Дневник обманутой жены

6:23 утра. Вторник.

Знаешь, какое оно, счастье? Оно пахнет дрожжами, корицей и чуть-чуть — мужским потом. Оно теплое, чуть хрустит по краям и оставляет на пальцах липкие сладкие крошки, которые так приятно слизывать, пока никто не видит.

Я сижу на кухне. За окном наш двор — с качелями, на которых мы с Сашей когда-то качались допоздна, с той самой скамейкой, где он сделал мне предложение (пьяные подростки нацарапали на ней потом «Лена + Дима = love», но я все равно каждый раз улыбаюсь, когда прохожу мимо). Сейчас там серо, ноябрь вцепился мерзкими пальцами в последние листья, и фонарь мигает — третью неделю мигает, управляющая компания обещает починить «на той неделе» уже месяц.

Но мне не холодно. Потому что на столе передо мной лежит бумажный пакет. Обычный такой крафтовый пакет, знаешь, из которых сейчас модно пить кофе? Только на нем логотип — веселая булочка в очках и надпись «Свежая булка». Пекарня моего мужа.

Внутри — круассаны. Два штуки. Еще теплые. Я разворачиваю один и зажмуриваюсь. Этот запах... Господи, как же я его люблю. Не круассан, конечно, хотя его тоже. А то, что этот круассан — это он. Саша. Его руки, его утро, его забота.

К нему приклеена маленькая записка на желтом стикере, знаешь, из таких дешевых блоков, которые продаются в любом канцелярском по сто штук. Саша пишет всегда печатными буквами, потому что его нормальный почерк может расшифровать только фармацевт, да и то под угрозой пистолета. «Моим зайцам. Сладкого утра».

Я прижимаю записку к губам. Глупо, да? Тридцать лет бабе, мать двоих детей, а она обнимается с бумажками. Но дневник, ты поймешь. Ты для того и нужен, чтобы я могла писать тут все свои глупости без страха, что надо мной посмеются.

В детской начинается возня. Сначала один скрип кровати, потом второй, потом синхронный топот маленьких ног по коридору. Я внутренне собираюсь в пружину, как перед прыжком в ледяную воду. Дверь распахивается, и в нее влетают два урагана в пижамах с мишками.

— Мама! Мама! Мама!!!

— Коля, не ори, я первая хочу маму!

— Нет я!

— Мама, Коля меня толкнул!

— Она врушка! Я не толкал, я обнимал!

Катя уже влезла ко мне на колени, вцепившись в круассан, который я даже не успела спрятать. Коля дергает меня за рукав халата, пытаясь стянуть меня на пол, чтобы я была в его распоряжении.

— Так, стоп! — я включаю режим «мама-полицейский». — Руки в стороны. Дышим. Кто первый скажет «доброе утро» без драки, тот получит самый сладкий кусочек.

Работает безотказно. Тьфу-тьфу.

— Доброе утро, мамочка любимая! — выпаливает Катя, стрельнув глазами в брата.

— Я тоже! Я тоже доброе! Самое доброе! — Коля пытается перекричать сестру.

Я чмокаю обоих в макушки. Пахнут детским шампунем и сном. И счастьем. Абсолютным, концентрированным счастьем, которое не купишь ни за какие деньги.

— Папа ушел? — спрашивает Коля, оглядывая кухню в поисках отца.

— Ушел, солнышко. Папа работает, чтобы у нас были вкусные круассаны.

— А почему он нас не поцеловал?

— Потому что вы спали как сурки, — я щелкаю Колю по носу. — И храпели так, что у соседей люстра качалась.

— Я не храплю! — возмущается Коля.

— А я храплю, — гордо заявляет Катя. — Как папа. Мне мама говорила.

Я смеюсь. Господи, как же я люблю это утро. Этот хаос, эти липкие пальцы, этот разлитый сок, который я потом буду вытирать, эти крошки по всему столу. Это и есть моя жизнь. И я ее обожаю.

9:45 утра.

Дети в саду. Коля, как всегда, ревел, потому что не хотел надевать шапку, а Катя потребовала, чтобы я заплела ей «такие же косы, как у принцессы Ясмин», хотя у Кати волосы тонкие и лезут во все стороны, и коса получается мышиный хвостик. Но она довольна. Значит, я молодец.

Дома тихо. Только стиральная машинка гудит на втором круге (Коля умудрился испачкать куртку за те два часа, что мы были дома утром, как — науке неизвестно). Я наливаю себе вторую чашку кофе. Уже холодного. Но допиваю. Потому что это мой кофе, мое время, мои пять минут, пока я не начала уборку, готовку, глажку и прочие радости домохозяйки.

Саша звонит.

— Привет, красавица моя, — голос у него бодрый, несмотря на то, что он на ногах с четырех утра. — Доехали?

— Ага. Коля опять шапку снимал, я ему скандал устроила при всех, позорище.

— Он в бабушку, — смеется Саша. — Моя мама тоже ненавидела шапки. Говорила, что голова не мерзнет, мерзнут мозги, а у нее мозгов нет, чтоб их морозить.

— Цитата не из лучших, знаешь ли, — фыркаю я. — Ты когда придешь?

— Сегодня пораньше постараюсь. Заказ крупный надо отгрузить, потом отчетность за месяц... Сама знаешь, конец месяца — конец света.

— Знаю, — вздыхаю я. — Я соскучилась.

— Я тоже, малыш. Кстати, ты Алинку видела? Ну, продавщицу новую?

Мышь под сердцем, о которой я еще не знала, что она там завелась, первый раз шевельнулась. Я нахмурилась.

— Нет. А что?

— Да ничего, просто спросил. Работает хорошо, ответственная. Приятно, когда человек заинтересован в деле, а не просто отсиживает смену.

— Угу, — говорю я. — А она... красивая?

— Кто? Алинка? — Саша удивлен, я слышу. — Ну... симпатичная. Молодая. А что?

— Да нет, ничего. Просто спросила.

Повисает пауза. Странная какая-то.

— Свет, ты ревнуешь, что ли? — голос у него становится веселым, дразнящим. — Ты серьезно?

— Не ревную я. Ладно, иди работай. Люблю тебя.

— И я тебя. Целую. Вечером поговорим.

Кладёт трубку. А я сижу и смотрю в одну точку. Алинка. Симпатичная. Молодая. Он сказал это так легко, так небрежно. Наверное, я правда ревнивая дура. Домохозяйки же все такие — сидят в четырех стенах, мозги высыхают, начинают мужа контролировать, искать врагов там, где их нет.

Я встаю, решительно выливаю холодный кофе в раковину. Надо брать себя в руки. У меня уборка. Потом надо забежать в магаз, потом забрать детей, потом кружок рисования у Кати, потом Колин логопед. Некогда мне придумывать всякие глупости.

15:30 дня.

Я стою в очереди в супермаркете с тележкой, доверху забитой пакетами молока, макаронами и очередной пачкой подгузников для Коли (он у нас еще иногда ночью просыпается, недолеченный цистит был, теперь осторожничаем). Передо мной какая-то женщина долго выбирает сосиски, читает состав, морщится, откладывает, берет другие. Люди за спиной вздыхают, переминаются с ноги на ногу. Я смотрю в ленту, и вдруг...

Чек.

Под стеклом на кассе лежит забытый кем-то чек. Маленький такой рулончик бумаги. Я смотрю на него и почему-то не могу отвести взгляд. Ювелирный магазин. «Кристалл». Серебряная подвеска с гранатом. 5000 рублей. Дата — вторник. Прошлый вторник.

Прошлый вторник, когда у Коли была температура 38.5, и я вызывала скорую, потому что жаропонижающее не сбивало, и я рыдала в трубку маме, что боюсь менингита. Прошлый вторник, когда Саша написал: «Задержусь на работе, отгрузка, потом отчетность, ложись, не жди, я у мамы переночую, чтоб вас не разбудить».

Я смотрю на этот чек и чувствую, как мир вокруг становится ватным. Женщина с сосисками наконец выбрала, очередь движется, меня толкают тележкой сзади, говорят «простите, девушка, вы проезжаете?», а я стою как вкопанная.

— Девушка! — кассирша кричит на меня уже не в первый раз. — Девушка, вы будете оплачивать или освободите очередь?

Я оплачиваю. Руки трясутся так, что карта два раза выпадает из рук. Пакеты я собираю как в тумане. Выхожу из магазина, сажусь на лавочку и смотрю в одну точку.

5000 рублей. Подвеска с гранатом. Кому?

Маме? Нет. У мамы день рождения в марте, и она терпеть не может серебро, только золото. Моей сестре? У сестры аллергия на недрагоценные металлы, у нее даже сережки только из хирургической стали. Мне?

Я смотрю на свою шею. На мне его подарок — тонкая золотая цепочка с кулоном-ангелом, подаренная на рождение близнецов. Я ношу ее не снимая.

Значит, не мне.

Я открываю телефон. Листаю ленту, сама не понимая зачем. И вижу фото. Вчера Алина выложила сторис — она в пекарне, в форменном фартуке, смеется, поправляет волосы. А на шее у нее — тонкая серебряная цепочка. И я вглядываюсь, приближаю, пиксели расползаются, но мне кажется, или там, у ворота, поблескивает красное?

Гранатовое.

Я закрываю телефон. Кладу его в карман. Достаю. Снова открываю. Снова смотрю.

— Света, ты дура, — шепчу я себе под нос. — Ты просто дура. Мерещится тебе всякое. Он тебя любит. У вас дети. У него пекарня. Ты просто сидишь дома, у тебя крыша едет.

Но чек. Этот проклятый чек. Я видела его так ясно. Название магазина. Дата. Сумма. И гранат. Красный камень. Под цвет губ, наверное. Под цвет ее молодости.

Я встаю и иду к машине. Надо забирать детей. Надо варить ужин. Надо жить дальше. А внутри, в груди, там, где обычно тепло и спокойно, теперь скребется маленькая мышь с острыми зубками. И ей, кажется, очень нравится точить дыру в моем сердце.

23:15 вечера.

Саша пришел полчаса назад. Уставший, пахнет хлебом, мукой и... мятой. Жвачкой мятной. А он никогда не жует жвачку. Говорит, от нее изжога. Я спросила:

— Ты жвачку жуешь, что ли?

Он удивился:

— Нет. А что?

— Пахнет мятой.

— Это мыло в пекарне новое, жидкое, с мятой. Руки моешь — потом пахнет.

Мыло. Конечно. Мыло.

Мы лежим в кровати. Он уже почти спит, дыхание ровное, глубокое. А я смотрю в потолок и считаю трещинки. Надо будет сказать ему, чтобы заделал. Давно собирались ремонт в спальне сделать.

Я поворачиваюсь к нему, обнимаю, прижимаюсь к спине. Так знакомо. Так тепло. Так надежно. Он мой муж. Отец моих детей. Человек, который клялся мне в любви перед алтарем и сотней гостей.

На тумбочке у него вибрирует телефон. Без звука, на вибрации. Я смотрю на экран. Уведомление из мессенджера. Сообщение от «А.П.».

«Сашенька, спасибо за сегодняшний вечер. Так давно не смеялась. Целую тебя. Спокойной ночи»

Экран гаснет. В комнате темно. Только фонарь за окном мигает, мигает, как будто подмигивает. Или предупреждает.

Я лежу не дыша. Мышь под сердцем вцепилась зубами в какую-то жилку и тянет, тянет, тянет. А я не знаю, что делать. Разбудить его? Устроить скандал? Закричать? Или сделать вид, что ничего не видела? Притвориться, что это опять мое больное воображение, мозги домохозяйки, которые высохли до размеров горошины?

Я выбираю третье. Лежу тихо. Слушаю его дыхание. Считаю до ста. Потом до тысячи. Потом просто смотрю в темноту и понимаю: сегодня ночью что-то кончилось. Я еще не знаю что. Может быть, доверие. Может быть, любовь. А может, просто иллюзия, что моя жизнь — это тот самый теплый круассан с утра.

Но одно я знаю точно. С этого момента все будет по-другому.

Дневник, мне страшно. Но еще больше мне интересно: сколько еще таких «мыльных» историй он мне расскажет?