробуждение прошло помягче — без немедленного обвала в бездну. Но визг не унимался: он накатывал волнами, пронизывая тело, как иглы, и, похоже, у меня в этот момент запускался «круговорот похмелья в природе»: пьянка — головняк — сушняк, вечный цикл, что высасывает силы, словно вампир. Третья фаза состояния ещё не наступила, но это ненадолго — тело уже ныло от жажды, предвещая неизбежное. А визг-то откуда? И сколько можно терпеть? Я ещё, наивная, думала, что самое страшное — это когда гламурные блондинки на распродаже шмоток что-то не поделили: их визги были тогда, как сирены в ушах, режущие нервы. По-моему, хуже того ничего не было. До этого момента. Да пристрелите же кого-нибудь этого страдальца — или страдалицу? — наконец! Кто ж так божью тварь мучает? Жалость к неизвестному бедолаге смешалась с моим собственным отчаянием: я корчилась в этой полутьме, пытаясь собрать мысли в клубок, но они ускользали, как песок сквозь пальцы.

Так, пора определить свою ориентацию — в пространстве, разумеется, без всяких подтекстов. Где это я, мать вашу, и какого чёрта у меня такой «головняк»? Нет, я, конечно, люблю выпить — и на Новый год это святое дело, праздник, когда мир искрится шампанским и фейерверками. Но, во-первых, Новый год я праздную исключительно в семейном кругу: это наша традиция, у камина с родными, с ароматом мандаринов и смехом под «Иронию судьбы». А во-вторых, в семейном кругу я никогда не нажираюсь до потери пульса. Дома я — «овечка невинная»: нигде, ни с кем, никак, ни разу — и даже пробки от шампанского не понюхаю, и то с опущенными очами, как пай-девочка из старых фильмов. Это раз.

Два. В глазах больше не двоится, боль утихает, превращаясь в терпимую пульсацию — как после удара, но без тошноты. Значит, пора реконструировать предшествующие события: шаг за шагом, как в полицейском протоколе, без фантазий. Я еду... Я еду к закадычной подруге с подарками: Новый год на носу, а там соберутся все наши «присердечные и закадычные» — компания, где воспоминания теплее вина, а смех не смолкает до утра. И я еду по автомобильной развязке в коммерческом автобусе —стареньком, скрипящем на поворотах, с запахом мокрых сидений из кожезама и выхлопа бензина. Вспышка — ослепительная, как молния в ночи, — «головняк» — отруб — снова «головняк»... Значит, не «похмелье», а жаль — оно хотя бы знакомо и предсказуемо. Нет, это авария. Или с развязки мы летели гордо, почти как орлы, в свободном падении? Или несчастная развязка наконец-то рухнула, не выдержав всех тягот жизни — пробок, дождей, перегрузок и зимнего льда? Но если бы мы «орлами» планировали, то вокруг был бы вечерний сумрак, относительно светло от фонарей и фар, и народ по меньшей мере стонал от травм, а то и кричал о помощи, привлекая сирены спасателей.

А тут — этот бесконечный визг... И людей не слышно: ни стонов, ни окриков, ни гула толпы. Только эхо в ушах, как в пустой пещере. И, в принципе, можно отметить, что свет исходит только от огня: он пляшет вокруг меня, лижет тени жадными языками, отбрасывая жуткие блики на обломки. Это значит только одно: развязка рухнула, автобус раздавило в лепёшку, а меня выкинуло — я ведь стояла у двери, ближе всех к краю ада. Все остальные... Часть, наверное, умерли трагично, под тоннами бетона; часть в глубоком отрубе от ранений, борются за каждый вдох. А я — «чудо природы», меньше всех пострадала: отделалась ушибами, царапинами и этим проклятым визгом. И визг этот, выходит, — работающая техника где-то неподалёку: нас уже выкапывают из-под завалов, спасатели с гидравлическими ножницами, фонарями и рациями. Это хорошо... Тогда надо всего лишь податься к ближайшему «выходу на волю». И кажется, даже «свет в конце тоннеля» маячит впереди — слабый, но манящий, как обещание жизни.

Что ж, поползла я в сторону этого света — потихонечку, полегонечку, на локтях и коленях, сквозь грязь и обломки, что царапали кожу, как когти. Со страстным намерением осчастливить команду спасателей своим «безвременным счастливым воскрешением»: представьте их лица — перепачканная, но живая! Новый год с подружками, похоже, накрылся медным тазом — да и праздники тоже. Придётся на больничный угомониться: гипс, уколы, сочувственные взгляды от коллег... Блин, какая досада — вместо фейерверков и тостов, анализы и компрессы.

Ползя по этой грязи — сырой, липкой, пропитанной запахом горелого металла и бетона — навстречу пятну света, что маячило где-то впереди, словно спасительный маяк, я решила немного оценить обстановку: систематизировать хаос в голове, чтобы не сойти с ума от адреналина и боли. Нужно было держаться за факты, как за якорь в шторм.

1. Вокруг как-то сыро — это странно для зимы, когда снег хрустит под ногами, но если здесь бушевал пожар после аварии, то это объяснимо: снег растаял от жара, превратившись в эту вязкую жижу, что пропитывает одежду и чавкает под ладонями. Логично, хоть и мерзко.

2. Аромат окружающей «природы» так же далёк от роз, как я от борьбы сумо: вонь горелого пластика, металла, пыли — и чего-то гнилостного, что щиплет ноздри, как уксус, смешанный с серой. Не городской смог, но и не свежий воздух — скорее, как в заброшенной стройке, где всё тлеет после взрыва. Это настораживает: где же сирены, гул машин, голоса спасателей? Может, я глубже, чем думала, — под слоем обломков, в кармане завала, где звук глохнет?

3. Причинённый мне ущерб: пора взять себя в руки и провести инвентаризацию — как в той игре на выживание, где каждая мелочь решает, утонешь ли ты в хаосе или выплывешь. А) сумка разновидности «дамская», подвид «особо вместительная — полтонны всякой фигни и косметичка», одна штука — на месте, болтается на плече, как верный, хоть и тяжёлый спутник, набитый подарками для подруг и мелкими радостями жизни. Облегчение накатило волной: без неё я бы точно свихнулась — там ключи, телефон (если чудом не разбит), и те чёртовы свечи ароматические, что я тащила на праздник; Б) шубка норковая, чёрная, одна штука — на месте, хоть и в грязи, пропитанной сажей и водой, но целая, не порвана: мех всё ещё мягкий, хоть и слипшийся комками. Странно, но она смягчила падение — или это инстинкт подсказывает?; В) моё «самое ценное и дорогое», без чего «петлю на шею, яду в зубы и пулю в лоб» — это мои очки «стильные для особо слепых», одна штука... На месте! Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Мир мгновенно обрёл резкость: размытые контуры обломков превратились во что-то похожее на острые края бетона и арматуры, а свет в конце — в неровную щель, манящую, как дверь в свободу. Без них я бы ползла вслепую, спотыкаясь о каждый выступ; Г) обувь и остальная одежда — я лихорадочно ощупала себя на предмет безвременной кончины хотя бы одного элемента гардероба, пальцы дрожали от холода и адреналина: сапоги на каблуках (идиотка, на чём я здесь ползу?!) не слетели, хоть и в грязи по щиколотку; джинсы целы, только пара дыр от осколков; свитер под шубой вроде не порван. Тело ноет — синяки, царапины, плечо ноет, как после вывиха, — но кости целы, внутренности тоже вроде на месте. Чудо, чистое чудо. Если это конец, то, хотя бы не в рванье, как нищенка.

4. Так, а это что за пузырек я тут нащупала? В руке у меня оказалась небольшая склянка — стеклянная, с пробкой, — с какой-то дурнопахнущей жидкостью. Господь милосердный, воняет-то как! Зараза... Как столетний мертвяк вылез из могилы и решил обнять меня своими объятиями: резкий, едкий запах аммиака, смешанный с чем-то химическим, от которого слёзы наворачиваются на глаза. Нашатырь, наверное, из аптечки автобуса — водители всегда таскают такие на случай обмороков. Ладно, беру его с собой: пригодится, если сознание опять поплывёт, как в тумане, и мир закружится в кошмаре. Крепко сжимаю в кулаке — холодное стекло успокаивает, как талисман, — и ползу себе тихонько далее, на встречу к живым людям. Каждый толчок вперёд — это победа: земля под ладонями теплеет, воздух становится гуще, а визг... Визг затихает? Нет, он меняется — становится ближе, реальнее, но я отгоняю мысли. Главное — свет, свет в конце, и голоса спасателей, что вот-вот раздадутся: «Эй, есть там кто живой?»

Короче, «первая часть Марлезонского балета» завершилась моим триумфом — или, по крайней мере, выживанием: я всё-таки выползла из-под обрушившейся автомобильной развязки, протиснувшись сквозь узкую щель, где бетон скрипел, как зубы гиганта. Лёгкие горели от пыли, ноги онемели от напряжения, но я все же вылезла наружу — на свежий воздух, или то, что от него осталось. Зрелище перепачканной девушки в норковой шубе, вынырнувшей из завала, как феникс из пепла, — ещё то шоу, достойное цирка или новостных заголовков: «Молодая женщина чудом выбралась из ада на развязке».

Я брезгливо принялась стряхивать грязь с перчаток и шубы — комья сырой земли посыпались, как снег в апреле, оставляя на мехе тёмные разводы, — а потом, опираясь на локоть, осмотрелась вокруг. И мир... Мир в моих глазах перевернулся. Пейзаж-то далёк от городского: ни высоток с мигающими окнами, ни гула машин, ни сирен скорой и полиции, что должны были бы тут выть, как стая волков. Вместо асфальта и бетона — горы: зубчатые пики, укутанные снегом, с хвойными лесами у подножия, где сосны стоят стражами, шепча в ветре. Небо над головой — не ночное, густое от дыма и огней, а утреннее, бледно-розовое, с первыми лучами солнца, что золотят вершины. Вокруг — тишина, нарушаемая только эхом далёкого ветра и... тем самым визгом, что теперь казался не механическим, а живым. Галлюцинации! Чистой воды бредовый сон, порождённый сотрясением и стрессом. Нервное, наверное, — от волнения перед праздником: Новый год, подарки, подруги... Мозг решил поиграть в видеоигру, чтобы отвлечь от боли. Ладно, скоро проснусь — в больнице, с капельницей и улыбающимся врачом.

Опять раздался дикий визг. Мать моя женщина! Я смотрела на тварь перед собой — и мир замер, сердце ухнуло в пятки. Это была самая мерзейшая образина из всех, что я когда-либо видела в этой жизни — или, по крайней мере, в своих самых жутких снах. Кожа серая, покрытая язвами и струпьями, словно обожжённая кислотой; морда вытянутая, как у гигантской крысы, но с клыками волчьими, острыми, как бритвы; глаза — красные, злобные, горящие голодным огнём, без зрачков, только безумие и ярость. А рот — раззявлен в вопле, что и был тем самым визгом: пронзительным, раздирающим душу, как нож по стеклу, но теперь близко, лично, от него вибрирует воздух. Так вот почему «головняк» по всему моему многострадальному мозгу — это не авария, а кошмар, что ожил! Адреналин хлестнул, как пощёчина: страх смешался с яростью, тело напряглось, как пружина.

- Гадина, блин, мерзопакость облезлая! — вырвалось у меня хрипло, инстинкт взял верх над рассудком, и я, не раздумывая, швырнула в неё «вонючку» — склянку с этой зловонной дрянью, целя в пасть.

Дикий вопль сорвался с моих губ: - Сдохни, сука страшная!

Склянка разбилась о клыки с хлопком — и тварь взорвалась: разорвалась на куски во вспышке зелёного пламени, яркого, как фейерверк, разбрызгивая чёрную, вязкую слизь, что шипела на земле, как кислота. Вонь ударила в ноздри — смертью, гнилью, словно сотня столетних мертвяков, вырвавшихся из преисподней. Жаль, нашатырь этот уже безвозвратно утрачен — но миссия выполнена: тварь уничтожена, визг смолк, эхо затихает в горах. «Герои магии и меча» местного масштаба...

Ага, а вон и подмога прется — трое фигур в плащах, усеянных рунами, с мечами на поясах и посохами, искрящимися магией, вынырнули из-за ближайших скал, бежали с оружием наперевес. Поздно, дорогие мои, поздно... Я тут «и ковбой, и герой», одна справилась, без спецэффектов.

Хмм... Странные они какие-то: доспехи с гравировкой, лица в капюшонах — бородатые, суровые, словно из фэнтезийного фильма или ролевой игры. Один даже посохом машет, выкрикивая что-то на неизвестном языке... Кажется, я опять отрубаюсь: мир плывёт, края зрения темнеют, ноги подкашиваются. И, кажется, скоро мне потребуется помощь специалистов по психическому здоровью — не невролога, а психиатра с хорошими таблетками. Новый год, блин... Галлюцинации от сотрясения, или я правда в другом мире? Только бы проснуться...