Дневник твоих преступлений

Так и получилось, что отвратительный гараж, уже пропахший пулями, ещё не доходя до которого я слышала надуманные звуки совсем не звучавшего оружия, мы начали посещать вместе с Владой. Только она всегда ходила туда преисполненная мощи, совершенно блаженного, какого-то психически нездорового удовольствия, чтобы отточить свои навыки, которые итак за довольно короткий срок стали слишком хороши. Чудилось, что она входит в кураж, держа холодный металл в своих ладонях и прикасаясь к несчастному курку. 

Я же, по-прежнему, её счастливой радости не разделяла совсем. Да, это время, проводимое с папой, которого становилось всё меньше и меньше из-за его рабочих дел и командировок, что заставляли его отправляться за тридевять земель, где не ловила сотовая связь, отчего я не могла долгое время до него дописаться, но само занятие слишком топило мне душу, чтобы я могла оставаться столь слепо весёлой. 

Пули вылетали, мишени простреливались в середину, папа смеялся.

Но само это ощущение, которое возникало при сумасшествии, когда сама стрельба покоряет себе твоё сердце, принуждая тонуть в патоке[1], такой тягучей и темной, портило мою душу сильнейшим образом. Будто мрак меня забирает в себя, в это безобразное липкое месиво, которое даже не угольно чёрное, а багровое, и я тону в крови убитых моими руками.

Ни одной жертвы на моих пальцах так и не было, хотя пару раз мне предлагали пострелять белок, но страхи с этим были.

Лунатизм крайне часто происходил именно из-за таких представлений и картинок. Но, какая-то толика меня была восхищена подобной формой мазохизма[2], и самим запахом оружия, иначе почему я продолжила туда ходить? 

Причиной мог являться и отец, и Влада, и Миша. Других друзей у меня не было, а желание общаться было. В том гараже я это находила.

Но в один момент моё стремление творить благо вцепилось в мою глотку так сильно, что оставаться в месте, которое грезилось мне персональным полем для расстрела, стало физически тяжело. Избавиться от мыслей о ваннах крови я попыталась тем, что решилась стать донором. 

Из-за юного возраста меня не хотели брать, но обещали, что пока я могу попросту помогать в больнице и оказывать помощь, а уже в семнадцать они с радостью возьмут меня в оборону и назначат одним из главных жертвенных солдат. 

Сказать, что папа был против - это не сказать ничего. Его лицо покраснело слишком сильно для человека, который просто прознал о переливании крови. Это оказалось настолько сильно угрожающе, сильно кошмарно, что при диалоге, когда я оповестила того об этом, Мише хватило меньше минуты, чтобы встать прямо предо мной, прикрывая меня своим телом, а, когда папа начал голосить во всё горло, дуло пистолета Влады и вовсе направилось на него, оповещая, что, если он продолжит кричать, то она не постесняется подравнять его некрасивую причёску.

Защитники у меня имелись что надо, хоть и прекрасно понимали, что это худший вариант из всех возможных, куда я бы могла подать своё благо.

Приюты я посещала, пожилым помогала, но этого было мало.

Быть может, я бы и не отправилась к этим пакетам и иголкам, если бы мои страшилки с пулями и океанами человеческих трупов не прибегали ко мне столь часто. 

И что же?

Напоролась на другой грязный пруд с кучей водорослей на дне, которые обвязывают ноги, заставляя тебя утопать в грязи, кричать о помощи, при этом прерывая возгласы прямо в горле, и ты только тонешь, обманывая сам себя, что пучина не так уж плоха.

Мама.

Сколько бы отец не старался притворяться, что она живая, рассказывая лишь истории, в которых она ещё в этом мире, её смерть всё ещё травила и терзала его душу. Даже, вернее будет сказать, что та дыра, каковую проела её гибель прямо у него в сердце, похожа на сильнейший ожог кислотами. 

Брешь прямо там, глубокая слишком. Лишь шаг ближе, и чувствуешь, что по-прежнему жжёт. А нажмёшь, и напомнит о себе ещё одна рана, и вот уже ни шанса на счастливую жизнь.

Хорошо, что моя воспитательница не погибла по вине проблем с кровью.

Острая ситуация, тяжёлая ссора, но в центре я всё равно оказалась, на правах вечной помощницы, которая скитается по палатам, оказывая услуги, убирается, приносит что надо по мелочи да ютится по комнатам, беседуя с окружающими.

В кабинете забора крови я и вовсе находилась слишком часто, помогая переносить экспонаты и даже представлять их некоторым персонам.

Там впервые я и обрела друга, который не вязался с пистолетами, не пах металлом, шутил достаточно криво, так плохо, что от этого даже становилось смешно, но зато любил болтать непонятными, слишком далёкими для меня лиричными мыслями, кидаясь ими, будто и впрямь веря, что поймёт их любой.

А ещё, он рассказывал сказки, что из места, где он живёт, всё именно так и происходит.

Первое знакомство выдалось не самым лучшим образом, потому что я сидела возле одной уважаемой женщины за шторкой, в то время, как рыжеволосый паренёк задорно хохотал, отдавая свою кровь сквозь иглу, явно стараясь привлечь внимание молодой медсестры, которая меняла пакеты.

- Будьте так добры, чуточку потише! - шепнула я, не глядя на пациента и вовсе не поднимаясь со своего стула.

- Молчат только на похоронах, а здесь собрались лишь те, кто пришли на помощь, потому что желают никогда там не оказаться!

Выдать нечто такое на целое отделение доноров казалось мне грубым делом, особенно учитывая то, что женщина, сидевшая передо мной, потеряла своего ребёнка из-за серьёзных проблем со здоровьем. У мальчишки как раз-таки было что-то с кровью, чего я, понятное дело, в силу плохой памяти не запомнила, и потому она решила оказывать помощь другим, отдавая свою многочисленную первую группу нам в использовании.

Поднявшись с места преисполненная желания заткнуть этого больно говорящего наглеца, я двинулась прямиком к его койке, беспризорно отодвигая шторку.

- Ты тоже похорон боишься или просто жалеешь, что твоё личико испортит нахождение под землёй?

Тот не сразу заметил меня, а, точнее, старательно пытался сделать вид, что он меня не замечает. Глаза по-прежнему пристально глядели на юную медсестру, которая от моего прихода опешила, чуть не уронив свои инструменты вниз.

Забавно, обычно такие проблемы происходили по моей вине, а ныне я являлась разгневанной девушкой, пришедшей поставить на место болтуна.

Лишь когда его очи наконец-то повернулись ко мне, паренёк прошёлся по мне взглядом, не наглея и не замирая на каких-то местах. Словно ему не было интересно ничего более, нежели… Моя улыбка.

Зацепившись на ней, он усмехнулся, не скрывая ровный ряд своих зубов, которые были выведены вперёд так сильно, что грезилось, будто ему только недавно сняли брекеты. Ему точно хотелось показать свои прелести.

- Моё симпатичное личико не будет красивым в гробу, котёнок.

- Самолюбование, - буркнула я, выдавая на лице максимум эмоций, чтобы указать на то, насколько мне неприятно общение с его персоной. - Мило.

- Могу, умею, практикую…

- Надеюсь, что ты также могёшь в молчание, - выпалила я, глядя на рыжеволосого паренька в последний раз, прежде, чем вновь прикрыть закрывающую ширму меж нами. - Так что, попрошу вновь, потише.

- Всё для тебя, котёнок.

Задёргивая шторку, я поймала себя на неприятной мысли, что это прозвище может быть и миленькое, но точно не для существа, вроде меня. Как правильно отметила Влада, не будь моей аллергии, весь несчастный двор из пушистых бездомных питомцев уже бы обитал в наших квадратных метрах. Это правда, я бы занесла каждого хвостатого, дремала бы с этими прелестными ушками, но мне не оставалось ничего другого, как подкармливать их, а после держаться очень далеко.

Иначе насморк не завершится никогда.

Не то чтобы это неожиданно, но паренёк не умолк, продолжая голосить, будто специально лишь для того, чтобы я прибежала да вставила ему втык за то, что он будоражит целое отделение.

Что уж говорить, мне пришлось явиться, когда врачи глядели на меня с мольбой в глазах, словно, если они сама явятся к нему, то, вне сомнения, задушат донора подушкой.

Винить я за это их не могла, потому что никогда раньше не видела, чтобы кто-то так сильно порочил какое-то, ясное дело, неизвестное мне стихотворение, перепевая его голосом умирающего мартовского кота. 

Будь я такой же дикой, как Влада, то с кровати бы он точно не встал.

- Пожалуйста, хватит!

- Пришла всё-таки!

Дар речи улетучился также быстро, как и появился. Нахал и впрямь ждал именно того, что я явлюсь к нему, потому и голосил так, что всё отделение в бешенстве.

А, быть может, пусть идёт куда подальше доброта… Где эта подушка?!

- Ты глаголешь на всю Ивановскую! - молвила я, подбираясь ближе к его голове, глядя на довольную ухмылку счастливого кота. - Тебя что, манерам не учили?!

- Ты милая!

Обычно от комплиментов девушки покрываются румянцем, а у меня лишь брови улетели в небосклон и глаза резко сузились. Точно ли можно у него выкачивать так много баллонов крови?

- Ты сумасшедший наглец! - всё-таки ощущая неловкость, прыснула я. - Ведёшь себя очень невоспитанно и некрасиво!

- По-другому бы ты не пришла!

- Вот я пришла, и что ты хочешь, Антошка[3]?

Такая странная ассоциация с уст могла бы разозлить, верно, любого человека в мире, но паренька с ярко оранжевыми кудряшками она лишь раззадорила. Ему в действительности оказалось приятно такое странное сравнение, и улыбка снова засветилась на его лице, заставляя меня сравнивать его всё сильнее то с солнышком, то с героем детского стишка. 

- Хорошо! Моё имя узнали, а твоё как?

Самое странное знакомство в моей жизни только что прямо передо мной. Ничего более удивительного раньше не имелось.

Да и после тоже.

- Ты ужасно знакомишься…, - бубнила я, давая понять, что подход мне явно несимпатичен.

- Ну, котёнок, так котёнок!

- Иветта! - воскликнула я, сдаваясь под напором его блестящих медовых глаз и счастливой игривой улыбки. - Только не котёнок! У меня аллергия, не особо их из-за этого люблю. 

- Понял, принял, не котёнок! - прошептав это, он слегка приподнялся с места, стараясь пододвинуться ко мне ближе и произнёс. - Иветта! Потрясающе!

Каждая буква моего имени с его тоненьких губ исходила, словно божественная мелодия. Зрелось это так, якобы он получал наслаждение от звука, от её говорения. 

Где-то там оно впервые понравилось и мне.

Если бы я знала, на что я обрекла себя, выдав имя, то, верно, я бы сделала это и того раньше, ворвавшись в палату к этому только что совершеннолетнему наглецу, начиная чудную и странную дружбу, которая была по-своему хороша и стала отправной точкой нового этапа моей жизни.

Глупо, но на первую нашу прогулку он купил мне плюшевую кошку, говоря, что, коли я не могу завести настоящую, то пусть будет хотя бы игрушечная.

- Я проверил её на пушистость! Она похожа на реальную!

Каждая реплика, нисходящая с уст моего нового друга, всегда похожа на то, будто для него всё - спектакль. Целая жизнь - одна большая сцена, где он лишь прогуливается, исполняя “искромётные” шутки, каковыми он называл их сам, но с каковым понятием я никогда не могла согласиться, проводя красивые и слишком эстетичные вечера, преисполненные драматизма театрального, а совсем не настоящего мира. В конце же дня он всегда стремился зачесть мудрую философскую мысль, притворяясь, что он герой старых фильмов с заложенной моралью в них.

- Жизнь - не кино! - воскликнула как-то я, когда мы гуляли по лесу, собирая букет из опавших листьев. - В мире не всё столь лирично!

- Сказала девушка, которая меня в первую встречу назвала Антошкой, потому что ей, видите ли, показалось, что я - солнечный мальчик!

- Восприми это уже, как комплимент!

- Воспринял, воспринимаю и буду воспринимать!

Тогда настоящее имя своего нынешнего товарища я так и не узнала, но вскоре он всё-таки сказал, что он Прохор. При чём выдал он это, остро не соглашаясь с тем, что он - ребёнок светила, вторя, что на эту роль больше подхожу я.

Но, какая разница?! Он продолжал игнорировать мои просьбы про прозвище, пытаясь приучить меня, словно зверьё, к прелести слова “котёнок”, пока я, подобно называемому питомцу, лишь уходила прочь, пропуская слова мимо ушей.

Оттого и мне не было никакой необходимости называть его по имени, продолжая возвращаться к старой советской песенке.

- Я говорил миллион раз, мои друзья - ещё те любители драмы и актёрских представлений! - повторял Прохор. - Мы никуда без вставаний на столы и бурных споров, словно камеры направлены на нас! Далеко не уходим от эпичных монологов и услаждаем себя великой поэзией!

- Если ты сейчас опять начнёшь читать “всё это было, было, было[4]” я тебе клянусь, я закопаю тебя в этих листьях!

Стихотворение красивое, как и почти каждое произведение, что рыжеволосый шутник зачитывал мне, но повторение многократно раздражало, да и была такая глупая, даже смешная и неуместная проблема - я не воспринимала на слух Блока[5] вовсе. В нём имелась рифма, его поэзия была исключительно красива, но при этом из уст Антошки она произносилась слишком драматично, будто бы он перебарщивал с эмоциями, а где-то там, из-под строк, проглядывал знаменитый русский поэт, что верещал о кривизне и переборе с артистичностью, напоминая, что должна играть не актёрская личина, а душа.

- Вот и читай стихи одной тебе, тебе одной[6]!

- Прохор! 

Не сдержавшись наплыва эмоций, я всё-таки толкнула паренька прямо в листву, убеждённая, что ничего от падения ему не будет. 

Как будто я ожидала, что от моей проделки пострадает лишь он. Очевидно, такое может произойти точно не со мной и точно не в этой жизни. 

Собрали мешок проблем? Давайте, я сяду прямо в него.

Ухватившись за моё запястье, шутник потянул себя прямо на меня, заставляя рухнуть с ним на землю, утыкаясь носом в его грудь.

Есть неловкость? Да, соберу всё.

Отчего же нет?!

- Балбес, - пискнула я, беря с земли пару промокших листков и кинув их прямо в лицо мальчишки, по чьей вине я полегла вниз, абсолютно не беспокоясь о том, что эти прогнившие жёлтые опавшие оставят грязь на его чудном, слегка припухлом личике. 

Ну что может быть ещё ужаснее, чем испачканное новое пальто?!

Верно, старательные попытки товарища замедлить меня, чтобы встать. 

Рука по-прежнему сжимала моё предплечье, будто уведомляя, что ему хочется большого. В такой атмосфере его чудесные пьесы заканчивались романтическим поцелуем, но, увы, здесь такого не будет.

Не со мной, нет.

- Я встаю, Прохор, - заявила я, перекидывая испачканные волосы и больше отдавая приказ, нежели уведомляя паренька о дальнейших действиях.

Обречённо опустив голову назад, он разжал свои ладони, освобождая моё запястье и позволяя мне беспрепятственно подняться с места. 

Когда и он оказался на ногах, он шептал какие-то извинения, просил прощения, делал такое излюбленное для меня дело, но даже эти строки грезились слишком ненастоящими. Как будто и оно взято с блокнотов знаменитых драматургов и от пафоса положения я, сама того не ожидая, пискнула.

- Мы - друзья! Прости! Но я не могу воспринять тебя кем-то большим! Не могу! 

Не хотелось бы иметь парня, который будет литературно описывать каждое твоё действие, или романтизировать даже то, что романтичным не является. Актёрства в жизни, а особенно в отношениях, я совсем не желала. 

- И, пойми меня правильно, но мне не нужны морали твоей жизни, которые ты пытаешься протиснуть, потому что они у меня свои! Жизнь - парад, я не спорю! Но, - обернувшись к нему и стыдясь каждого слова, но, всё же, говоря их, я выдала, - Я хочу своей головой истины находить, а не чужой.

- Прости, Иветта, прости!

Увидев его печальные, смущённые и опущенные вниз глаза мне даже стало стыдно за мои слова, но я лишь плюнула скромное “проехали” и поплелась вперёд по тропинке, собирать букет из листьев.

В какое-то мгновенье мы оказались очень глубоко в этом крошечном лесу, достаточно далеко от дороги, чтобы вроде слышать её звуки, но при этом совсем не видеть её. Это было даже больше небольшое поле, где деревья, будто специально, расставлены далече друг от друга, оставляя пустое пространство.

Завидев это место, Антошка остановился, глядя на эту усыпанную листьями гладь, зрея уверенно, словно читал в голове свои излюбленные стихи и слишком долго не отзывался на мои зовы. Лишь потом, отмерев, так и не ответив на вопрос, чем его так завлекла эта поляна, он поплёлся вперёд с прежним восторгом и улыбкой, которую быстро надел на лицо. 

Обыкновенная поляна с пнями, оставшимися от кедровых срубленных деревьев, которые стоят неподалёку от дороги[7].

[1] Патока (другие названия — мальтодекстрин, декстринмальтоза) — побочный продукт в виде полужидкой массы.

[2] Мазохизм - склонность получать удовольствие, испытывая унижения, насилие или мучения.

[3] «Антошка» — советский короткометражный рисованный мультфильм, снятый по детской песенке Владимира Шаинского и Юрия Энтина режиссёром Леонидом Носыревым. Второй из трёх сюжетов мультипликационного альманаха «Весёлая карусель» № 1.

[4] «Всё это было, было, было» - стихотворение Александра Блока.

[5] Александр Александрович Блок — русский поэт Серебряного века, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик. Классик русской литературы XX столетия, один из крупнейших представителей русского символизма.

[6] «Одной тебе, тебе одной», - стихотворение Александра Блока.

[7] Стихотворение Владимира Маяковского.