Дневник писателя. Мой путь в литературу

Пишу не чью-нибудь судьбу,

Свою от точки и до точки,

Пускай я буду в каждой строчке

Подвластен вашему суду…

И все же кто-нибудь поймет,

Где грохот времени, где проза,

Где боль, где страсть, где просто поза,

А где свобода и полет!

Станислав Куняев

Моя тропинка

В детстве я считал, что живых писателей нет — они либо на дуэлях погибли, либо покончили с собой, — и я буду единственным живым русским писателем. Бывает, когда в веселом застолье я говорю об этом новым знакомым и добавляю, что окончил школу при керосиновой лампе, что впервые в город попал, увидел двухэтажный дом и телевизор в семнадцать лет, все считают, что родился я в глухомани, в тайге. Нет, родился я в центре России, в Тамбовской области, через четыре года после окончания войны.

Не помню, с каких лет я стал видеть себя писателем, не понимаю, почему, как и откуда ко мне, сыну неграмотных крестьян, — мать совершенно не может читать и писать, а отец окончил два класса, — откуда ко мне пришла мечта о литературной славе. Совершенно не помню и не понимаю. Помню только: был уверен, что лет в двадцать буду знаменит на весь мир. Начал я писать не рассказ, не повесть и даже не роман, а трехтомную эпопею. Чего мелочиться! А было мне в ту пору лет девять-десять. Никто — ни в семье, ни друзья не знали о моей мечте, не догадывались, что я пишу. Просто прилежный мальчик усердно выполняет школьные уроки.

Первой мечтой моей были самолеты: хотелось стать военным летчиком, и я, естественно, разболтал об этом. Брат мой Валера, — он старше на три года, — вышучивал меня, издевался, говорил: «Да, ты будешь летчиком, будешь не летать, а со стола куски хватать!». Это меня сильно обижало. В детстве я был маленького роста, слаб, отставал от сверстников физически и больше всего не переносил, когда надо мной смеялись. Поэтому никто в деревне не знал о моей мечте до тех пор, пока не вышла первая книга.

Помнится, в девятом классе я решил послать один из своих рассказов на конкурс в «Комсомольскую правду». После творческой неудачи с трехтомной эпопеей я перешел на рассказы. Запечатывал и подписывал конверт в интернате, где тогда жил, в большой комнате, и кто-то из одноклассников заметил, что на конверте я пишу адрес редакции, сказал ребятам, и они навалились на меня, пытаясь отнять письмо. Я вырвался, выскочил на улицу. Ребята за мной. Я влетел в женский туалет и бросил письмо в яму. Я страшно боялся, что моя мечта станет известна, и я буду посмешищем.

Я понимал, что писатель не только для меня, но и для моих односельчан существо сверхъестественное, небожитель. Естественно, как только узнают о моей мечте, мнение друзей и односельчан будет единым: у человека, который постоянно мельтешил среди них, как все косил траву, пас гусей, копался в огороде, а по вечерам гонял в клубе девок, и который, оказывается, хочет быть писателем, у такого человека не все в порядке с головой.

В школе мне ни разу не пришла в голову мысль поступать в Литинститут или во ВГИК. Куда мне! Мой самый счастливый удел — Тамбовский пединститут, литфак. С первого захода туда я не прошел по конкурсу. В то время школы с одиннадцатилетки переводили на десятилетку. Сразу два класса выпустили. И конкурс в вузы в два раза увеличился.

Год проболтался в деревне. Писал, читал, мечтал. Из книг о писателях узнал, что для успешной литературной работы нужен богатый жизненный опыт, и по комсомольской путевке отправился строить газопровод «Средняя Азия — Центр», поехал за тем, чтобы набраться впечатлений, жизненного опыта.

В Тамбовский пединститут поступил только после службы в армии, поступил и уехал в Харьков, где, помытарствовав немного, оказался на тракторном заводе. Здесь, в Харькове, я встретил первого живого писателя, здесь началась моя литературная жизнь, здесь я увидел первые свои опубликованные вещи, первую книгу.

Помнится, в первые дни в Харькове я прочитал объявление на одном из ДК, что набираются слушатели в Народный университет культуры на литературный факультет, который ведет член Союза писателей Г.М. Гельфандбейн, прочитал и немедленно записался.

Помнится, с каким трепетом ожидал я в небольшом зале ДК появления первого живого писателя, небожителя. Гельфандбейн оказался пожилым человеком, крупным, высоким, неторопливым, но очень энергичным и эмоциональным.

Помню, как неторопливо входит он в зал, подходит к столу, выдвигает стул, но не садится, оглядывает приветливо нас, слушателей — старушек, девиц и меня. Смотрел я на него с обожанием, слушал с восторгом, не знаю, предчувствовал ли я тогда, какую роль сыграет в моей жизни Герш Менделеевич Гельфандбейн, Григорий Михайлович.

После одного из занятий я шел к автобусной остановке вслед за Григорием Михайловичем, волнуясь, как подойти к нему? Как начать разговор? Не знаю, догадался ли он о моих мучениях, но приостановился и заговорил со мной. Вероятно, он давно приметил своего усердного слушателя, не пропустившего ни одного занятия. Я проводил его к остановке, признался, что пробую писать. Он сам попросил показать ему мои вещи. Я пообещал, но не принес, постеснялся. Перечитал дома, и показалось таким жалким все то, что я написал. Стыдно.

В те дни я уже работал сборщиком на тракторном заводе, жил в общежитии, и все свое свободное время проводил в читальном зале заводской библиотеки. Какая замечательная читалка была у завода! Богатейшая, многолюдная, с приветливыми, влюбленными в свое дело библиотекарями, и работала тогда аж до десяти часов вечера. Прямо из цеха, заканчивалась смена в четыре часа дня, я шел в нее, читал, писал контрольные работы и рассказы. Первая моя книга написана там. Библиотекари, думается, быстро поняли, чем я дышу, и однажды одна из них сказала мне, что при читалке работает заводская литературная студия, и спросила — не желаю ли я пойти туда.

Как вы понимаете, я желал, да еще как желал! Она повела меня в комнату, где я увидел, кого вы думаете?.. Я увидел Гельфандбейна.

С этого дня для меня началась новая жизнь — та жизнь, о которой я мечтал в деревне Масловке. Не знаю, почему Григорий Михайлович сказал, когда началось занятие, что напрасно он не хотел идти на ХТЗ руководить студией. Он только что сменил другого руководителя. Потом Гельфандбейн повторит эти слова, когда я принесу на обсуждение свои стихи. Да-да, в студию я пришел со стихами. Не знаю, почему он так сказал, но мне, грешному и тщеславному, так хочется связать его слова с моим появлением в студии, где были тогда почти одни пенсионеры. Ирина Полякова появилась одновременно со мной и сразу влюбила в себя всех своими романтическими стихами. Было ей тогда, как и мне, девятнадцать лет.

Григорий Михайлович был строг и безжалостен к нашим литературным текстам, не жалел и пенсионеров. Он часто повторял: литература — дело жестокое! Старики были обидчивы и, как все пишущие, легко ранимы. После разгромного разбора их стихов и романов больше не появлялись в студии. Не знаю, как бы я повел себя, если бы на первом же занятии мои стихи разгромили безжалостно, а они этого достойны, но встретили их доброжелательно, заинтересованно. Отметили и достоинства и, конечно, кучу недостатков.

Больше стихов я не приносил, но рассказы мои обсуждались два раза в месяц. Задумав рассказ, я делал заявку заранее, а потом, чтобы не обмануть руководителя и новых друзей, заставлял себя его написать. Вскоре меня избрали старостой студии.

Один за другим появлялись молодые ребята. Мы быстро становились друзьями. Одного раза в неделю на обсуждение наших стихов и рассказов нам, молодым и голодным, было мало, и мы образовали свой кружок, стали собираться на квартире Андрея Коновко, читать и разбирать свои произведения.

Мы часто выезжали в лес, позагорать на Донце или просто побродить, поговорить о литературе. О ней можно говорить бесконечно. Вместе отмечали праздники и дни рождения. Мы влюблялись и флиртовали в студии, находили здесь свое личное счастье. Поэты Ирина Полякова и Володя Глебов поженились, и Андрей Коновко встретил свою жену здесь. Теперь у них взрослые дети, счастливые семьи. Мы были друзьями, но как мы были безжалостны к неудачным рассказам друг друга, и как радовались удачам! Помнится, Славик Еремкин так разделал один из моих рассказов, критиковали его и другие, но он был особенно насмешлив и жесток, говорил такие слова, что я потом всю ночь не спал, лежал в лихорадке, всю ночь спорил про себя со Славиком, доказывал ему, что он не понял меня, что рассказ не так плох.

Вероятно, и после моих разборов некоторым моим друзьям тоже не спалось. Но тем не менее такая критика нас не разъединила: у меня после разгрома всегда было страстное желание написать сильную вещь, доказать, что рассказ, который разбили, моя временная неудача. Я писал, приносил, читал, слушал похвалу, с удовольствием писал другой, считал его удачным, думал — опять похвалят, но его разбивали так, что стыдно было находиться в студии. Многое из того, что я тогда написал, я никогда не включал в свои сборники, и лишь небольшую часть вставил в трехтомник.

И все мы были влюблены в Григория Михайловича, с трепетом ждали появления его в нашей комнате читального зала, каждый раз провожали после занятий до автобусной остановки, жадно впитывали его слова о литературе, о литературном труде, о своих вещах. А разбирать он умел наши рассказы и стихи мастерски, просто мастерски.

Уехав из Харькова, я посещал литстудии в Тамбове, в Зеленограде, в Москве. В частности, был старостой в одном из семинаров «Зеленой лампы» при журнале «Юность», который вели профессора Литинститута известные писатели Андрей Битов и Владимир Гусев, был несколько лет членом литобъединения при Московской писательской организации у Валерия Осипова и Леонида Жуховицкого, участвовал в V Московском и VIII Всесоюзном совещаниях молодых литераторов, где руководили семинарами самые славные писатели, но никто из них, никто не мог так умело, так точно, так доброжелательно и глубоко разбирать наши произведения, как Григорий Михайлович Гельфандбейн.

Учеба во ВГИКе на сценарном факультете, где мастерская — та же литстудия, оставила в моей судьбе слабый след. А как я стремился во ВГИК! Думал, раз в Харькове так интересно, то что же в Москве! И был разочарован. В Москве важную роль в моей литературной судьбе сыграл писатель Эрнст Сафонов, этот большой, удивительно добрый, чуткий и неравнодушный к судьбе молодых литераторов человек. И главное, я не просил его о помощи! Он сам почувствовал, сам увидел, что нужно подставить свое большое плечо, поддержать, поделиться частичкой своей энергии, чтобы молодой неокрепший литератор уверенней зашагал дальше.

Думается, что сам Эрнст Сафонов сейчас и не догадывается, какую роль он сыграл в моей жизни, как он помог мне, так это для него органично, просто и естественно помогать другим. Пока есть такие люди, русская литература будет жива.

А как литератор я — сын литстудии ХТЗ. Впервые от Гельфандбейна я услышал имена Василия Шукшина, Валентина Распутина, Василия Белова, Виктора Астафьева и Виктора Лихоносова, благодаря Григорию Михайловичу я был очарован их повестями и рассказами, с нетерпением ожидал появления в читалке свежих журналов, искал в оглавлениях эти имена, если находил, тут же с наслаждением проглатывал.

Как я тогда много читал! Удивляюсь сейчас, как я мог всюду успевать, дни что ли были резиновые. Я работал в те года сначала слесарем-сборщиком на ХТЗ, а затем паркетчиком на стройке; учился заочно в пединституте, окончил и сразу поступил снова на заочное во ВГИК; следил за журналами, не пропускал ни одну заметную вещь, читал книги мастеров прозы, много читал; писал свои вещи, как видите, не так уж и мало написано; был активнейшим комсомольцем в цехе, членом бюро, даже до такой глупости доходил — выпускал цеховую стенгазету раз в две недели и аж с литературным приложением, мне это было интересно; и я не был аскетом — любил кутнуть с ребятами, погулять с девчатами, и времени у сна никогда не отнимал.

Где же я находил время?

Почему же сейчас, когда я столько же часов бываю на работе, так мало времени остается для жены, для друзей, для книг своих и чужих? Да, золотое было времечко! Я счастлив, что у меня была литстудия ХТЗ, счастлив, что встретил Григория Михайловича, писателя Андрея Коновко, рядом с которым я иду двадцать с лишним лет. Григорий Михайлович сейчас по-прежнему живет в Харькове, а литстудией ХТЗ руководит Ирина Полякова.

А в те дни слава о делах литстудии ХТЗ покатилась по Харькову, потом за его пределы. Нас стали приглашать выступать на предприятия, в ДК, на радио, на телевидение. Подборки наших стихов и рассказов охотно печатали газеты, писали о работе студии. Литобъединения других городов желали встретиться с нами.

Наконец, услышали о нас и заинтересовались в отделе культуры ЦК компартии Украины. Однажды заведующий отделом культуры ЦК приехал по своим делам в Харьков и пожелал поприсутствовать на занятии нашей литстудии. Помнится, тогда я читал рассказ «Шутов палец». Зав. отделом то ли сделал вид, то ли действительно был в восторге от того, как прошло обсуждение, говорил, что он не ожидал встретить такое в заводской литстудии. Я обнаглел, выступил, как староста, сказал, в ответ на его слова, что для своих книг мы еще не созрели, а вот коллективный сборник прозы мы бы осилили. Зав. отделом пообещал посодействовать и не обманул.

В планах харьковского издательства «Прапор» появился наш сборник «Солнечные зажинки» и года через три, в 1976 году, увидел свет. В нем была моя первая публикация — повесть «Рачонок, Кондрашин и др.». С одной стороны — я был рад, я начал печататься, я есть, я существую как литератор; с другой — мне было стыдно за слабенькую повесть. Не с такой вещью хотелось появиться на свет. Но другие не печатали.

К тому времени я уже написал рассказ «В тамбовской степи», назывался он тогда «Первая правда». Задумал я большой роман о Викторе Антошкине. Он у меня живет в рассказе «Шутов палец». А рассказ «В тамбовской степи» писался как начало романа. Эпиграфом к роману служили слова Шукшина: «О человеке нужно знать три правды: как он родился, как женился и как умер». «В тамбовской степи» я рассказал, как родился Виктор Антошкин, потому он и назывался вначале «Первая правда».

Писал, писал я роман, чувствую, что не вытягиваю, и бросил, отложил. Потом решил из первых глав сделать рассказ, переписал и принес на обсуждение. Встретили его хорошо, кое за что покритиковали. Я доработал и понес в областную студию, которая работала при Харьковской писательской организации. Литстудия ХТЗ — это как бы школа, а областная литстудия — институт. Ее посещали кандидаты в члены Союза писателей, все самые одаренные и признанные молодые литераторы. Они теперь составляют костяк Харьковской писательской организации.

Помнится, после того как я малость пообтерся в студии ХТЗ, наслушался об областной от новых друзей, и меня потянуло туда. Руководители наших студий были приятелями, и Гельфандбейн рассказывал Зельману Кацу о новом перспективном мальчике, обо мне, поэтому, когда я робко заглянул туда и попросил прочитать свой рассказ, Кац согласился. Я читал рассказ «Осина», который позже включил в состав «Шутова пальца».

Сладостно вспоминать, что было после того, как я сошел с трибуны. Владимир Муровайко, украинский поэт, студент университета, ему было тогда, как и мне, двадцать лет, эмоциональный парень, вскочил, закричал с места: «К нам пришел талант!». Он еще что-то говорил восторженное на украинском языке, но я тогда плохо понимал украинский, понимал только, что рассказ ему понравился. Мне передали, что в перерыве одна молодая поэтесса сказала Кацу о рассказе, мол, это литературщина, а Кац ответил, что у него сердцевина живая. Я тогда, мальчишка, не понял, что ворвался в студию с триумфом, принял хвалебные слова как должное, мол, так и должно быть.

Читал я там и другие вещи, но их разбивали безжалостно, особенно весело растоптали повестушку «Рачонок, Кондрашин и др.», справедливо растоптали. И я во второй раз ночь не спал, возражал ребятам. Это была вторая и последняя такая ночь.

Я стал привыкать к критике, а теперь к ней почти равнодушен, спокойно размышляю над критическими замечаниями. Если дельная критика, я ее непременно учитываю, перерабатываю.

Рассказ «В тамбовской степи» я принес в областную студию, когда уже прочно закрепился там, был комсоргом. Зельмана Каца сменил Микола Шаповал, и его вот-вот должен был сменить Виктор Тимченко, слепой поэт из Дергачей, удивительно энергичный и доброжелательный человек. Он у себя в Дергачах создал крепкую литстудию. За неделю до обсуждения я дал ему прочитать «Тамбовскую степь». Иду я по улице один на занятие, и за два квартала до писательской организации встречают меня Виктор Тимченко и Виктор Бойко, украинский поэт. Тимченко взволнован. Он хорошо относился ко мне. Когда он станет руководителем студии, меня изберут председателем бюро.

— Возвращайся немедленно назад, пока тебя не видели! — возбужденно сказал мне Тимченко.

— Почему? — остановился я ошарашенный.

— Ты молодой, ты не понимаешь, что ты написал! На тебе поставят крест! Тебе закроют путь в литературу! Уходи! Скажешь потом, что заболел. Уходи!

— Нет, я буду читать! — ответил я.

— Дурачок, ты многого не понимаешь. Вернись! Тебя растопчут.

— Ну и что... Я буду читать! — твердил я.

— Тебе жить. Смотри... Но я буду тебя критиковать, — сказал Тимченко.

— Хорошо, — согласился я. — Только вы выступите в конце обсуждения.

— Договорились.

Прочитал я рассказ, и началось. С тех пор прошло около двадцати лет, мне тогда было двадцать пять, и больше никогда, ни об одном из моих рассказов и романов не говорилось столько хороших слов. Я понимал, что на этот раз заслуженно, чувствовал, что от настоящей литературы рассказ отделяет всего один шаг. Но все говорили, что напечатать мне его удастся не скоро. Они оказались правы. Я послал его в «Новый мир» и получил хорошую рецензию Кондратовича с рекомендацией журналу — печатать (позже я узнал, что Кондратович был раньше замом Твардовского). Главным в «Новом мире» тогда был Сергей Наровчатов, но он вскоре умер. Пришел Карпов, и через два года рассказ мне вернули. Я перебрался в Москву и снова решил предложить его в журнал. Послал в «Наш современник». Ходить по редакциям журналов и издательств я стеснялся. До сих пор чувствую неловкость, входя в комнаты отделов прозы. Мне кажется, что хозяева спросят, зачем я сюда приперся, и погонят. «Наш современник» откликнулся быстро, меня вызвали в редакцию. Редактор отдела прозы Фатима Бучнева встретила приветливо, удивилась, что я — плотник и молод, сказала, что «Тамбовскую степь» они напечатать не могут, чтобы я показал другие рассказы. Пока я готовил другие рассказы, Бучнева ушла из журнала, а новых редакторов я не смог заинтересовать, хотя показывал все, что писал. Рассказ «В тамбовской степи» я напечатал только через четырнадцать лет. Три книги вышло у меня в разных издательствах, из всех выбрасывали. Тогда я схитрил, включил его в роман «Заросли», как якобы написанный одним из персонажей Петром Антошкиным. Я не могу сказать, что он влился в роман органично, но, во-первых, очень хотелось увидеть его опубликованным; во-вторых, в романе мне хотелось показать жизнь нашего общества как можно шире. И этой цели он служил.

А в те дни юности мне очень хотелось напечататься. Хоть и признан я был в областной студии, но не чувствовал себя там комфортно. Почти все ребята печатались, а у меня ни строчки. Тогда я стал искать, что бы такое написать, чтобы и мне было интересно и напечатать можно. Все редакции охотно печатали о рабочем классе. А я сам был рабочим, с ХТЗ я ушел, был паркетчиком на стройке. И решил я описать один день из жизни бригады паркетчиков. Придумал сюжет и написал повестушку «Хочешь, я расскажу тебе сказку...».

В Харькове готовился к печати сборник «Солнечные зажинки». «Тамбовскую степь» не хотели печатать, просили принести о рабочих. Закончил повесть я летом. Студии на каникулах. Сразу перепечатал и отдал в издательство. Там мне ответили: годится! Только сократим. Велика для сборника. Название изменим, назовем «Рачонок, Кондрашин и др.» Я обрадовался, тут же собрал свои рассказы, повесть, оформил в единую рукопись, в папку и по почте отправил в Киев в издательство «Молодь». Осень, занятия в студии. Несу повесть на обсуждение. На ХТЗ раскритиковали. Я решил — не поняли! Подправил явные ляпы, и в областную студию. Ох, и потоптались там на ней! Стыдно было, что послал в Киев. Как там теперь надо мной потешаются!..

Ответ с рецензией и с рукописью пришел быстро. Редактор Иван Кирий писал, что рукопись им подошла, что рассказы они печатать не будут, берут одну повесть. Нужно заменить название. Если я за один месяц смогу дописать ее, увеличить страниц на тридцать-сорок, то книга может выйти в следующем году. Я был ошарашен. Повесть я уже выбросил, поставил на ней крест. И вдруг такое! И как ее можно увеличить? Все, что хотел, я уже написал. Как быть? Неделю мучился, еще неделю обдумывал разные варианты, две недели писал-перепечатывал. И точно в срок отправил повесть, назвав ее «Все впереди». Через полгода получил верстку, а через три месяца сигнальный экземпляр книги. В издательстве я ни разу не был, не знал, как оно выглядит. С редактором встречался только один раз, в Доме творчества в Ирпене, где проходила встреча двух студий — ХТЗ и киевского завода «Арсенал». Таких встреч студий было много.

Книга «Все впереди» вышла в рекордно короткий срок для молодого автора, ровно через год как я отправил рукопись в издательство. Но повесть слаба, и в трехтомнике ее нет. Были на нее дежурные отклики, говорили и читали по радио, но говорили не о ее художественных достоинствах, а о том, что ее написал молодой паркетчик. Умалчивали о том, что этот паркетчик учится во втором институте.

Но как бы эта повесть, на мой взгляд, ни была слаба, я до сих пор думаю, что правильно сделал, что опубликовал ее. С выходом книги родился новый литератор. Какой бы он ни был слабенький, а он есть, он существует, он подал голосок. Конечно, если бы с такой книгой вышел в свет сын интеллигентов, всосавший культуру с молоком матери, я не понял бы его. Но так сложилось, что имя любимого моего писателя Бунина, имя Лескова услышал я и прочитал в восемнадцать лет.

Помнится, когда мне было уже за двадцать, я был оглушен тремя книгами, неделю после каждой под впечатлением прочитанного жил, не видел ничего вокруг. Это — «Братья Карамазовы», «Мастер и Маргарита» и «Один день Ивана Денисовича». Очень поздно я открывал для себя мир настоящей литературы. У каждого своя тропинка! Главное, чтобы привела она к настоящим произведениям, к настоящей литературе. Кто помнит сейчас о моей книге «Все впереди», кроме меня и двух-трех друзей? И кто ответит — был бы этот трехтомник, если бы не было этой повести, этой книги?

Вторая книга рассказов «Там, где солнечные дни» выходила в Харькове, как и положено, долго, переносилась из плана в план. Вышла, когда меня уже не было в Харькове, когда я, поработав в Тюмени на строительстве железной дороги «Сургут — Уренгой», перебрался в Москву.

В судьбе третьей, вышедшей в Москве в издательстве «Современник», интересен один факт: когда в редакции по работе с молодыми мне вернули рукопись с отрицательной рецензией, я, выйдя из редакции, вынул рецензию из папки и тут же отдал рукопись в редакцию прозы, в соседнюю комнату. Там вначале брать не хотели: молод, не член Союза писателей, но, узнав, что у меня две книги, взяли. Рецензировали дважды. И оба рецензента хорошо отозвались о ней. Книга вышла без приключений. Думается, помогло то, что журналы начали меня печатать.

Произошло это неожиданно. Я, конечно, стучался в двери журналов, но мне их не открывали. Никто за мной не стоял, я не стремился искать покровителей, чтобы замолвили за меня словечко, могли протолкнуть рассказ — стыдно было. Я не принадлежал ни к каким литературным кланам: критики ни с той, ни с другой стороны не включали мое имя в обоймы — я считал, что пока недостоин, что те, кого включают, талантливее меня. Вспомнил сейчас о том времени и подумал: нам уже всем за сорок, а где же произведения тех, кого включали в обоймы лет пятнадцать назад, где они? Нет, сами-то бывшие молодые писатели все живы и здоровы, я — человек общительный, лично знаком почти с каждым, а книг нет. Желаю одного: дай Бог им хороших книг! От этого русская литература только станет богаче.

Однажды получил я телеграмму из журнала «Знамя» с приглашением зайти в редакцию. Я тогда работал редактором в издательстве «Молодая гвардия», поступил я туда с улицы, по конкурсу, помогли уроки литстудии ХТЗ, где я научился неплохо разбирать произведения. Получил телеграмму и удивился. Я ничего не давал в журнал. Решил, что хотят пригласить меня на работу. Дело в том, что в издательстве я как-то сразу приобрел славу хорошего редактора, опять помогли уроки Гельфандбейна.

Через полтора года профсоюз издательства решил, что по итогам года я — лучший редактор в своей редакции. Меня стали зазывать на работу в журналы и издательства с повышением. Потому-то я и подумал, что «Знамя» предложит мне работу. Но я ошибся. Недавно я отнес рукопись очередной книги в издательство «Московский рабочий», и ее отдали на рецензию заведующей отделом прозы журнала «Знамя» Наталье Ивановой. Рукопись она одобрила, а одну повесть решила предложить в журнал. Для этого она и вызвала меня.

Повесть «В новом доме» была напечатана. Никто не знает, какое значение для моей литературной работы имела публикация этой повести в «Знамени». Я научился писать. И научили меня редакторы журнала. Нет, они не задавались такой целью. Они просто были добросовестными редакторами, черкали мою повесть вдоль и поперек, вначале редактор, потом Наталья Иванова. Они черкали, а я внимательно следил, что вычеркивают, не возражал. Видел, они правы, текст становится лучше. Никто еще не редактировал так мои вещи. Мне было стыдно перед ними, что я так плохо пишу, что они думают: какой я слабак! Вряд ли читала Наталья Иванова после этого хотя бы одну мою строчку, и вряд ли она знает, что я больше не пишу так, как писал.

Повесть «В новом доме» стала первой частью романа «Заросли», вошедшего в первый том сочинений. Я понимаю, что «Заросли» — не лучшее, что я написал, лучшее, на мой взгляд, — это роман «Время великой скорби. Эпизоды из жизни тамбовской деревни». Написал я этот роман тогда, когда, порвав с «Молодой гвардией», оказался на вольных хлебах.

Эти полтора года оказались самыми плодотворными. Я дописал романы «Заросли» и «Трясина» и написал первую часть романа «Время великой скорби», которую направил с оказией в Париж в журналы «Континент» и «Грани». Владимир Максимов, главный редактор «Континента», знаменитый писатель-эмигрант, позвонил мне из Парижа, сказал, что будет печатать главы из романа, спросил, какие книги у меня вышли: он хочет познакомиться со мной поближе, посмотреть книги в парижской библиотеке. Я засмеялся: откуда мои книги в Париже, сказал, что вот-вот выйдет мой роман «Заросли», и я непременно пришлю ему. Мне было приятно, когда шло по телевидению первое в СССР интервью с писателем-эмигрантом Владимиром Максимовым, все время в кадре, на столе, перед ним была моя книга «Заросли».

Вскоре я стал директором издательства «Столица» и хотел печатать в издательстве книги Владимира Максимова и журнал «Континент». Как горько, что не получилось ни того, ни другого! Об этом я уже рассказал в документальной повести «Предательство». А разные главы из романа «Время великой скорби» были опубликованы одновременно в «Континенте» и «Гранях».

Я все время жаждал одного: научиться, научиться писать по-настоящему, чтобы тексты мои были художественными, чтобы читатели за моими книгами испытывали такие же чувства наслаждения, печали, счастья, какие вызывают у меня книги Бунина и Виктора Лихоносова.

Мне хотелось знать, чего мне не хватает для этого, где искать, что делать? Я жаждал найти учителя, который откроет мне глаза. Я знал, что молодые ребята посылают свои вещи мастерам, но мне было стыдно за свои неуклюжие вещи. Но когда я уехал в Сибирь, в тайгу, остался без литературной среды, я рискнул — отправил рассказы Валентину Распутину и получил короткий вежливый отказ: завален рукописями, некогда читать. Я представил, как ему со всех сторон шлют рукописи такие же, как я, и если все читать и отвечать, то вряд ли у него останется время для своих книг, и не огорчился.

И все же хотелось знать мнение мастера слова — на правильном ли я пути? Как мне работать дальше? Тогда мне было двадцать семь лет, и была у меня одна книга. Я снова рискнул, послал рассказы Виктору Астафьеву и удивительно быстро получил ответ. Буквально через две недели. Астафьев писал, что у меня есть нюх и слух, что литературная судьба моя только в моих руках, нужно работать, работать так, «чтоб зад трещал и шатало», когда поднимаешься из-за стола. Я был счастлив, окрылен поддержкой Астафьева. Я на правильном пути, а работать я любил, писать мог в любых условиях, научился отключаться, не слышать и не видеть, что происходит вокруг. Первую книгу написал в читальном зале, вторую — в Сибири в холодной комнате общежития, сидя на кровати в валенках, в телогрейке и в ватных брюках, зажав между ног тумбочку: стола не было.

Однажды я писал на тумбочке, а рядом со мной ребята, с которыми я жил в комнате, попьянствовав, затеяли избивать своего приятеля. Они не мешали мне писать, а я не мешал им учить приятеля быть справедливым. Они меня уважали. Кстати, я был рабочим во многих местах, все знали, что я пишу, скрыть трудно, и относились к этому моему занятию спокойно, никогда не пытались вышучивать меня, иронизировать. Третью книгу я написал, лежа в кровати на животе, подложив для удобства под грудь подушку. Жили мы с женой в крошечной комнатушке. Стол поставить негде. Помнится, однажды я писал лежа, а маленькая моя жена забралась мне на спину, свернулась клубком: слышу — уснула. Я писал, а она спала, согревая меня своим теплом, как котенок.

А кинодраматурга из меня не получилось, хотя во ВГИКовском моем дипломе написано, что по специальности я кинодраматург. Я писал киносценарии и заявки, носил их в киностудии, но всюду отказ, отказ, отказ. И вдруг — взяли. Я написал заявку на сценарий спортивного фильма «Я — гонщик». Ею заинтересовался «Мосфильм». Нашелся режиссер с известной фамилией, Вышинский. Пригласили меня на встречу с ним. Шел с трепетом.

О том, как ведут себя режиссеры со сценаристами, ходили по ВГИКу разные истории. Рассказывали, как одна выпускница ВГИКа во время работы с режиссером, после каждой встречи с ним — одиннадцать раз! — ложилась в больницу с нервным истощением. Мой режиссер тоже оказался жестким, уверенным в себе. Один фильм его получил Серебряного Льва на Международном кинофестивале в Венеции. Мы договорились писать сценарий вместе. Я пишу, он исправляет. Работаем пока по одному. Сделали первый вариант, представили на «Мосфильм». С нами заключили договор, выплатили аванс. Обсудили сценарий на худсовете, сделали замечания и вернули нам на доработку. Все шло по плану.

Дорабатывать решили вместе в Доме ветеранов кино в Матвеевском. «Как мы будем работать? — волновался я, вспоминая ту сценаристку, которая многократно ложилась в больницу. — Не придется ли и мне вызывать скорую!».

Я не ошибся.

В конце первого дня работы над сценарием, вечером, мне пришлось вызвать скорую помощь: у режиссера случился сердечный приступ. Дорабатывал сценарий я один. Доработал, представил на «Мосфильм» в срок. Там его приняли, выплатили деньги, поставили в план выпуска фильма и запустили в производство. К тому времени режиссер оклемался. Нужно было писать режиссерский сценарий. Мы договорились писать его вместе там же в Матвеевском.

На этот раз у режиссера случился инфаркт, а режиссерский сценарий писать я не умел. Там своя специфика: метры, кадры, секунды. Пока режиссер выздоравливал, фильм выбился из графика, и вылетел из плана. А вскоре режиссер умер. Так фильм и не появился на экране. После этого я еще раза два толкнулся в дверь киностудии и уступил дорогу другим. Не мое.

Мне сорок три года. Самый плодотворный возраст для прозаика. Кое-что я уже написал. Три тома перед вами. Я не подвожу сейчас даже предварительных итогов — ведь заложен всего лишь фундамент. Дом пока только в моем воображении: никто не видит, никто не знает, каким он будет. Не знаю этого и я. До воплощения его путь неблизкий. Сколько изменений, сколько уточнений произойдет за годы строительства! А сколько работы! И радостной, и мучительной...

Или так: корабль построен, спущен на воду, корабль у причала. Пора в путь! Какая будет дорога, какие приключения ожидают меня в пути, покажет жизнь. Я надеюсь, что со мной всегда будет мой Ангел и Бог! В путь! В путь!

Москва. Сентябрь 1992 г.

Это послесловие к моему первому собранию сочинений было опубликовано, как видите, тридцать лет назад. За эти годы мною написано много разных произведений: романов, повестей, рассказов, пьес, статей, сценариев кинофильмов и телесериалов, написаны и защищены две диссертации по истории: кандидатская и докторская, опубликовано несколько исторических книг, два года назад я избран академиком РАЕН.

Книги мои переводились на все основные языки мира, даже на китайский. О моих произведениях критиками написаны и изданы четыре книги и множество статей. Четыре года назад я составлял очередное свое собрание сочинений для издательства «Ридеро» и сам удивился, что написано мною 24 тома, включая исторические произведения и киносценарии.

В книгу «Дневник писателя. Как я рубил окно в литературу» включены мои повседневные размышления о себе, о своей жизни, о литературном труде, о встречах с писателями и некоторые отклики читателей на мои произведения и высказывания за семь лет.

2015

3 апреля 2015 г.

Как я был советским безработным

Поэта Иосифа Бродского в СССР посадили за тунеядство, а я с двумя высшими образованиями больше года не мог найти себе работу. Даже в ЦК КПСС обращался, чтоб меня трудоустроили, но меня там послали… Было это так.

В Москву я приехал из Сибири, где строил железную дорогу «Сургут—Уренгой», и устроился в РСУ Главного архитектурного планировочного управления паркетчиком 5-го разряда. В то время я заочно учился на третьем курсе сценарного факультета ВГИКА, имея за плечами Тамбовский пединститут.

Помнится, в первый день работы меня поставили класть паркет в комнате здания ГлавАПУ на площади Маяковского. Паркет на гвоздях. Я принялся за работу, клепаю паркетину за паркетиной в одиночку. Часа через два ко мне в комнату стали заглядывать рабочие и с удивлением рассматривать меня. Это были мои собригадники, паркетчики. Потом, когда мы подружились, они со смехом рассказали мне, что тогда к ним в бытовку пришел прораб и сказал обо мне:

— Там какого-то хрена с Управления прислали. Он за два часа полкомнаты паркетом застелил.

Вот они и приходили посмотреть на этого чудака. Работали в РСУ ни шатко, ни валко. А я-то вернулся из Сибири, где кувалдой в шпалы костыли загонял, а тут какой-то молоточек с гвоздиками.

Проработал я в РСУ два года, закончил ВГИК, а через полгода РСУ какая-то комиссия проверяла и обнаружила, что у них — паркетчик с двумя высшими образованиями. Меня вызвали в Управление и попросили уволиться.

Я стал искать работу. По специальности с улицы не берут, рабочим — мне тоже дорога закрыта. Я туда, я сюда, пометался по разным организациям полгода: нету мне места в этой жизни. Таня в те дни работала в ПЖРО, получала 80 рублей, а за комнатку надо платить 40. Остается 40 рублей в месяц на жизнь на двоих в Москве.

Шел 1981-й год. Я тогда был членом КПСС. В 21 год на заводе вступил. Таня мне и говорит:

— Обратись в ЦК КПСС, в приемную! У тебя две книги изданы, два высших образования, может, они своего члена трудоустроят куда-нибудь!

Я готов был работать кем угодно, хоть младшим редактором, хоть подсобным рабочим на киностудии или телеканале. Пришел в приемную ЦК КПСС. Меня приняли, выслушали и послали в Московский горком партии, мол, это их компетенция.

Как вспомню я сейчас свой визит в приемную МГК, так во мне до сих пор все закипает. Как мне хотелось потом встретить эту… простите, не буду ругаться, нехорошую женщину из приемной МГК, которая облила меня грязью с ног до головы. Выслушав, зашипела: понаехали тут, всем Москву подавай!

Вышел я из МГК несолоно хлебавши, раздавленный, униженный, что делать: не знаю!

Вагоны на вокзалах разгружал, чтоб хоть три рубля заработать. Так еще полгода пролетело… Ангел мой весь этот год, видимо, с доброй усмешкой наблюдал, как я кручусь. Знал, что ждет меня впереди.

Получаю я вдруг письмо из издательства «Молодая гвардия». Главный редактор приглашает зайти к нему.

Дело в том, что я, между делом, третью книгу написал. Несмотря на то, что я всегда был активный внешне, в душе я очень застенчивый. Страшно стеснялся по редакциям ходить. Я до сих пор не знаю, как выглядит издательство «Молодь», где вышла моя первая книга. Все дела вел по почте. Написал я третью книгу, приготовил рукопись и, стесняясь идти в издательство, отправил ее из почтового отделения, которое было рядом с «Молодой гвардией».

Рукопись отдали на рецензию Сергею Чупринину, теперешнему главному редактору журнала «Знамя». Тогда он был уже известный требовательный критик. Передали ему рукопись неизвестного автора из самотека для того, чтобы он дал отлуп, как потом мне сказал редактор рукописи Игорь Соболев. Но Чупринин неожиданно для редакции написал отличную рецензию. Ему не поверили и отдали рукопись на отзыв другому суровому критику Игорю Виноградову: Царствие ему небесное, умер он недавно, будучи главным редактором журнала «Континент». Но что такое: и он принес хорошую рецензию.

Оба отзыва у меня сохранились, могу опубликовать, но боюсь, что мой фейсбучный друг Сергей Чупринин рассердится, ведь рецензии внутренние, не для публикации.

Главный редактор издательства Николай Машовец, прочитав обе рецензии суровых критиков, решил лично познакомиться с этим неизвестным Петром Алешкиным. Я в то время посещал литстудию «Зеленая лампа» при журнале «Юность», даже старостой был в семинаре Андрея Битова — Владимира Гусева, дружил со многими студийцами. Рассказал в ЦДЛе своим друзьям Валерию Козлову и Сергею Маркову, что меня зовет к себе главный редактор издательства и что я хочу предложить ему заявку на книгу очерков о строителях Уренгоя и попросить его послать нас троих на месяц в командировку от издательства для сбора материала. Они согласились.

Я тогда еще не знал, зачем меня позвал главный редактор, не знал о судьбе своей рукописи прозы.

Я накатал на полторы странички заявку на книгу публицистики и приехал в издательство.

Помнится, я ожидал увидеть в редакторском кресле солидного человека, ведь «Молодая гвардия» — одно из крупнейших издательств СССР, но в огромном кабинете встретил меня совсем молодой человек Николай Петрович Машовец. Познакомились. Он сказал, что рукопись моей книги принята к публикации, отдал мне рецензии Чупринина и Виноградова.

Я ему тут же сунул заявку на книгу очерков. Он прочитал и пригласил в кабинет зав. редакцией коммунистического воспитания подростков Лидию Афанасьевну Антипину. Сказал ей, что есть интересная заявка для ее редакции, надо поддержать молодых ребят.

Антипина стала расспрашивать меня, кто я такой. Узнала, что у меня уже две книги и два гуманитарных образования и что я ищу работу, спросила у Машовца:

— Может, ко мне попробуем?

— Дай рукопись, — согласился Машовец.

Ангел мой решил направить мою судьбу по иному пути. Оказывается, у Антипиной освободилось место редактора. Галина Кострова, жена поэта Владимира Кострова, перешла из ее отдела в редакцию прозы. Я не знал, что на это место уже есть пять претендентов, и один из них сын моего мастера по ВГИКу.

Антипина дала мне в своем кабинете рукопись кировского писателя Владимира Ситникова и попросила написать на нее редакционное заключение. Я на другой же день набросал текст и принес Антипиной. Она почему-то с удивлением прочитала мое редзаключение, позвала Галину Кострову и спросила:

— Вы знакомы?

Мы видели друг друга в первый раз. Как потом мне сказали, я отметил те же достоинства и недостатки рукописи Ситникова, что были в рецензии Костровой. Антипина, видимо, не поверила, дала мне отрецензировать другую рукопись. И снова я попал в точку. Меня взяли редактором с испытательным сроком на два месяца.

Влился я в коллектив редакции мгновенно. Через два месяца Машовец позвал меня к себе и сказал:

— Выбирай, или книга в издательстве, или работа! И то, и другое — нельзя!

Я без колебаний ответил:

— Работа!

Так провалился наш проект с книгой очерков о строителях Уренгоя, и книга моей прозы, хорошо принятая двумя суровыми критиками, не увидела свет в «Молодой гвардии».

Через несколько лет мы с Сергеем Чуприниным выпивали в кабинете главного редактора журнала «Октябрь» Анатолия Ананьева, и я спросил у Сергея Ивановича, помнит ли он, что писал хорошую рецензию на мою рукопись. Конечно, он не помнил, через его руки тогда проходили сотни рукописей.

Николай Машовец повел меня знакомиться к директору издательства Владимиру Ильичу Десятерику, замечательнейшему и добрейшему человеку. Тот объявил, что меня зачислили в штат редакции, и с веселой улыбкой шутливо пожелал мне стать директором издательства. Через два с половиной года я возглавил редакцию художественной литературы для подростков, минуя должность старшего редактора, а еще через пять лет московские писатели избрали меня директором издательства «Столица».

Я никогда не мечтал быть издателем. Главным редактором журнала видел себя в мечтах, но директором издательства — никогда. Но вот уже двадцать шестой год директорствую!

Евгений Туинов

Петр, помню тебя заведующим редакцией художественной литературы для подростков издательства «Молодая гвардия». Там и познакомились... Там после публикации в «Звезде» впервые вышел мой роман «Человек бегущий»...

Виктор Пеленягрэ

А ведь мы могли встретиться еще в ГЛАВАПУ — я там электриком подрабатывал в студенчестве. Классная контора! Полчаса в день — смена. Сто рублей — за труды. Еще чуть-чуть и стал бы Чубайсом!

Галина Левина

Стремительный поток действия в Вашей жизни, отраженный в Вашем творчестве, выводит из состояния инертности, оживляет. К тому же поток этот позитивен, патриотичен и эстетичен. После чтения Ваших произведений жизнь ощущается ярче и полнокровнее. Спасибо!

5 апреля 2015 г.

Как я оказался в Сибири

Я писал уже, что жену свою, с которой мы живем почти сорок лет, я качал в люльке, когда она была младенцем, а влюбился в нее в 17 лет, ей тогда было 13. В армии я служил в городе Ровно на Украине, когда она училась в школе.

И вот 1978-й год. Я студент-заочник ВГИКа, работаю на Украине плотником-паркетчиком на Домостроительном комбинате. Однажды на сессии во ВГИКе узнаю, что Таня перебралась в Москву по лимиту, работает на заводе. Я тут же помчался в справочную, узнал адрес, прилетел к ней в женское общежитие. И закрутилось! Любовь, страсть!

Я тут же привел ее в загс, быстренько расписались… а надо было бы повременить. Уволиться с работы, устроиться в Москве по лимиту на стройку, где было общежитие, а потом уж бежать в загс. Разве все предусмотришь, когда голова в любовном угаре? Столько лет я добивался любви Тани! Вдруг передумает, пока увольняться буду? Страсть владела мной. Я всегда был романтиком.

Уволился я с работы, и чтоб в Москве ласковей приняли, решил взять комсомольскую путевку на Олимпийскую стройку. Столица тогда была в лесах, готовилась к Олимпиаде.

Я был комсоргом в областной литературной студии, меня знали в обкоме комсомола. Зав. отделом Дейнека выписал мне комсомольскую путевку. По иронии судьбы, когда я стану в Москве директором издательства «Столица», Дейнека будет моим заместителем, а тогда в 78-м, он казался мне, плотнику, очень большим начальником.

И вот я в Москве, захожу в отдел кадров Олимпийской стройки. Кладу на стол кадровику пачку своих документов, сверху трудовая книжка, чтоб кадровик увидел мои рабочие специальности и с радостью принял на работу, но он вытянул снизу мой военный билет, открыл первую страницу, прочитал, что я окончил Тамбовский пединститут и женат, вернул мне документы со словами:

— Женатых и с высшим образованием по лимиту в Москву брать запрещено! До свидания!

Влип! Что делать! Куда ни сунусь, не берут даже дворником. Закон запрещает.

У меня уже вышла первая книга, и я был членом КПСС. Решил обратиться в партком Московской писательской организации. Вдруг поможет, или что-нибудь посоветует партийный секретарь? Тот выслушал меня (фамилию его я не запомнил), полистал книгу и развел руками. Мол, если бы ты был членом Союза писателей, тогда что-нибудь придумали бы. А так… до свидания!

Думаю, что ангел мой здорово повеселился, глядя на мои переживания, ведь он знал, что не пройдет и десяти лет, как я стану заместителем секретаря этого парткома Московской писательской организации.

А я мучился: куда податься бедному плотнику? И подался я в ЦК ВЛКСМ. Узнал, что там есть отдел по работе с молодыми писателями, и явился к инструктору Михаилу Кизилову. Теперь он уже много лет главный редактор журнала «Смена». Видимся изредка.

Кизилов встретил незнакомого ему человека чрезвычайно приветливо, с готовностью взялся мне помочь. Побежал с моими документами к своему начальству. Вернулся грустным, расстроенным: не могут они мне помочь!

Ангел мой, конечно, знал, что через несколько лет я буду номенклатурным работником этого ЦК ВЛКСМ, но я-то не догадывался об этом, и душа разрывалась от горечи!

Долго мы с Таней бились, крутились, но ничего не могли сделать. Не нужны Москве женатики и лица с высшим образованием. Своих полно!

У Тани тогда была временная прописка в Москве, работала по лимиту на заводе. Как нам быть? Хоть назад в Масловку возвращайся. А в те дни в нашей деревне даже начальную школу закрыли. Где там работать?

И придумали!

Приехал я снова в ЦК ВЛКСМ к Михаилу Кизилову и попросил у него комсомольскую путевку на стройку. Он выложил передо мной список строек: выбирай хоть на юг, хоть на север! Выбрал я строительство железной дороги «Сургут — Уренгой». В тайге я еще не был, и железную дорогу не строил.

Так я стал монтером пути в поселке Ульт-Ягун между Сургутом и Когалымом. Дипломный сценарий во ВГИКе я защитил об этой стройке. Позже появился и хорошо был встречен критиками роман «Трясина Ульт-Ягуна».

Виктор Широков

Несгибаемый ты человек, Петр! В советское время стал бы во главе СП СССР.

Иса Капаев

Петр Федорович, какие удивительные воспоминания! Но поразительно то, что в Вашей писательской судьбе участвовали знакомые мне люди. И Машовец, и Кизилов в свое время помогли мне.

Супруга Машовца Татьяна редактировала мою книгу «Гармонистка» в издательстве «Современник». Михаил Кизилов даже жил в Черкесске.

Галина Левина

Роман замечательный, как и все произведения Петра Федоровича. Я в феврале начала читать одну из его книг и погрузилась в читательский запой. Прочитала все, что было в нашей сельской библиотеке — 5 томов. А роман «Богородица« читаем в Интернете с учениками. Очень много мыслей и чувств и у меня, и у детей. Бесконечно благодарны автору, ждем в гости.

Вера Сучкова

Да, мы начали проходить с учениками (студенты) произведения Петра Федоровича вчера! По их просьбе!

Будем писать сочинения!

Ура! Так интересно самой, аж дух захватывает!

А одна студентка говорит: «Вера Александровна, у меня память плохая, в школе лентяйничала. Все физкультурой увлекалась. Вы мне давайте наизусть Петра Федоровича отрывки из «Анохина». Там где про любовь покрепче, чтоб пробирало. Я выучу. Точно выучу. Даже длинные. Не жалейте меня. Давайте такие отрывки...».

8 апреля 2015 г.

Как я оказался в Москве

Молодая жена моя Таня, проработав четыре года на заводе в Москве по временной прописке, получила, наконец, постоянную в женском общежитии и, чтобы вызволить меня из Сибири, уволилась с завода и поступила инженером в ПЖРО, где сотрудникам давали служебные комнаты.

Я приехал в Москву. Мы сняли комнатку за 40 рублей, а зарплата у Тани была 80. Комната была так мала, что в ней помещались только софа, на которой мы спали, и тумбочка. Писал я, лежа на животе на кровати. Как я уже рассказывал однажды, маленькая жена моя один раз расположилась на моей спине, когда я писал, и заснула. Я писал, а она спала.

Я думаю, вы понимаете, какие лирические строки выплескивались у меня в тот миг на бумагу. Так я написал свою третью книгу, рукопись которой послал по почте в издательство «Молодая гвардия». О ее судьбе я уже рассказал.

Служебную комнату Тане обещали в течение года, если она будет хорошо работать. Сорок рублей, которые оставались на жизнь, на месяц, в Москве не хватало на двоих. Как я ни бился, как ни обивал пороги строек и различных контор, на работу меня без прописки не брали! Подрабатывал то там, то сям, но это копейки. Средств на жизнь катастрофически не хватало. Это отравляло жизнь, душа томилась, мучилась, что я не могу найти выход.

И однажды в грусти я ляпнул в разговоре с Таней, мол, так тяжко, хоть в петлю лезь. Она приняла мои слова всерьез, всю ночь не спала, и видимо, мой ангел шепнул ей, что делать. Утром она взяла оба наших советских паспорта и открыла их на середине, где фиксировались скобки. Сейчас паспорта прошиты, а советские были на скобках. Печать московской прописки в Танином паспорте была сверху на отдельном листе в середине паспорта. Таня осторожно разогнула скобки, вытащила две странички из своего паспорта и вставила в мой паспорт. Номера паспортов, которые были напечатаны на каждой странице, естественно, не совпадали, но в остальном было чисто и незаметно, что страничка вставлена из другого паспорта. По печати нельзя было догадаться, что прописка в женском общежитии.

Но в военном билете не было печати постановки на учет в Москве. И внимательный человек мог легко распознать подлог.

Я нашел объявление, что в РСУ ГлавАПУ требуется паркетчик и отправился на прием к начальнику РСУ. Он взял мои документы, в том числе и партийный билет. Открыл паспорт. Пока он рассматривал мою прописку, я в напряжении ждал, думая, если вдруг он заметит, что прописка из другого паспорта, выхватить у него из рук документы и бежать. Но он закрыл паспорт, стал изучать трудовую. В ней было записано, что я — плотник-паркетчик четвертого разряда. Он оставил у себя трудовую книжку, остальные документы протянул мне, говоря:

— Судя по лицу, вы не пьющий…

Я согласно и облегченно кивнул.

— Зачисляем вас паркетчиком пятого разряда. С завтрашнего дня можете приступать к работе.

Ангел мой улыбнулся мне.

Так я после долгих поисков работы стал паркетчиком в РСУ ГлавАПУ, имея высшее образование и заканчивая второй вуз. Мы с Таней были счастливы! То, что на работу мне надо было ехать почти два часа и обратно два часа, нас не смущало. Мелочи жизни! Почему-то хватало времени и книги читать, и писать свои, и учиться, и на Таню хватало, и на развлечения с друзьями тоже.

А сейчас почему-то не хватает времени ни на что.

Эти первые годы в Москве я описал в своем самом большом романе «Заросли». Когда он вышел в издательстве «Советский писатель» еще в советское время, мне пришлось добывать пачку своих книг через директора книжного магазина.

Тридцать тысяч экземпляров улетели за один день. Продавали из-под прилавка. Я смог уговорить директора магазина продать мне пачку только потому, что был автором этого романа.

Александр Ксенофонтов

Моя покойная бабушка говорила: «Бесталанный ты, внучок», и я особо-то и не рвался никуда, остался в своем колхозе и не жалею, среди простых и добрых колхозников, среди природы… От денег одни проблемы, известность всегда приносит несчастье, видимо, за нее платить надо. Вот так среди коровушек пахнущих молоком и трудолюбивых лошадок и прошла моя жизнь.

Петр Алешкин

Прекрасный Вы человек, Александр! Хотелось бы познакомиться лично, написать о таком, как Вы. Вы — настоящий герой в этой жизни, а мы просто зеркало, и довольно часто кривое, мутное.

Alex Vanzetti

Александр, написавший эти строки человек, напротив, жив и живет. Вы живы, и признаюсь честно, прочитав ваш коммент, по-настоящему обрадовался тому, что есть такие люди, и они тут, рядом, без поз и выделываний тихо делают свое дело и называются не иначе, как... Соль Земли! Спасибо Вам...

10 апреля 2015 г.

Обалдеть!

Мне для работы понадобилась цитата критика о моих произведениях. Я заглянул в книгу Ирины Шевелевой «Душа нежна. О прозе Петра Алешкина», вышедшую 13 лет назад в издательстве ЮНЕСКО «Магистр-Пресс». Помнится, когда мне подарили книгу, я был сильно занят, было не до нее, быстренько пролистал и забыл. А сейчас открыл и обалдел, прочитав вот это:

«Произведения Петра Алешкина нельзя отнести ни к одному из современных литературных направлений. Ни к деревенской прозе, с устойчивыми языковыми ориентациями и социальными задачами, ни к социально-бытовой, с очерченным кругом вопросов, ни к лиро-эпической, с реализмом без берегов. Дело не только в полном отсутствии подражания, следования определенному стилю, жестким жанровым условностям.

Писатель — рассказчик и кто-то еще, автор эпики — и опять еще некто. Его произведения существуют вне определений, классификаций. И это таинственно настораживает, если вспомнить, что именно так определялись, то есть не определялись при их появлении творения почти всех наших великих писателей. Слишком глубоки корни отечественной традиции, они не вмещаются в рамки любой школы.

Если окинуть взглядом русскую литературу ХХ века, всюду обнаружишь недремлющее око «внутреннего редактора». Неизбежные инстинктивные умолчания, как лакуны, зияют в произведениях. И только там, где душа писателя была свободна, захвачена истинным вдохновением, где не было никаких внутренних споров, сомнений, где текла сама жизнь в созвучии с душой, оживала великая русская литература. Петр Алешкин словно бы с молоком впитал это главное в русской литературе. Для него словно и самого наличия «внутренних споров» и «внутренних редакторов» не бывало. Будто бы и не давила на этого автора подминающая вся и все литературная «вышколенность» века, перенесенная и через рубеж тысячелетия — неважно авангардистского ли толка, среднелитературной псевдонормы или вобравшая технику и приемы мировой литературы. В своих произведениях он полностью раскрепощен, свободен...

Достоинство писателя в том, что он обнародовал великую тайну русской души. Ради любви совершает деяния русский человек. Проза Петра Алешкина — исследование и того, сумел ли русский человек, житель городской и деревенской России, сберечь любовь или сдался, погубил, предал. У Алешкина — ни разу не предал.

Вдохновленная любовью русская душа, неистраченной любовью, когда-нибудь сможет объять нежностью всю Россию с ее истинной, красно украшенной беспредельностью. Главное, что жива любовь и что ею движется русская словесность.

Верность в любви — потаенная традиция русской литературы. Но какая, оказывается, живучая. В романе «Откровение Егора Анохина» она проходит через столетие».

Просто не верится, что это о моих вещах написано. Надо внимательно прочитать книгу Ирины Шевелевой… Но в ней 160 страниц. Ох, дела, дела!

Вера Сучкова

Я верю, что ничего в жизни не бывает случайно. Возможно, Вы нашли время прочитать это именно в тот момент жизни, когда это наиболее необходимо. Это потрясающе красивый и искренний отзыв. Я в восхищении. Говорит лишь о том, что все эти годы Вы были на правильном пути. А как это замечательно; по-моему, это самое прекрасное в жизни: чувствовать, что любовь, которую Вы отдали людям — так искренне и так объемно, так красиво и тепло, — всецело возвращается к Вам.

Примите очередные поздравления! Спасибо, что поделились с нами!

Название у книги какое красивое! Действительно, захотелось прочесть.

Вера Арнгольд

МДА. Это не критика! Это признание в любви!

Ольга Жукова

Очень глубокий анализ. Ирина талантлива была.

Ефим Ярошевский

Поразительная статья! Стоит, действительно, прочитать книгу Ирины Шевелевой «Душа нежна. О прозе Петра Алешкина»!

12 апреля 2015 г.

Зря я не стал банкиром

За свою жизнь я реализовывал десятки разных проектов. Одни удавались, другие — нет. Особенно активно действовал в перестройку. Сразу же, как только разрешили открывать акционерные общества, одним из первых в СССР зарегистрировал АО «Голос». Свидетельство было под номером 50. Опередили меня всего сорок девять человек.

Кстати, свидетельство АО получил и принес мне поэт Виктор Пеленягрэ, помните: «Как упоительны в России вечера». Я потом ему издал в АО «Голос» книгу стихов с таким названием.

Некоторые проекты по разным причинам осуществить не удалось, но я как-то не особенно жалею о них. Больше жалею, ругаю себя за те проекты, за которые не решился взяться. Особенно за то, что не открыл свой банк.

Когда разрешили частникам открывать банки, мой знакомый предложил зарегистрировать банк. Я подумал и недальновидно отказался. Не поддался на уговоры. Издательское дело мое тогда процветало, «Голос» занимал третью строчку в рейтинге издательств России, деньги были. И я считал, что так будет всегда. Буду я до старости заниматься любимым делом, не задумываясь о финансах.

И теперь частенько с друзьями, вспоминая ошибки свои, горько сожалею и сетую на себя: «Надо было открывать банк! Сколько проектов с ним можно было бы осуществить!».

Но в душе понимаю, что тогда книги мои, романы и рассказы, были бы совсем иными. Если бы вообще были!

14 апреля 2015 г.

Вот такое письмо я получил только сейчас от друга, с которым познакомился недавно в фейсбуке. Имя не называю, не согласовывал, может, не разрешит или скажет, что отредактирует свое письмо, торопливо написанное на айфоне. Но в таком виде письмо искреннее:

«Ваша книга, та, которую Вы мне подарили, произвела на меня большое впечатление.

Я совершенно не профессиональна и понимаю, что мой отзыв не станет уровневым. Пусть, кроме искренности, мне нечего Вам предложить. Я стеснялась Вам это говорить. Но вижу, другие говорят без стеснения. Да и жизнь слишком коротка, чтобы молчать.

Вот как я чувствую Ваш роман:

Я ни разу в жизни не читала ничего подобного. Я не чувствую текста, не вижу слов: эпитетов, идиом, метафор. Впервые я забываю о том, что бывает текст. Я вижу живые образы, движение, судьбы. Судьбы, которые потрясают. Судьбы, которые будоражат. Судьбы людей, которые не могут оставить равнодушным ни одного человека, наделенного сердцем, не обделенного чувствами.

Художественное произведение (Роман) «Откровение Егора Анохина» вызывает огромную палитру чувств. Любви, боли, отчаяния, надежды, веры. Егор — человек с чистой, светлой душой, умеющий любить. Любить бесконечно, любить по-настоящему.

Больно, мучительно больно чувствовать, сколь отчаянно невежественно-несправедлива, жестока судьба прекрасных людей, Настеньки и Егора — столь достойных счастья.

Поднимаются вечные вопросы добра и зла; веры и неверия. Но любовь, она не вопрошает и не становится вопросом. Она вся там. Она неиссякаема. В каждом слове. В каждом вдохе. Она ведет и главенствует становясь душой всего произведения, всей истории, всей жизни — даже сквозь боль.

Любовь к стране, любовь к девушке, неумолимая жажда жизни, простого спокойного человеческого счастья...

Судьба героя Егора Анохина, прочерченная через воспоминания — с самого начала становится будто твоей собственной судьбой. Его боль — твоей болью. Его любовь — твоей любовью. Его жизнь — твоей жизнью. И для него очень хочется простого человеческого счастья, оставить его в этом состоянии счастья больше чем на миг...

Особенное эмоциональное состояние создает и трагизм времени, страдания людей... Ты сразу погружаешься в ту эпоху, оказываешься в той прекрасной деревне Масловка с ее простыми, такими разными, такими настоящими людьми. Вопиющая несправедливость в отношении к их судьбам, которые оказываются в руках безбожных властвующих самозванцев, ужасает, доводя до отчаяния.

И все же, сердцем восхищаешься и утешаешься людьми, ради которых хочется жить. Людьми, которых невозможно не любить. Людьми, которым веришь и в которых веришь, как и веришь с самого начала, с первой главы — в ту спасительную настоящую искреннюю любовь, перед которой не властно ничто, ибо она совершенна.

Роман «Откровение Егора Анохина» это не произведение. Это — сама жизнь.

* * *

Извините, если плохо написала. Может, я не все поняла. Но я именно так чувствую».

Вы спросите, почему я опубликовал это письмо? Когда-то лет 25 назад в документальной повести «Предательство, или Скандал в «Столице» я написал такие слова: «Мне всегда казалось и кажется до сих пор, что я лишен чувства зависти. Нет, вру, я завидую Бунину: ну как ему удается так найти и соединить слова, что я не только вижу зримо все то, что он описывает, живу среди тех, о ком он говорит, но и наслаждаюсь этими самыми обычными словами. Господи, научи меня так же соединять слова, ведь я рассказываю в своих книгах совсем об ином времени, чем Бунин. Его уже нет, он не сможет рассказать! Ведь Ты, Господи, знаешь, сколько сил и времени я потратил над белым листом бумаги, чтобы найти свои слова, чтобы они вызывали такие же чувства у читателей, какие вызывают во мне строки Бунина и Достоевского…».

О моих произведениях написано множество рецензий и отзывов, но я впервые читаю о моей вещи вот такие слова: «Я не чувствую текста, не вижу слов: эпитетов, идиом, метафор. Впервые я забываю о том, что бывает текст. Я вижу живые образы, движение, судьбы».

Это именно то, чего я добивался, мучаясь над белым листом, всегда, когда писал свои рассказы и романы. Поэтому именно этими словами это письмо друга произвело на меня сильнейшее впечатление, которым я поспешил поделиться с вами, мои друзья!

Ангелина Круглова

Да-да, я тоже не пройду мимо Ваших книг теперь, после глав из «Богородицы«, они (главы про Рождество и Благую Весть) оставили после себя след чистоты, мира и естественности, и простоты, и доброты — признаки «моего« писателя и человека. СПАСИБО за радость, за роскошь!

Вячеслав Девяткин

Высшая читательская оценка — бальзам на сердце!

Сергей Скала

Такая оценка не бывает лицемерной и стоит сотни похвал собратьев по перу.

19 апреля 2015 г.

Как я не стал кинематографистом, а мог бы…

Во ВГИК я поступил только потому, что в Литературный институт не принимали с филологическим образованием. А я имел диплом Тамбовского пединститута факультета русского языка и литературы. Никогда до нынешних дней я не связывал свою судьбу с кинематографом. Эта сфера для деревенского паренька, увидевшего впервые электрическую лампочку в 17 лет, была запредельной, не реальной.

Но во ВГИК я поступил с первого раза, хотя ехал в Москву, чтобы прояснить обстановку на экзаменах, а уж на следующий год поступать. Со мной училась девушка, которая поступила только на девятый заход.

На сценарный факультет принимали пятнадцать человек, а поступило заявлений, как говорили нам, около трех тысяч. В результате творческого конкурса литературных произведений отобрали восемьдесят шесть человек. Среди претендентов в студенты ВГИКа был кандидат наук Сергей Дьяченко. Сейчас он известный писатель в жанре фэнтези, лауреат множества премий и автор сценария сериала «Белая гвардия» по роману Булгакова.

Помимо школьных экзаменов во ВГИКе — три творческих, которые надо сдать до школьных предметов. После каждого экзамена в коридоре института на доске объявлений вывешивали список всех абитуриентов в том порядке, которые мы занимали после прошедшего экзамена. Ниже пятнадцати первых претендентов шла жирная красная черта. На первом месте всегда стояло имя Сергея Дьяченко. Он это место до конца экзаменов никому не уступил. Мое имя оказалось выше красной черты после третьего творческого экзамена, и держалось в конце заветного списка до экзамена по литературе, который мне казался плевым, ведь у меня диплом учителя литературы.

Но увы! Отвечал я на вопросы по литературе вроде бы неплохо. Был уверен, что если не «отлично» то «хорошо» обеспечил. Преподаватель задал последний вопрос: «Назовите одним словом движущую силу комедии Гоголя «Ревизор»? И предупредил: «Ответите, ставлю «отлично», нет — «удовлетворительно», то есть троечку.

Знаете ли вы, что это за слово, которое движет комедию «Ревизор». Проверьте себя, ответьте!

Я не знал, получил «трояк» и вылетел за красную черту, стал восемнадцатым. Впереди оставался только один экзамен: история!

Простите, я забыл назвать слово, которое обозначает движущую силу комедии «Ревизор». Слово это — «страх»!

Историю я с детства любил. Сейчас даже доктор исторических наук, хотя преподавать в вузе не собираюсь, да и в архивах бываю время от времени. Занят другими делами. В пединститут мне помогла поступить история. Тогда я спросил экзаменатора перед выбором билета: «Можно я возьму любой билет и сразу стану отвечать?». Мне разрешили, я получил «отлично». И во ВГИКе я проделал тот же трюк, и тоже получил «пять».

На другой день двадцать восемь человек, оставшихся от восьмидесяти шести абитуриентов, собрались в коридоре возле комнаты, где заседала Приемная комиссия, которая должна была назвать 15 человек поступивших. Списка с красной чертой после экзамена по истории не вывешивали. Комиссия вызывала по одному в кабинет и поздравляла с поступлением во ВГИК. Первым вызвали, конечно, Сергея Дьяченко. Один за другим заходили в заветный кабинет и выходили сияющими счастливчики. Тринадцать человек вызвали. Осталось два места на 15 человек толпившихся возле двери в кинематографический рай. Можете представить, что мы чувствовали, когда надежда таяла с каждой названной секретарем не твоей фамилией.

Меня вызвали четырнадцатым. Я тогда работал плотником на ДСК на Украине. Последним, пятнадцатым, был главный редактор программы «Время» молдавского телевидения. Учился я легко, играючи. За свою жизнь я сдал множество экзаменов, и получил «неуд» только один раз. Позже расскажу, как это было, чтоб повеселить вас.

Окончив ВГИК, продолжая работать паркетчиком в РСУ в Москве, я написал заявку на сценарий о велогонщиках, в основе которого была история судьбы олимпийского чемпиона Сергея Сухорученкова, и отослал ее по почте на «Мосфильм». Месяца через три меня вызвали туда и сообщили, что заявкой моей заинтересовался знаменитый режиссер Юрий Вышинский. Наиболее известные его фильмы «Аппасионата», «Залп Авроры», «Белый снег России» о шахматисте Алехине, который на днях в очередной раз показывали по телеку. Среди наград — «Золотой лотос» Александийского кинофестиваля. Во время войны Вышинский был летчиком-истребителем.

С трепетом ехал я на первую встречу с ним, помнил случай во ВГИКе, как одна студентка работала над сценарием совместно с режиссером. Одиннадцать раз они встречались за работой, и одиннадцать раз студентке вызывали «Скорую», забирали в больницу. А тут режиссер с такой знаменитой фамилией.

«Мосфильм» заключил с нами договор на литературный сценарий, выплатил солидную сумму аванса, и мы с Вышинским договорились работать над ним в Доме ветеранов кино в Матвеевском. Взяли путевки на две недели.

Ехал я в Дом ветеранов кино, а из головы не выходил случай со студенткой, которой одиннадцать раз вызывали «Скорую» во время такой работы. Устроились мы в Доме ветеранов отлично и стали обсуждать сценарий в прекрасном номере Юрия Вышинского.

Вы не поверите, но в первый же день пришлось вызвать «Скорую», но не мне, а Вышинскому. «Скорая» забрала его в больницу с сердечным приступом.

Я за две недели написал литературный сценарий и сдал на «Мосфильм». Рассматривали его там приблизительно полгода. Комиссия приняла, набросав кучу замечаний для доработки, утвердила план производства фильма с выходом на экран через два года. Тогдашний директор «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов вызвал меня, чтобы познакомиться. Видимо, сценарий ему пришелся по душе.

Режиссер Вышинский, естественно, за эти полгода выздоровел, подписал план производства фильма, и мы приступили к доработке литсценария по замечаниям Комиссии. Я предлагал писать каждый у себя дома, встречаться изредка для обсуждения переделанных эпизодов, но Вышинский настоял на совместной работе в Доме ветеранов. Я согласился. А зря!

Снова в первый же день пришлось вызывать «Скорую». На этот раз у режиссера случился инфаркт.

Я доработал сценарий, отдал на «Мосфильм», там его приняли, утвердили, выплатили полностью солидный гонорар. По плану производства Вышинский должен был писать режиссерский сценарий, но режиссер лежал в больнице с обширным инфарктом. Писать режиссерский сценарий я не умел, не учили нас, текст и диалоги сценария нужно переводить в кадры, в секунды, в метры кинопленки.

А тут началась перестройка, фильм из-за болезни режиссера вылетел из плана. А Юрий Вышинский вскоре умер. Горько!

Я в то время уже работал в издательстве «Молодая гвардия». Кстати, вспомнился забавный случай на «Мосфильме». Директором киностудии вместо Николая Сизова внезапно стал директор «Молодой гвардии» Владимир Десятерик, помните, который при приеме меня на работу в издательство шутливо пожелал мне дорасти до директора издательства. В те дни фильм наш стоял в плане, и я по какому-то вопросу должен был встретиться с директором «Мосфильма». Сижу я утром в приемной, входит Десятерик, видит меня и буквально обалдевает: и здесь молодогвардейцы!

Как видите, у меня были все возможности продолжать работу со сценариями на «Мосфильме», редакторы ко мне относились очень хорошо, мог предлагать киностудии новые заявки, ко мне уже относились бы не как к парню с улицы, а как к своему человеку. Но я в это время был всецело занят осуществлением мечты своей юности: созданием своего журнала на базе «Молодой гвардии», втайне от начальства, за что вскоре и вылетел из издательства. Но это уже другая история! Расскажу в следующий раз.

Ангелина Венгер

Очень интересно, чем же вы так «доводили» режиссера до такого состояния?! Для обширного инфаркта ведь серьезный повод нужен... И понятно, что у режиссера характер не так уж прост был!

Петр Алешкин

Отстаивал свое видение развития сюжета сценария, характеров героев и т.д.

Ангелина Венгер

Спасибо! С удовольствием и интересом читаю все ваши публикации!

21 апреля 2015 г.

Вспоминая недавнее прошлое

Произошло это в самом начале 1988 года. Перестройка набирала обороты. Патриотических писателей клеймили «Огонек» Коротича, «Московские новости» Егора Яковлева, «Книжное обозрение» и другие псевдодемократические издания. Особенно доставалось Союзу писателей России. Его тогда в печати называли «бондаревским».

В то время я уже полтора года был членом Союза писателей и чувствовал себя ответственным за всю русскую литературу. Меня возмущало то, что наших литературных вождей клюют со всех сторон, а они крылья свесили, не отвечают, ничего не делают. Я написал письмо Юрию Бондареву, с которым не был тогда знаком, и, уверен, что он до этого письма никогда не слышал моего имени. Я считал, что у меня не осталось копии, но недавно случайно обнаружил в архиве.

И когда с горечью узнал о нелепой борьбе теперь уже патриотов вокруг МСПС, я решил опубликовать это письмо, напомнить с чего начиналось сегодняшнее падение русской литературы. Убежден, что от теперешней возни вновь сильно пострадает именно русская литература. Вот это письмо без купюр. Оригинал у Юрия Бондарева.

Здравствуйте, Юрий Васильевич!

Я решился побеспокоить Вас по очень важному делу.

Два слова о себе: Я — член Союза писателей. По возрасту отношусь к тем, кого называют «тридцатилетними», хотя годы наши подошли к сорока. Родом из Тамбовской деревни. За плечами два вуза, четырнадцать лет работы рабочим в разных концах страны и пять лет в издательстве «Молодая гвардия» — редактором и зав. редакцией художественной литературы для подростков. Сейчас на творческой работе, полгода.

Юрий Васильевич, сразу скажу, что мы — я и все мои друзья «тридцатилетние» литераторы, имена многих, думается, Вам известны — разделяем Ваши взгляды на литературную жизнь последних трех лет, с радостью и надеждой читаем Ваши статьи, выступления. С болью смотрим на литературную возню «Огонька», «Московских новостей», на весь этот «сенсационный шум, брань, передержки, искажения исторических фактов«, пытаемся, когда представляется возможность, противостоять этому, как было на встрече с Карповым в прошлом году, в дискуссионной трибуне журнала «Молодая гвардия». Журнал «Москва» № 6 опубликовал часть заметок Паши Горелова. Писал он их по моему заданию для сборника, который мы хотели выпустить в издательстве «Молодая гвардия«. Книга была в плане: составлена, подготовлена к сдаче в производство, но руководство издательства напугалось и приостановило издание сборника. На партийной конференции Вы говорили о том же, о чем мы писали в своем несостоявшемся сборнике, об этом же мы говорим, когда собираемся вместе. Мы благодарны Вам за Ваше выступление, за то, что Вы высказали на всю страну мысли, которые мы еще не имеем возможности высказывать. Негде!

Юрий Васильевич, это вступление. Не только из-за этого я взялся за письмо. Вы прекрасно понимаете, да и говорили об этом, что экстремисты поставили себе целью «захват всех газетных и журнальных изданий». И это им пока удается. Вот я и хотел спросить Вас, почему Вы, Юрий Бондарев, крупнейший писатель страны, один из первых понявший и сказавший всенародно, где сейчас висит фонарь гласности, к чему ведут рыцари экстремизма, почему Вы, имея такой авторитет у правительства, ничего не делаете, чтобы во главе журналов становились Ваши единомышленники? То, что от Вашего слова очень много зависит, я знаю по себе. В прошлом году я был одним из многочисленных претендентов на пост главного редактора журнала «В мире книг». Когда мне предложили и я согласился стать претендентом, я знал, что представляет собой этот журнал, кто в нем работает, но я был уверен, что у меня хватит силы воли, знаний, опыта, а главное — организаторских способностей, чтобы сделать журнал интересным, противопоставить его рыцарям экстремизма.

Когда Ненашев (министр печати СССР в те годы) попросил мои документы, мне сказали те, кто рекомендовал меня, что если Бондарев позвонит Ненашеву, скажет обо мне, то журнал будет наш. Я не стал искать пути к Вам: стыдно, да и Вы ничего не знаете обо мне. Но Володя Коробов, думаю, Вам хорошо знаком, он тоже был претендентом на главного в тот журнал. Почему Вы ничего не сделали, чтобы он возглавил его? Меня удивляет, почему ни Вы, ни Михаил Алексеев, ни Анатолий Иванов не заботитесь о смене? Вот-вот уйдет Иванов из «Молодой гвардии», и нет гарантии, что на его место не сядет новый Коротич. Идет травля журнала «Москва». Есть ли у кого гарантии, что через год-другой не заставят уйти Михаила Алексеева, а на его место не сядет новый Егор Яковлев? А ведь и Яковлевы и Коротичи ох как заботятся о своей смене! Усердно готовят единомышленников, растят. Почему Вы этого не делаете?

Политбюро решило открыть новый журнал «Родина«. Мне известно, что возглавить его предложили, в числе прочих, Проскурину, Распутину, но они отказываются, мол, над романами работают. Некогда. Вспомните Горького, он возглавлял 23 журнала и писал. Разве он сам делал эти журналы? Почему нельзя Проскурину или Вам стать главным редактором, взять себе толковых энергичных заместителей, зав. отделами, и пусть всю работу выполняют они, а Вы определяйте главное направление журнала и пишите романы. Дело-то делается! Почему нельзя это сделать? Хорошо, есть веские причины отказаться. Почему бы Вам тогда при выборе претендентов на главного редактора не опустить взгляд на тех, кто следует за Вами? Личутин, Эрнст Сафонов, Вячеслав Шугаев. Да разве мало Ваших единомышленников среди тех, кому пятьдесят? Недоверие к своим единомышленникам, вот что нас губит, вот что дает право тем «властвовать над политикой в литературе, над судьбами, над душами людей». И среди нас, кому под сорок, есть немало, кто мог бы уже сейчас возглавлять журналы, сплачивать единомышленников, это и Юра Сергеев, и Сережа Лыкошин, и Женя Туинов, и Сергей Михеенков, и Паша Горелов, я мог бы eщe с десяток имен назвать тех, кто не только литературно одарен, но и обладает талантом организатора.

Я убежден в том, что демократия будет углубляться и пусть не через год-два, а через пять-десять лет, я смогу открыть журнал, сплотить вокруг него писателей, для которых слова «Отечество», «Родина», «патриотизм» — не пустой звук. (Через три года после этого письма я открыл два журнала и газету и выпускал их в течение двух лет). Недавно я написал письмо М.С. Горбачеву с просьбой помочь открыть журнал нам, «молодым», ведь нам печататься совершенно негде, издательства не отказывают, а в журналах нет места. Письмо подписали тринадцать «молодых» литераторов, все члены СП, лауреаты премий Ленинского комсомола, им. Горького, им. Островского. Письмо, вероятно, выше отдела культуры ЦК не поднялось, оттуда запросили мнение секретариата СП. Было заседание всесоюзного Совета по работе с молодыми. Я присутствовал. Поддержали нас единодушно, ждем ответ из ЦК.

Догадываемся, что, вероятней всего, ответят, что бумаги нет, хотя все знают, что это неправда. Для того чтобы шеститомник Фейхтвангера 400-тысячным тиражом выпустить, бумага нашлась. Семитомник Стейнбека собираются выпустить чуть ли не полуторамиллионным тиражом. На это бумага есть. Если уж очень захотелось кому-то выпустить эти сочинения, то выпускали бы стотысячным тиражом, как книги всех наших писателей. Оставшейся бумаги хватило бы на шесть журналов. А на сколько важней развитие современной литературы для нашей культуры? Нет, нужно притормозить! И я уверен, что если бы Вы позвонили Лигачеву и рассказали о нашем письме, посоветовали бы поддержать, дело бы сдвинулось с места. Нашлись бы и бумага, и возможность открыть новый журнал. Горбачев ведь высказывал мысль, что нужно открыть два-три журнала. Так пусть возглавят их Ваши единомышленники, чем единомышленники Коротича.

Высылаю Вам свою книгу. Хочется, чтобы Вы имели в виду, если найдете время открыть ее, что вышла она три года назад и много лет ждала очереди, лучшие, на мой взгляд, рассказы были сняты. Написаны рассказы этой книги мною двадцатидвух-двадцативосьмилетним. Обе повести — первые части романов. Один из них закончен, сейчас сдается в набор. Этот роман — лучшее из всего того, что я написал. Вчера только я получил из «Московского рабочего» сигнал своей четвертой книги.

Юрий Васильевич, под конец хочется сказать, что главная цель моего письма — побудить Вас к действию. Я понимаю, что слово писателя — это тоже поступок, действие. Но ведь только Вы можете и практически помочь приостановить захват журналов экстремистами. И много времени Вам тратить на это не нужно. Только больше доверия, доверия к единомышленникам. Стоит Вам приглядеться, и Вы увидите немало энергичных писателей, страдающих одной с Вами болью.

С глубоким уважением

Петр Алешкин

Я сам передал это письмо Бондареву в руки. Он ничего не ответил мне на письмо, прислал по почте книгу с теплой надписью.

22 апреля 2015 г.

Удивительная судьба рассказа

Все мы знаем множество случаев, как какое-нибудь произведение писателя сыграло большую роль в судьбе автора. Хочу рассказать удивительную, на мой взгляд, историю моего рассказа «В тамбовской степи». Вот она.

Написал я этот рассказ в 25 лет. Назывался он тогда «Первая правда». Помните, Василий Шукшин сказал, что о человеке надо знать три правды: как он родился, как женился и как умер. Я задумал цикл из трех произведений об одном человеке. В центре первого рассказа трагическая история раскулаченного тамбовского мужика.

Написал я рассказ по воспоминаниям односельчан и моей матери: ее отца, моего деда раскулачили в 30-м и выслали всю семью вместе с 19-летней матерью моей в Казахстан. Я решил отдать рассказ на обсуждение в Литературную студию при областном Союзе писателей. Руководил студией в то время слепой поэт Виктор Тимченко. Отдал я экземпляры рассказа ему и двум студийцам-оппонентам и должен был прочитать рассказ на очередном заседании.

Через неделю иду я на заседание литстудии с волнением: как встретят мой рассказ. Прочитал я рассказ. И началось! Ни об одном своем рассказе не слышал я таких восторженных слов от суровых студийцев.

Ободренный успехом, я послал рассказ сразу в два тогда самых главных журнала — «Наш современник» и «Новый мир», где печатались все знаменитые писатели. Из журналов ответили довольно быстро: одобрили и там, и там. Из «Нашего современника» пришел краткий ответ редактора отдела прозы Фатимы Шумафовны Бучневой, что рассказ понравился и скоро будет напечатан. А из «Нового мира» пришла очень хорошая рецензия Алексея Кондратовича. Она хранится у меня в архиве. Я показал оба ответа руководителю заводской литстудии Григорию Михайловичу Гельфандбейну. Он спросил у меня:

— Ты знаешь кто такой Кондратович?

Я не знал.

— Это же зам. главного редактора «Нового мира» при Твардовском! Если ОН написал такую рецензию, быть рассказу опубликованным. А это значит, будет у тебя всесоюзная известность!

Взволновал меня этот разговор. Стал я в читалке с нетерпением ждать выхода свежих номеров журналов, искал в оглавлениях свое имя. Подписаться на эти журналы тогда было невозможно. Им выделяли лимит в 200—300 тысяч экземпляров. Расходился весь тираж по избранным. А я был всего-то плотником в ДСК.

В те же дни я собрал рукопись своей первой книги: повесть «Все впереди» и несколько рассказов и отослал ее по почте в Киев в издательство «Молодь». Естественно, включил в нее и рассказ «В тамбовской степи». Через месяц получил ответ. Редактор Иван Кирий писал, что рукопись одобрена, поставлена в план, но напечатают они только повесть, без рассказов. Надо мне за месяц дописать повесть, примерно, один авторский лист (24 страницы), и книга выйдет.

Я неделю промучился, думая, что добавить в повесть, придумал, дописал и отправил. Ко мне из издательства пришел договор. И ровно через год, удивительный случай по тому времени, вышла моя первая книга «Все впереди». Вся переписка шла по почте. Как выглядит издательство «Молодь», я не знаю до сих пор. И с редактором Иваном Кирием так и не познакомился.

После этого я отнес в областное издательство рукопись своих рассказов. Вторая книга «Там, где солнечные дни» выходила долго. Четыре года. Нормально по тем временам. Но рассказ «В тамбовской степи» из книги выкинули.

Включил я его в рукопись третьей книги «Тихие дни осени», положительную рецензию на которую написал нынешний главный редактор журнала «Новый мир» Андрей Василевский. Книга, благодаря ему, вышла в московском издательстве «Современник», но рассказ вылетел и из нее.

Опубликован он был только в четвертой книге «День и вечер», вышедшей в издательстве «Московский рабочий» уже в перестройку. Положительную рецензию на эту рукопись написала нынешний зам. главного редактора журнала «Знамя» Наталья Иванова.

Вы спросите, а что же журналы «Новый мир» и «Наш современник»? Отвечаю.

Я покинул Украину, поработал в Сибири, перебрался в Москву, стал посещать знаменитую литстудию «Зеленая лампа» при журнале «Юность». Руководитель моего семинара Андрей Битов, прочитав рассказ, сказал, что если я напишу еще парочку таких рассказов, то имя мое станет известно всей стране.

Я набрался смелости, заглянул в редакцию журнала «Наш современник». Фатима Бучнева удивилась, что я — обычный паркетчик РСУ, и огорчила меня. Главный редактор Викулов не решился печатать рассказ, приказал вернуть.

Заглянул я и в «Новый мир», встретился с редактором Долотовой. У нее был мой рассказ. Она встретила меня очень тепло, сказала, что рассказ стоит в плане. Как только главный редактор Наровчатов скажет, что надо его поставить в номер, то напечатают сразу. Но Наровчатов так и не сказал заветного для меня слова, умер. Пришел Владимир Карпов. Человек он на фронте героический, но в гражданской жизни робкий.

И при Сергее Залыгине не нашлось места для моего рассказа: перестройка, возвращенная литература. О моем рассказе там просто забыли.

Так рассказ «В тамбовской степи» и не увидел свет в журналах, хотя много лет играл видную роль в моей судьбе. Я включил его в качестве главы в роман «Откровение Егора Анохина».

И цикл произведений о родившемся мальчике в этом рассказе не написал. Мелькнет этот мальчик взрослым человеком потом в одном эпизоде романа «Герой наших дней».

Думаю, поймете, почему рассказ получил столько положительных отзывов, но так и не был напечатан в свое время. Учтите, что написал его молодой человек.

Думается, ангел мой был прав, что не допустил публикации рассказа в «Новом мире». Видимо, он знал, как пойдет моя жизнь после такой публикации, и сделал все, чтобы этого не случилось!

24 апреля 2015 г.

Один мой друг в личку написал мне, что хотел бы больше читать о моем общении с известными писателями.

Да, я был знаком практически со всеми крупнейшими писателями России. Большинство печатал, с другими общался в различных командировках и на частых пленумах Союза писателей. О некоторых написал и опубликовал в журналах и книгах. Особенно мне нравится то, что и как я написал о Леониде Леонове. После Шолохова он, бесспорно, самый крупный писатель XX века нашей страны.

Кстати, последнюю прижизненную книгу Михаила Шолохова составлял и редактировал я. А Леонид Леонов в последние годы своей жизни, как шутит моя супруга, стал членом нашей семьи. Вот что я написал о своих отношениях и встречах с великим писателем.

Мой Леонид Леонов

1. Знакомство

Леонид Леонов. Не знаю, не помню, когда я впервые услышал это имя. Скорее всего, в школе. И впервые прочитал его произведения поздно, хотя читал в детстве много, очень много…

Петр Алешкин. Мой Леонид Леонов

Вера Сучкова

Прочла все. Господи, у меня нет слов, чтобы выразить чувства. Просто прочитайте, друзья! Это нужно прочесть!

Какая дружба, какие Люди, какие судьбы и образ мыслей. Это не биография дружбы Петра Федоровича и Леонова. Это не биография и творческая жизнь великого Леонова, скромного, самобытного человека. Это маленькая эпоха огромных светлых душ в нескольких главах!

Спасибо за этот материал еще раз! А когда Вы так трепетно делали сюрприз (печать произведения) Леониду Леонову и со словом ошиблись, как переживали! Вот это отношение к другу, к его трудам. А его восторг от того, что издали, напечатали, сделали. Эта радость... Эта благодарственная радость. Наш век много теряет. Понимание, как надо любить друзей, как надо ценить и уважать литературу! Господи, спасибо, что Вы есть Петр Федорович.

Вы открываете нам завесы тайн истории, Вы творите гениальные художественные произведения. Даете шанс другим идти вперед! А какие у Вас друзья, какие отношения! Если бы я могла, я бы по этому материалу поставила фильм. Это бы было полезно и интересно людям.

Храни Вас Господь!

Ангелина Венгер

Присоединяюсь к вышесказанному вашими друзьями! И большое спасибо за интереснейшие публикации!

Геннадий Лосин

Были люди, а были титаны. Потомки матери Геи, — Прометей, Атлант и Астрей. Сейчас время безродных «иванов».

Виктор Перегудов

Петр, с волнением прочитал. Писатель огромный, не говорю  в е л и к и й,  потому что определение это как-то потускнело в критике. Ты мне, если помнишь, подарил «Пирамиду», когда вышел в «Голосе» двухтомник. Но я сейчас не об этом. Есть какая-то мистика в том, что каждый соприкоснувшийся с романом не только читательски, переживает далее не совсем стандартные перипетии. Случилось это и со мной. Расскажу попозже, тебе (не здесь). В его доме ходят мощные энергии. Они влияют на людей и по сей день. Личное мое мнение, для меня обоснованное: лучше бы не было в жизни встречи Леонова и Горбачева. Кое-что рассказал мне в свое время Сергей Лыкошин, царствие ему небесное, а что — не скрою от тебя.

25 апреля 2015 г.

Голодный писатель

Начало 90-х. Я — президент собственного акционерного общества «Голос». Кстати, тогда каждый второй был президентом. АО «Голос» я зарегистрировал в СССР сразу, как только разрешили их создавать. Получил удостоверение под номером 50. То есть в СССР мое акционерное общество было зарегистрировано 50-м. Я выпускаю столько книг, что по итогам 1993 года «Голос» делит 3—4 места среди издательств России. Выпускаю газету «Глашатай», первую «Русскую независимую газету», журналы «Нива» и «Русский архив».

В эти дни получаю письмо от Николая Александровича Иванова (не путать с Николаем Федоровичем Ивановым, офицером, который сейчас работает в Союзе писателей России). Иванов пишет, что он — член Союза писателей, но жить ему совершенно не на что, что он четыре дня не ел, и просит меня найти ему любую работу в издательстве.

И вдруг меня ошунуло: ЭТО ОН!

Я достал папку с рецензиями, нашел нужную, читаю подпись: точно, он.

Дело в том, что я, когда еще работал паркетчиком в РСУ, послал по почте рукопись своей третьей книги не только в издательство «Молодая гвардия» (судьбу той рукописи я рассказал здесь), но и копию в издательство «Современник». В этих издательствах были редакции по работе с молодыми писателями. Как вы помните, в «Молодой гвардии» на рукопись написали хорошие рецензии суровые критики Сергей Чупринин (сейчас главный редактор журнала «Знамя») и Игорь Виноградов, бывший главный редактор журнала «Континент», а в «Современнике» мою рукопись, пришедшую самотеком по почте, отдали на рецензию Николаю Иванову.

Через полгода я позвонил в «Современник», мне сказали, что есть рецензия, приезжай. Я приехал, редактор протянул мне мою папку со словами: «Читай рецензию! Только сядь!».

Я читал полторы странички рецензии, и все во мне опускалось. Николай Иванов не просто разгромил мою рукопись, он ее втоптал в грязь. Но чувствовалось по тексту, что он не читал ее, а проглядывал наискось через страницу-другую.

Редактор говорит мне. Жаль, что я не запомнил его имени. Добрый человек!

— Я прочитал парочку ваших рассказов, мне они понравились. Иди на прием к главному редактору, он сейчас на месте. Скажи, что полностью не согласен с мнением недобросовестного рецензента, и попроси, чтоб отдали на рецензию другому писателю. Он согласится.

По-моему, главным редактором издательства в то время был знаменитый поэт Валентин Сорокин. Позже мы с ним подружимся.

Я, раздавленный, убитый, поплелся по коридору к кабинету главного редактора. Для меня тогда просто редактор был богом, а тут — главный редактор. Как я ему объясню свою печаль. Иду, вижу на двери надпись «Отдел прозы». Ангел мой остановил меня, шепнул с моего плеча: «Это твоя дверь! Ты не просто молодой литератор, а автор двух книг прозы».

Я вытащил из папки с рукописью рецензию Николая Иванова и открыл дверь, представился автором двух книг и протянул рукопись. Ее взяли, отдали на рецензию критику Андрею Василевскому, теперешнему главному редактору журнала «Новый мир». Он написал прекрасную рецензию, и рукопись поставили в план выпуска.

Редактором ее стала Екатерина Маркова. Я тогда не знал, что она — дочь известного поэта Алексея Маркова. Позже я подружился с замечательным писателем Сергеем Марковым, не зная, что он — сын поэта и брат редактора моей книги. С Сергеем мы дружили, как говорится, семьями. Он тогда был женат на дочери великого артиста Михаила Ульянова. Мы встречались семьями и на даче Ульянова, и у нас дома. Однажды решили написать совместную книгу о Якутии, взяли авиабилеты туда, я слетал, но с книгой не получилось. Сергей рано ушел в лучший мир! Жаль, замечательный был писатель. Оставил после себя несколько отличных книг.

А Екатерина Маркова тогда была так прекрасна, что рядом с ней я терял дар речи. Не мог смотреть на ее лицо! Она и сейчас хороша, я дружу с ней в фейсбуке, но не видел ее воочию больше тридцати лет. Только фотки. Я должен был работать с ней над рукописью, но встречи наши в редакции, редактора с автором, были всегда непродолжительны. Ведь я мычал безраздельные слова, кивал и со всем соглашался. Думаю, что из-за этого у нее до сих пор мнение обо мне как о недалеком, недоразвитом недоумке.

Книга «Тихие дни осени», толстенькая, почти четыреста страниц, в твердом переплете (редакции по работе с молодыми выпускали книги только в обложке), изящно оформленная, вышла и была выдвинута на премию Ленинского комсомола. Но об этом в другой раз.

Все это вспомнилось мне, когда я получил письмо от Николая Иванова, что он четыре дня ничего не ел, и посмотрел его рецензию, которая принесла мне столько боли и обид.

Я показал письмо и рецензию Тане и засмеялся: что будем делать? Я-то уже знал, что возьму на работу своего обидчика. Таня прочитала, вздохнула:

— Человек четыре дня не ел! А мы выкрутились…

Я позвонил Иванову, сказал:

— Выходи завтра на работу. Будешь редактором в отделе прозы.

Так Николай Иванов стал работать у меня редактором. Таня наедине со мной называла его шутливо: «голодный писатель». Человеком он оказался скромным, застенчивым, слабохарактерным на вид. Работал неплохо, нареканий не было.

В то время книжный рынок стали активно завоевывать наши русские детективы, вытеснять американские. Я был знаком практически со всеми советскими детективщиками: Аркадием Вайнером, Эдуардом Хруцким (с ним мы приятельствовали). Выпускал книги Леонида Словина, Сергея Высоцкого, даже успел выпустить при жизни книги Льва Овалова. Помните, знаменитого сыщика майора Пронина, о нем много анекдотов ходило, это Овалов придумал майора Пронина. Детективы тогда выходили чуть ли не миллионными тиражами. Однажды я сказал Николаю Иванову:

— Ты же писатель! Видишь, как летят в магазинах детективы! Садись, пиши, жизнь столько сюжетов подкидывает, выдумывать ничего не надо! Только записывай.

Иванов меня услышал, скооперировался со своим однофамильцем Сергеем Ивановым, и они стали клепать детективы. Первые их книги издал я. Они прославились. Стали известны как братья Ивановы, и начали штамповать один детектив за другим. Пошли прекрасные гонорары, предложения от издательств. Мне не нравилось печатать детективы, хотелось издавать серьезные книги, и скоро я совсем перестал выпускать криминальное чтиво, и отпустил Ивановых к другим издателям.

Пришло время, и Николай Иванов застенчиво принес мне заявление на увольнение. Ушел на вольные хлеба: писать детективы.

Я часто встречал их новые книги на прилавках, но за дальнейшей судьбой Николая не следил. Не знаю, жив ли, здоров он сейчас, как живет, но уверен, что не голодает.

Николай Наседкин

Николай Иванов был редактором второй моей книги в «Голосе» — «Криминал-шоу». Помню (сверился со своим дневником) в телефонном разговоре 25 октября 1994 года он мне сказал много приятных слов о моей прозе и пообещал: «Я твою повесть «Криминал-шоу» предложу Стасу Говорухину для экранизации...». Со «Стасом» ничего не получилось, но воспоминания об Иванове остались у меня самые добрые...

Inga Haeva

Как порой интересно переплетаются жизненные дороги.

26 апреля 2015 г.

Едем сегодня утром на работу с женой, разговариваем об очередном номере журнала. Он посвящен 70-летию Победы. Таня прочитала мне стихотворение Анны Ахматовой: «Навстречу знаменам, навстречу полкам / Вернувшейся армии нашей / Пусть песня победы летит к облакам, / Пусть чаша встречается с чашей. / И грозную клятву мы ныне даем / И детям ее завещаем, / Чтоб мир благодатный, добытый огнем, / Стал нашим единственным раем».

Я говорю:

— Замечательно! Я включу эти стихи в свое вступительное слово к номеру, где буду поздравлять ветеранов с Победой.

— Слава Богу! — вдруг вздохнула Таня с совершенно искренним облегчением. — Одно стихотворение пристроила! День прожит не зря!

Взглянула на меня и расхохоталась над своими невольно вылетевшими словами.

Вчера я попросил ее отобрать в номер стихи Людмилы Щипахиной, написанные в последнее время. Она полчаса читала мне вслух, восхищаясь, замечательные гражданские стихи Щипахиной. Просит непременно включить их в наш юбилейный сотый номер.

Ирина Грибулина

Это замечательно! Вы — молодцы! И чудесная Ваша Таня, Петр — это такая награда... Женщины иногда награждают мужчин по заслугам... Любовью... Пониманием... Мудростью... А иногда — глупостью, сладкостью, нежностью, да и просто женкостью....

А Щипахина — чудо, настоящий поэт....

Петр Алешкин

Это точно! А главное — все чувства и эмоции в стихах Щипахиной так свежи, будто ей двадцать лет.

А Таню знаю с младенчества. В люльке ее качал, когда мне было четыре годика. А когда ей было тринадцать, а мне семнадцать, втюрился в нее и двенадцать лет ухлестывал за ней, пока не женился. Теперь тридцать семь лет вместе и на работе, и дома, и в отпуске, и в путешествиях. Без нее бы я давно пропал: слишком горяч!

Ирина Грибулина

Такие отношения становятся родственными... Это большая редкость... Но нужно стараться сохранить остроту ощущений...

Петр Алешкин

Ирина, говорят, что со временем любовь угасает, отношения между мужем и женой становятся просто родственными. Не верьте этому! Я знаю по себе: любовь бессмертна!

Ирина Грибулина

Так и я об этом... Любовь бессмертна... Но отношения надо всегда подогревать. А родственные отношения — это большое достижение и большая работа... И еще: никто и никогда не отрицал увлечения и влюбленности творческих людей — прекрасные платонические влюбленности...

Петр Алешкин

Да, Ирина, это так! Сколько бы великих произведений потеряло искусство, если бы не было увлечений и влюбленностей!

Ирина Грибулина

И еще я хочу сказать — огромное спасибо Вашей жене, Танечке, за то, что сумела сохранить Вашу любовь, ваши чувства первозданными... Это мало кому удается... Только очень мудрая, не гнобящая мужчину, не вставляющая ему бесконечно гвозди, не делающая его подкаблучником женщина может вызывать его вечную любовь...

Людмила Щипахина

Дорогие Татьяна и Петр! Спасибо за добрые слова. За понимание. За дружбу, пусть и виртуальную. Главное — мы вместе. Хорошего дня, успехов во всем! А журнал ваш отличный!

Боже мой! Только сейчас узнала Ирину Грибулину! А когда-то мы с ней неоднократно встречались на передаче 1-го канала «Москвичка«, где я была ведущей... Ирина, помните? Эпизод одной из передач. Приветствую Вас, Ирина. Сделала запрос в друзья. СПАСИБО ПЕТРУ АЛЕШКИНУ!

Петр Алешкин

Ирина, еще одно слово о любви. Как Вы знаете, у Бунина есть книга «Темные аллеи», в которой все рассказы о любви. Я горжусь, что написал вторую книгу в русской литературе, где все рассказы о любви — «Костер в тумане».

Tatiana White

Петр Алешкин, так трогательно вы написали о своей Тане. Чудно просто. Читаешь, и душа радуется за вас, хоть мы никогда не встречались. Берегите вашу Танечку, как она бережет вас! Нежности вечной!