Добыча лорда Эндрю Грегори

Смена королевской династии – дело сложное и зачастую кровопролитное. Тяжела судьба тех, кто попадает в жернова политических интриг и просто старается выжить.

Бой был окончен. Крепость пала…

Ещё дымились жерла пушек и со всех сторон раздавались стоны раненых, но его величество уже соскочил с коня и громко потребовал:

– Милорда Грегори мне сюда!

Эндрю Грегори был молод, но с самого начала войны обратил на себя внимание его величества Генриха Первого. На фоне старых опытных бойцов, ведущих свои отряды уже не первый год и чётко рассчитывающих силы, Эндрю отличался одновременно и некой безрассудностью и просто дьявольским везением.

Сегодня, когда в разгар боя из ближайшей рощи вырвался отряд неприятеля, заранее спрятанный там, и оказался в опасной близости от холма, с которого его величество смотрел на битву, именно Эндрю Грегори заметил опасность и, развернувшись, буквально с десятком собственных ратников кинулся на выбежавших из засады рыцарей. Кинулся с такими безумием и отвагой, что через несколько минут обернул противников вспять.

К королю молодой человек был доставлен, даже не успев привести себя в порядок после боя: запыхавшийся и покрытый потом, с прилипшими ко лбу тёмными прядями волос.

– Милорд Грегори, я признателен вам за спасение вашего короля! – Его величество вещал нарочито громко, желая, чтобы все слышали, как он награждает за верность и отвагу.

Эндрю чуть неуклюже поклонился и негромко сказал:

– Ваше величество, я не милорд, а всего лишь младший сын баронета Грегори.

– С этого дня вы – милорд! Этот замок, – король небрежно указал на небольшой замок за собственной спиной, крепостная стена которого была наполовину обрушена, – принадлежит вам! И к вашему имени добавляется титул барона, а к замку – окрестные земли на... на два дня пути!

Окружавшая короля свита смотрела на несколько ошарашенного новостью юного барона без особой зависти: замок был не слишком велик, да и угодья вокруг него хоть и обладали хорошей землей и собственной рекой, но оказались изрядно урезаны только что волей короля. Пожалуй, со стороны его величества это было мудрое решение.

Стоило отдать юнцу замок «Старого Вепря», взятый неделю назад, или же замок «Белого сокола», поверженный ещё раньше, и завистники позаботились бы о том, чтобы новоиспечённый барон в скорости впал в немилость. А старый замок неудачливого барона Блаунта, который назывался «Лисья нора», не вызывал особой зависти у тех, кто уже успел нахватать военной добычи. Слишком он был мал и небогат землями. Единственное достоинство старого замка было в том, что находился он почти в центре земель, на которые претендовал король, и потому почти никогда не подвергался набегам, как, например, приграничные замки.

Но сегодня все видели, что жизнь короля была в опасности, и именно Эндрю Грегори спас его величество, а потому барон выслушивал от свиты поздравления, которые были почти искренними и не содержали зависти.

– Сегодня вы сидите за столом рядом со мной, милорд! – Король милостиво кивнул новоиспечённому барону Грегори и двинулся к распахнутым воротам.

В самом замке царил бедлам, но слуги уже очищали от тел защитников большую трапезную, и его величество, пройдя внутрь, устроился во главе стола. Слуги суетились вокруг, но король, не обращая внимания на беспорядок, скомандовал:

– Чёрт возьми, найдите нам вина и по куску мяса! Я не ел с самого утра!

В эту суету вмешались воины лорда Ольдебурга, обыскивавшие замок на предмет затаившихся воинов противника. К ногам короля были кинуты две женщины: совсем молоденькая девушка с растрёпанными волосами и дама чуть постарше – жена бывшего хозяина крепости.

Девушка была бледна и молчала, а женщина, заливаясь слезами, умоляла пощадить её и вдовствующую дочь:

– Ваше величество! – голосила она. – Молю вас о снисхождении! Мы – слабые женщины и, клянусь, не окажем вам сопротивления! Мой муж мёртв, и сын тоже, но пощадите, ради Господа нашего, меня и Сандру, и Господь стократ благословит вас за милость и доброту! Моя дочь вдова и тоже не имеет никакой защиты, кроме вашего милосердия, ваше величество...

Надо сказать, что одежда женщин не отличалась какой-либо роскошью, но всё же выдавала некоторый достаток, да и по манерам миледи видно было, что дама из благородных. Сомнения в том, что она хозяйка замка, ни у кого не возникло. А девица рядом с ней просто молчала все время.

– Встаньте, миледи Блаунт, я не воюю с женщинами и детьми!

Заплаканная женщина встала, потянув за руку свою дочь, которая все еще продолжала молчать. Возникла неловкая пауза, потому как выгнать за ворота благородную леди было решительно невозможно, как невозможно было и сообщить ей, что отныне она не хозяйка замка. Новоиспечённый барон явно не понимал, что делать с этой парой, но его величество всегда отличался остроумием и потому с лёгкостью решил проблему:

– Миледи Блаунт, вы говорите, что ваша дочь вдова?

– Так и есть, ваше величество! Она пробыла замужем всего полгода, и всё её приданое вернулось под руку моего мужа. А баронет Соллейн скончался прошлой зимой от горячки, и дочь вернулась под отчий кров.

– Значит, ваша дочь вдовствует уже более полугода? Смотри, Эндрю, – обратился его величество к барону, – она молода и хороша собой, а её бёдра говорят о том, что она сможет рожать. Конечно, её не мешает слегка откормить… – «тонкое» замечание короля вызвало дружный смех свиты, – но если ты женишься на этой единственной наследнице, то никто из врагов не сможет бросить в тебя камень, обвиняя в жестокосердии. Они – твоя законная добыча, так что решать тебе!

Эндрю не был глуп, но так быстро меняющиеся обстоятельства его собственной судьбы привели к тому, что на предложение короля он растерянно кивнул, ещё не зная, как ответить. Однако Генрих, совершенно непривычный к возражениям, воспринял этот кивок как согласие и громогласно заявил:

– Сегодня мы будем ужинать на свадьбе, милорды!

Дождавшись, пока стихнут одобрительные и восхищённые возгласы, восхваляющие королевскую милость и доброту, его величество Генрих Первый обратился к старшей женщине:

– Я всегда милостив к поверженным врагам, миледи. Ваша судьба решена! Ступайте и приготовьте дочь к свадьбе: она должна выглядеть достойно!

Торопливо закивав и отвесив королю несколько поклонов, миледи Блаунт схватила стоящую столбом девушку за тонкое запястье и силой поволокла за собой. Кто-то из свиты негромко добавил вслед:

– Похоже, девица оторопела от счастья! – и эта неприхотливая шутка была встречена дружным смехом.

Никого из королевской свиты не смутило, что сегодня девушка потеряла и отца, и брата…

– Сандра!

Я сонно похлопала глазами, не соображая, что это и кто…

А телефонная трубка тем временем продолжала верещать:

– Сандра! Александра Викторовна! Ты что, матушка, не проснулась ещё?! Вставай, нас ждут великие дела! – призывала меня Татьяна.

Это было самое начало замечательного и приятного дня: звонила старинная подруга, чтобы первой поздравить меня с юбилеем. Всё  же шестьдесят лет – солидная дата.

Утром, пока я ещё завтракала, принесли огромный букет от сына: сам он уже лет десять как перебрался на Крайний Север и почти не вылезал оттуда, но следом за букетом звякнул мобильник, и мне на карту упала очень приятная сумма в качестве подарка. Потом Андрюша позвонил и поздравил лично, мы поболтали минут десять, но тут ворвалась Татьяна и уволокла меня с собой: нас ожидали маникюр, парикмахерская и прочие дамские радости.

В шесть вечера собралась дружная компания старых друзей, и мы прекрасно посидели в ресторане. Я наслушалась и поздравлений, и тёплых слов, получила очередное шуточное стихотворение в подарок от Милы, небольшой портрет маслом от её мужа, Игоря  Алексеевича, и очаровательные подарки от всех остальных гостей.

Мы душевно болтали об успехах детей и внуков, об экскурсиях, хвастаясь новыми впечатлениями, и о всяком-разном. А потом перешли к теме отпусков, и мы всласть обсудили с Татьяной и Ольгой предстоящую нам поездку в Таиланд. Почему-то в этот раз всем захотелось солнца, моря и горы фруктов одновременно. Домой я добиралась на такси, потому что Татьяна выпила и вызвала трезвого водителя. Дома, как обычно, приняла душ и легла спать.

В общем-то, это последнее, что я помню о прошлой жизни…

***

Кто-то тянул меня за руку, и я спросонья подумала, что Татьяна осталась у меня ночевать.

– Таня, отстань, я ещё спать хочу…

Спать я действительно хотела, точнее – не хотела открывать глаза,  потому что общее состояние  было такое, как будто меня трактором переехали: болела голова, чувствовалась сильная боль в боку. Кроме того, вокруг странно и непривычно пахло, да и доносящиеся до меня, как сквозь вату, голоса говорили что-то несуразное:

– Барбара, что с ней?

– Так она, миледи Блаунт, шла-шла себе, а потом споткнулась, да и как покатилась! Я и закричала с испугу! А она вона как… Глазами блымает, значицца, оживёт вскорости.

– Помоги ей подняться, Барбара, и отведи в комнату, чтобы милорд не видел это позорище. – Голос был какой-то слишком пронзительный и вкручивался в мозги, как штопор.

Я уже понимала, что это не Татьяна, но суть происходящего от меня как-то ускользала. А бок, плечо и висок болели так сильно, что я невольно подняла руку и потёрла лицо, почувствовав под пальцами что-то тёплое и липкое. Кровь?! Я, наконец, смогла открыть глаза и захлебнулась подготовленными словами…

Серые каменные стены и узкая лестница, рядом с которой я лежу прямо на полу. С левой стороны от меня – две незнакомых женщины, одна из которых грузная и в возрасте, а у второй на голове какое-то странное сооружение в виде высокого колпака, напяленного на туго перебинтованную голову. Нет. Пожалуй, это всё  же не бинты…

Изображение этих женщин слегка двоилось, и я попыталась сесть. Толстуха кинулась на помощь и поддержала меня за плечи, что было очень кстати: голова кружилась, и я ничего вокруг не узнавала.

Та, в колпаке, смотрела на меня с неодобрением и брезгливо морщила нос. На самом деле у неё была не забинтованная голова, а просто светлый тонкий платок, повязанный очень туго. А колпачок, с кончика которого сзади свисал  полупрозрачный лоскут ткани, оказался не таким уж и высоким.

– Уведи её, Барбара, и пусть смоет кровь… – приказала та, что в колпаке, повернулась к нам спиной и зашла…

Она зашла в распахнутые двойные двери музейного зала или в зал с декорациями для фильма о средневековье. Всякие там тяжеленные дубовые стулья у огромного стола, факелы, расписанные щиты на стенах и прочий антураж среди брутальных серых каменных стен. Это смотрелось так неожиданно и нелепо, что я невольно хмыкнула и подняла руку, чтобы стереть бегущую по щеке каплю тёплой жидкости.

– Кровь… У меня идёт кровь…

– Вестимо, что идёт, миледи Сандра! Эвон, как вы башкой-то треснулись! – толстуха, которая до сих пор удерживала меня двумя руками, торопливо отцепила одну из них от моего плеча и перекрестилась.

А я тупо смотрела на худощавую девичью руку и тонкие пальцы, испачканные кровью…

***

Второй раз я пришла в себя в небольшой комнате, где сквозь мутную плёнку на окне едва пробивался дневной  свет. Я лежала на деревянном топчане, укрытая сильно попахивающим шерстяным пледом, а толстуха  полоскала в глубокой глиняной миске розовую от крови тряпку и бурчала:

– Нет бы лекаря прислать, или хоть бы самой посмотреть… Нет, всё на Барбару свалят, а потом виноватых ищут!

Почему-то я боялась показать, что пришла в себя, поэтому тихо прикрыла глаза и, только дождавшись, пока, поелозив мне по лицу влажной тряпкой, женщина ещё немного повздыхает и уйдёт, попыталась сесть и осмотреться.

Каменная серая клетка примерно три на четыре. Топчан, на котором я сижу, поставлен вплотную к холодной стене. От окна ощутимо сквозит, и плёнка на нём не похожа ни на что. Да и само окно, тонущее в толще каменных стен, выглядит непривычно: очень узкое и внутри комнаты снабжено вместо штор посеревшими от старости деревянными глухими ставнями.

Окно слева от меня, а справа – дверь, через которую ушла женщина. Прямо напротив топчана – камин. Пустой, без огня, но прикрытый довольно симпатичной кованой решёткой. Эта решётка прикреплена как дверца и, наверное, мешает уголькам вываливаться на пол. А пол покрыт грязной сухой травой, утоптанной до состояния войлока. Это что? Может быть, сено? Ну, для тепла...

Всё это было непонятно, но отвлекало меня от самого главного: от моего тела. Я уже помнила, что видела на своих пальцах кровь, вот только пальцы были не моими…

От этой безумной мысли голова снова закружилась, и я легла, чтобы не упасть. Руку рассматривала уже лёжа. Чужая… Молодая кожа и тонкие пальчики… На косточке – ссадина. И ссадина не свежая, а такая, как будто заживает уже дня три. Пахнет в комнате очень странно: горячим воском, овчиной и почему-то дрожжевым тестом.

«Я сошла с ума…» – глаза закрылись сами собой, и, хотя я старалась понять, где оказалась, мысли совершенно не слушались…

Я жила в этом вымороченном чужом мире уже седьмой день и сегодня в первый раз решила подняться с постели.

Похоже, настоящая Сандра Соллейн, юная вдова, вернувшаяся в отчий дом после смерти мужа, умерла от того самого падения с лестницы. А на её месте неведомым образом оказалась я, и именно мне пришлось отлёживаться после полученного ею сотрясения. Небольшая рана на виске затянулась достаточно быстро, и даже если останется шрам – это не важно. Важнее то, что Сандра в семье не просто нелюбимый ребёнок, а презираемая неудачница. Свет в окошке у милорда и миледи Блаунт – Патрик Блаунт, старший брат Сандры.

Все эти сведения я по капельке добывала из разговоров с прислугой. К вечеру того дня, когда я в первый раз очнулась в этом мире, меня навестила мать, леди Блаунт, которая принялась стыдить собственную дочь за то, что та «разлеглась».

– Молодая и здоровая женщина не должна проводить дни в праздности!

Я была слишком слаба физически и морально, слишком напугана непонятным миром вокруг, чтобы сопротивляться, и потому попробовала встать. Резкая тошнота заставила меня согнуться пополам, и миледи еле успела отскочить, недовольно взвизгнув. Я же, после того, как выметнула ей под ноги завтрак, бессильно уселась на топчан и, похоже, так побледнела, что миледи, поджав губы и недовольно порассматривав меня пару минут, махнула рукой:

– Лежи, бог с тобой… Похоже, в ближайшие дни от тебя не будет никакого толку. Как, впрочем, и всегда...

Пришла незнакомая костлявая старуха с ведром и тряпкой, которая затёрла мерзко воняющую лужу на полу и молча исчезла. Вернулась та самая толстуха, Барбара, приведя с собой светлую худощавую девицу лет двадцати и сообщив:

– Вот, миледи Сандра, это – Бетти. Леди Блаунт велела её к вам приставить, чтобы ухаживала…

Девицу я видела плохо, потому что она стояла ближе к дверям, прячась за крупным телом Барбары, а служанка, похоже, ждала от меня каких-то слов. Только вот разговаривать с ними я пока боялась и потому прикрыла глаза, дожидаясь, пока они разберутся сами.

Через минуту дверь хлопнула. Барбара ушла, а девица, похоже, так и осталась топтаться у дверей. Понимая, что эта самая Бетти – служанка, я негромко спросила:

– Можешь подать мне воды?

Оказывается, на столе в комнате стоял кувшин с водой, и девица неловко напоила меня, пролив часть воды на одежду. Впрочем, от прохладной жидкости мне стало чуть легче, и я, снова улегшись, задремала.

***

Первые два или три дня я почти всё время находилась в каком-то полузабытьи. Вяло просыпалась по утрам, когда Бетти кормила меня с ложки жидкой и невкусной овсянкой, так же без всякого удовольствия пила в обед некое подобие супа из той же самой овсянки, но уже на мясном бульоне, заправленного какими-то пряными травками, и почти не разговаривала. Вместо нормального туалета пришлось пользоваться горшком, который нашёлся у меня под кроватью, и всё это время, когда бы я ни проснулась, рядом со мной была эта девушка. Спала она в комнате на полу, притащив некое подобие войлока, который сворачивала и убирала днём.

Высокого роста, ширококостная, с не слишком красивым, но спокойным и добрым лицом и жиденькой косичкой цвета грязноватой соломы, повязанной тонким кожаным шнурком. Одежда на ней была самая простая: что-то вроде длинного балахона из небелёной льняной ткани, с воротом, собранным на витой шнур. В отличие от Барбары, которая носила не слишком чистый, но длинный белый фартук, моя служанка обходилась без этого излишества, перевязывая талию шнурком, плетёным из серой шерсти и изрядно замусоленным. На ногах у неё было некое подобие вязаных из толстой нитки носков, подшитых кожаной подошвой. У неё были большие, огрубевшие от работы кисти рук с красной и шершавой кожей, но она то ли побаивалась меня, то ли жалела, а потому помогала всегда очень аккуратно.

На четвёртый день, уже сообразив, что никогда не вернусь назад, в свой собственный удобный и уютный мир, и понимая, что мне становится легче, я постаралась завести с ней разговор. Может быть, там, дома, меня убил сердечный приступ, может быть, случилось что-то другое – я уже никогда не узнаю, а потому нужно как-то устраиваться здесь.

– Расскажи мне немного о себе, Бетти.

Она испуганно захлопала веками с короткими светлыми ресницами, прикрывая глаза водянисто серого цвета, непривычно светлые и чуть мутноватые:

– Об чём рассказать, миледи?

– О чём хочешь. Для начала – где родилась, кто родители, ну и так далее…

У неё был довольно ограниченный словарный запас, и, хотя мы говорили на странной местной речи, немного напоминающий английский язык, который я знала не слишком хорошо, почему-то я понимала, что говорит она неграмотно, употребляя множество простонародных выражений и слегка «съедая» концы слов. Тем не менее слушала я её с интересом, и, как ни странно, это оказалось очень хорошим ходом. Похоже, этой самой Бетти никто особо не интересовался ни в детстве, ни потом, и для неё возможность поговорить о самой себе с доброжелательным слушателем оказалась довольно приятной. Вот из её рассказа я и начала вычёрпывать первые крохи знаний о мире.

Замок, в котором я живу, называется «Лисья нора» и принадлежит милорду барону Генри Блаунту. За стенами замка – небольшой городок, называющийся Санта-Блонт, а вокруг – около десятка мелких сёл и деревень. Вот в одном из таких сёл и родилась на свет Бетти. Была она старшей в семье, и потому всех последующих детей, рождённых матерью, скидывали на нее. Лет с семи к обязанностям няньки добавился ещё и огород при доме, а когда ей было пятнадцать – матушка скончалась очередными родами, и отец, чтобы не возиться с детьми самому, привёл в дом мачеху: вдову с двумя сыновьями.

Бетти уцелела только потому, что была старше и крепче этих мальчишек.

– Очень уж на проказы они спорые были, да всё норовили гадость какую придумать. То в старый горшок навоза свежего  соберут и так сверху к дверям хлева пристроят, что он на меня весь и вывалится, а то и по-простому подножку подставят, когда молоко с вечерней дойки несу. А у мачехи что… Завсегда известно, кто виноват!

Младшие и родные братья-сестры, глядя на двух охламонов мачехи, быстренько перестали слушаться старшую, и дома воцарил ад.

– До того мне, миледи, обидно бывало… – она постучала крупным красноватым кулаком в грудь, еле сдерживая слёзы, – что стала я о худом думать! А потом в церкву сходила, и священник наш, падре Самюэль, надоумил меня. Как в торговый день отец на рынок поехал, так я за ним и увязалась, хоть и со скандалом. А тут, в городе, стала бродить по домам и работу искать. Люди-то не больно приветливые, а все ж подсказали, и пришла я к замку, и в посудомойки меня и приняли.

Похоже, эту свою работу она считала даром небес, хотя рассказы о том, как она живёт здесь, в замке, что ест и где спит, вызвали у меня некоторую оторопь. 
_____________________________________
Дорогие читатели, эта книга пишется в рамках литмоба и по ссылке вы сможете посмотреть и оценить все книги. Их немного, но они обещают быть очень яркими.

Именно из рассказов Бетти я начала потихоньку представлять себе окружающий мир. Мне казалось, что он похож на какое-то книжное средневековье: жутковатое, натуралистично написанное и не слишком здоровое.

Здесь, в этом мире, шла война. Какой-то король по имени Генрих Первый боролся с другим королём по имени Адольф. Только, со слов Бетти, Адольф был настоящим, а Генрих Первый – нет. Откуда она почерпнула такие сведения, она и сама не знала, но свято была уверена в том, что именно Адольф – истинный король Англитании, а Генрих – самозванец.

Ещё я поняла одну вещь: уход за мной для Бетти – настоящий праздник и первый отпуск за всю её жизнь. Возможно, именно поэтому, когда миледи Блаунт заглянула в комнату и спросила, не стало ли мне лучше, служанка хоть и испугалась, но, истово глядя в глаза хозяйке и крестясь при этом, наговорила следующее:

– Как же миледи-то худо, помогай ей Бог! То вроде придёт в ум, а то опять лежит да стонет! Я уж, пресветлая леди, и вовсе опасаюсь: не померла бы она...

Что бы там ни планировала на счёт собственной дочери леди Блаунт, но под таким напором ей пришлось отступить. Кстати, за все дни болезни ни отец, ни брат меня так и не навестили. Ну, в общем-то, и слава богу: я страшно боялась, что они догадаются о том, что я не настоящая.

Честно говоря, умом я понимала, что страх этот немного иррациональный. В самом деле, кому придёт в голову такое?! Но всё же выходить  в люди и общаться с членами семьи было страшно, а потому я продолжала разговоры со служанкой обо всём подряд.

– А что ты всё время вяжешь, Бетти?

– Чулки вяжу, миледи. От зима-то придёт, а грязную воду таскать на улицу по холоду – так все ноги отморозишь. А ежли чулки будут – так оно и ничего, стерпится…

Просто из любопытства я попросила показать вязание, и она протянула мне дурно пахнущий и плохо промытый клубок неровных ниток. Овечья шерсть была спрядена не слишком аккуратно: мало того, что нитка была неровная, так ещё пальцами я чувствовала остинки или какие-то семена. Значит, и вычёсывали её не слишком старательно.

Чулок из этой шерсти получался очень толстым и грубым, он явно будет натирать ногу, и носить такое неприятно. Кроме того, из-за толщины вязки полотно получалось очень грубым, и, конечно, ноги такое изделие облегать не будет.

Почему-то в памяти мелькнули девяностые годы и вываренные в кипятке рукавички  из похожей овечьей шерсти, которые я вязала в свободное время и сдавала знакомой бабульке на рынке. Рукавицы вязались раза в полтора-два больше, чем нужно, а потом отправлялись в бак с кипящим мыльным раствором и долго-долго размешивались подходящей палкой. Зато в конце, когда сама нитка скатывалась до состояния тонкого войлока, а все грубые и невычесанные семена и щепки оставались на дне бака, высушенная рукавичка, сильно уменьшившаяся в размере, покрывалась нежнейшим пухом, похожим на кроличий. Особой красотой такие изделия не блистали, но зато были фантастически тёплыми.

Впрочем, пока что лезть со своими познаниями к Бетти я не рискнула. А продолжила потихоньку выспрашивать её о том, что она знает о жизни в замке и о семье Блаунт.

Надо сказать, что основным местом её обитания была кухня, и, хотя в самом замке, в парадных залах и коридорах она не появлялась никогда, но именно на кухню и стекались всегда все самые свежие сплетни.

Бетти прекрасно помнила, как год с небольшим назад меня отдавали замуж за некоего баронета Соллейна. Она даже ухитрилась посмотреть, выглянув из-за угла вместе с кухонной приятельницей, как Сандра с мужем садились в карету.

– Может быть, он мужем-то и хорошим был, – с некоторым сомнением в голосе повествовала служанка, – а только больно уж собой не пригож. Ну, и когда папенька ваш на охоту к нему в замок ездил, псарь, которого Рыжий Нейт кличут, с ним же вместе и отправлялся. Болтали потом в кухне, что не больно-то вы счастливо жили, миледи Сандра… – Тут она несколько испуганно посмотрела на меня, истово перекрестилась и заявила: – Всякое я несу, миледи, а вы меня и не слухайте! Пущай покойнику земля пухом будет!

Пришлось ей «признаться», что после удара я плохо помню семейную жизнь, она сочувственно закивала и ушла на кухню: мне пора было обедать.

Комната, где я лежала, была обставлена более чем скромно, но я всё свободное время, когда служанка выходила, разглядывала меблировку, камень стен, вязаное одеяло, которым укрывалась, и собственную одежду: старалась запомнить все детали и привыкнуть к этим реалиям. Плёнка на окне плохо пропускала свет, да ещё и погода за окном сегодня не радовала: дождь и снег напополам. Последний день я довольно сильно мёрзла даже под одеялом. Когда Бетти вернулась с надоевшим супом из овсянки, я спросила:

– Скажи, а нельзя ли здесь огонь разжечь? У меня не только руки, но даже ноги замёрзли. Да и тебе не жарко, я же вижу.

– От супчику, миледи, похлебаете горячего – вам легче и станет, а уж опосля я сбегаю и спрошу дров.

Спорить я не стала и послушно «похлебала» безвкусный и не слишком сытный суп. Я сидела на топчане, завернувшись в одеяло, как в палатку, и, хотя Бетти подоткнула тряпку под меня со всех сторон, всё равно чувствовала озноб. Однако вернулась служанка, так и не добыв дров, и, отводя глаза в сторону, сообщила:

– Я, миледи, сама этаким добром не распоряжаюсь. Пошла до Барбары, чтобы у неё испросить. Всё ж она по уборке в замке старшая и хозяйки чуть ли не правая рука… А она, Барбара то исть, дров не дала. Сказывает, что миледи велела а-ка-но-мить, – с трудом произнесла она незнакомое слово, – и огонь по комнатам не жечь. Так что, миледи Сандра, надобно что-то другое выдумывать.

– Что же здесь можно выдумать?! – несколько раздражённо спросила я. Сам этот отказ в дровах для больной девушки казался мне какой-то нарочитой и злобной глупостью, но я понимала, что Бетти ни в чём не виновата, и постаралась смягчить голос, повторяя: – Что тут придумаешь?

– А ежли в сундуке вашем пошарить, миледи, авось там что тёплое и найдётся, – с некоторым даже удивлением ответила она, вопросительно глядя на меня.

Когда меня принесли в комнату, кто-то снял с меня потёртое суконное платье, и сейчас на мне была только полотняная сорочка на голое тело. Платье же висело на гвозде, вбитом между камней стены. Может, надеть его для тепла?

Надо сказать, что и я сама, и сорочка уже изрядно попахивали. Умывала меня Бетти, протирая лицо и шею по утрам влажной тряпкой. Но я даже не подумала  о том, что у настоящей Сандры наверняка есть и свежая сорочка, и какая-то другая одежда. А главное – я не представляла, где эти самые шмотки находятся, а ещё меньше представляла, как объяснить это незнание простодушной служанке.

Я не представляла, где эти самые шмотки находятся, а ещё меньше представляла, как объяснить это незнание простодушной служанке.

Однако тут мне помог случай: пока я молчала, раздумывая, как выкрутиться, распахнулась дверь и вошла вечно недовольная Барбара, с порога начав бурчать:

– Что это за капризы такие, миледи Сандра? Сами вы прекрасно знаете, что теперь до первого снега топить миледи Блаунт не позволит. Ежли вам холодно, так можно шубу достать и накрыться, а не придумывать тут... Вот, смотрите, – она протянула Бетти здоровый ключ с хитрым бороздками. – При вас отдаю, раз уж она к вам приставленная. От кладовки вашей ключ, а уж там, в одёжах ваших, пущай она сама и копается, – с этими словами она сунула ключ в руку Бетти и, ещё с минуту грозно посопев, вышла, прикрыв за собой дверь.

Я понимала, почему её побаивается Бетти, но я совершенно не понимала, почему её боюсь я.  Страх не был слишком велик, но неприятное чувство, когда мне горничная выговаривала, заставляло инстинктивно сжиматься в комок  и опускать взгляд. Я сильно подозревала, что это не я сама боюсь Барбару, а прежняя обитательница тела пугается её грозного голоса.

Похоже, девочку действительно не любили в семье, раз позволяли служанке такое поведение, но всё же пока я была ещё слишком слаба, чтоб пытаться что-то поменять, и потому просто вздохнула и попросила Бетти:

– Пожалуйста, принеси мне что-нибудь тёплое.

Служанка исчезла ненадолго, а когда вернулась, я чуть не пустила слезу от умиления. Она свалила в ногах постели целую груду одежды  и сказала:

– А вот сейчас, миледи Сандра, сбегаю я на кухню и водички с уксусом выпрошу.

– С уксусом? Это ещё зачем?

– А как жешь? Завсегда благородные миледи утром и вечером обтираются с уксусом, чтобы запаха дурного не было, – важно произнесла Бетти, но тут же смущённо добавила: – Это на кухне у нас девки сплетничали, а мне так-то антиресно было, что я всё-всё слушала. – Затем, с надеждой глянув на меня, уточнила: – Нестить воду-то аль не надо?

– Обязательно нестить! – с улыбкой заверила я, осторожно добавив: – Только вот уксуса не надо. Просто тёплой воды достаточно. – Вымыться я очень-очень хотела.

Она действительно принесла большую глиняную миску, наполненную тёплой рыжеватой водой, в которой плавала чистая тряпка. Я с подозрением покосилась в миску и уточнила:

– Это что ещё такое?

– Это заместо уксуса отвара травяного плеснули. Барбара сказывает, очень он пользительный, и дух от него хороший.

Я с подозрением понюхала воду, но она действительно пахла чем-то терпким, похожим на аромат крепкого чая с мёдом.

Бетти поставила меня прямо на мою грязную сорочку, сброшеную на пол, и торопливо обтерла тряпкой, часто споласкивая её. Я уже не стеснялась и не капризничала, мне было всё равно, лишь бы стать немножко чище. Но от этих обтираний я окончательно озябла и заклацала зубами. Наградой за моё пыточное «купание» стали чистая мягкая сорочка и довольно большой вышитый тулуп, в который закутала меня служанка. Сама она торопливо принялась менять простынь и наволочку на подушке, приговаривая:

– Это добро в прачечную снесу, и будет у вас опять чистое на замену. Барбара сама научала, что кажинный месяц надобно простыню менять! От, как оно у благородных-то ледей…

Благородная я там леди или нет, а пододеяльника у меня так и не появилось. Кроме того, очень хотелось промыть волосы, да и вообще нормально искупаться, но я сильно сомневалась, что в такой холод это хорошая идея. Кроме того, я вообще слабо представляла себе, где моются все люди в замке, в котором отсутствует водопровод. Дождавшись, пока Бетти отнесёт грязное бельё в стирку, я вновь приступила к расспросам.

По её понятиям, моются благородные леди так же, как и все нормальные люди – летом. Сама Бетти и женщины с кухни купались в реке. А благородным ледям, по её словам, полагалось воду нагреть, натаскать в лохань, и там, в этой лохани, означенную ледю купает служанка.

– От ежли бы вы, миледи Сандра, меня при себе оставили, уж я б вам лохань по самый краешек наливала! – она вроде бы и не просилась впрямую, но так притворно отводила глаза, что я чуть не рассмеялась.

Только вот и ответить ей согласием не смогла, потому что и сама не знала, что я могу просить в этом доме, а что нет. Я бы с удовольствием оставила при себе Бетти в качестве служанки, но ведь получается, что до сих пор у той, настоящей Сандры собственной горничной не было. Так что тему мы замяли, а я принялась выспрашивать, что продают в городе.

Бетти с одинаковым удовольствием перечислила мне кучу вещей, большую часть из которых я не представляла даже, куда приспособить. Конечно, она говорила о разных тканях, лентах и серёжках, но в её описании рынка основную часть занимали овцы, козы и коровы, птица живая и битая – всякие там гуси, куры, индюки, – а ещё конская сбруя и сёдла, различная глиняная посуда, выделанные шкуры разных животных, зелья и мази от травницы, а также ухваты и ножи. Всё это перечисляла она совершенно бессистемно, и чем больше я слушала, тем больше понимала, в какой глуши оказалась.

Цен на свечи и масло для светильников Бетти просто не знала: она не покупала это никогда в жизни, так как, по её словам, такой товар – для богатеев. Она не знала цен на ткани и обувь, зато прекрасно разбиралась, сколько стоит корова простая, а сколько – комолая*. Я это слово услышал впервые, и от неё же узнала, что простых коров берут для молока и чтобы телят рожали, а комолых – то есть безрогих – предпочитают держать на мясо.

– Комолые, миледи, они и росточком пониже, и телом поширше, а считается, что мясо у них скуснее.

В общем, Бетти прекрасно разбиралась в том, что относится к сельскому хозяйству, но вот то, чем заполнены дни высокородной девушки и как за ней ухаживать, знала только понаслышке.

Я ещё раз подумала о том, что она для меня – просто находка, именно потому, что я очень слабо себе представляла обычный быт местной юной леди. Не знала правил гигиены и моды, не понимала, чем занимаются женщины целый день без книг и того же самого огорода. Ведь вряд ли миледи Блаунт лично работает на прополке. Но ведь и сидеть целый день, глазея из окна, она тоже не сможет: свихнется от скуки.

Значит, существует какой-то устоявшийся порядок, некий регламент, который соблюдают местные высокородные дамы. И вот полное незнание этого регламента могло привлечь ко мне совершенно ненужное внимание. А я этого очень сильно боялась.
________________________
*Комолая – безрогая корова. Может быть как особая порода, так и обычное животное, у которого спилили рога.

Все эти разговоры подготовили меня к реальной жизни только частично, но я невыносимо устала лежать и притворяться. Уже к вечеру четвёртого дня я себя чувствовала почти нормально и психологически готовилась к тому, чтобы встать, одеться и выйти из комнаты туда, внутрь этого непонятного замка. Но каждый раз всё откладывала и откладывала «выздоровление». Однако к вечеру шестого дня решила: хватит! Я так скоро вообще ходить разучусь!

По моей просьбе процедуру обтирания мы повторяли дважды в день. Но поскольку подмышки и низ живота изрядно заросли волосами, я всё равно чувствовала себя грязной. Мне хотелось нормальную ванну или душ, очень хотелось сбрить лишнее, иметь каждый день чистую сорочку и много чего ещё, но пока приходилось сдерживаться. А сорочки здесь принято менять в день воскресения, чтобы в чистом сходить на молитву. Вот так вот...

Утром седьмого дня я встала и потребовала одежду, однако чистое бельё не получила:

– От завтрева с утречка и поменяем, миледи Сандра. А сегодня ещё вполне она гожая, рубаха-то ваша...

Даже в такой мелочи я не рискнула пока спорить со служанкой. Самым непонятным было то, что поверх сорочки грудь мне Бетти перетянула широкой полосой мягкой ткани, сделав что-то вроде лифчика, который не поддерживал грудь, напротив – расплющивал её по телу, и из-за этого я смотрелась почти плоской.

Трусов под это одеяние не полагалось, зато чулки хоть и были шерстяными, но нитка на них пошла достаточно мягкая и нежная. Эти чулки крепко попахивали потом, и меня передёрнуло от брезгливости, хотя я и понимала, что их носила настоящая Сандра. Крепились они мягкими замшевыми шнурками: их подвязывали прямо над коленкой.

Ещё у меня обнаружились довольно странные домашние туфли из тонкой кожи. Шнурок был продёрнут в край кожи и проходил вокруг ноги, и они завязывались на ступне, как мешочки. Правда, от долгой носки кожа деформировалась именно по форме ступни, но мне такое приспособление казалось очень странным.

Затем я покорно надела то платье, которое висело на вбитом в стену гвозде, дожидаясь меня. Сильно поношенное тонкое сукно, изрядно потёртое и лоснящееся у локтей, на животе  и на коленях. Когда-то цвет платья был тёмно-синим, но от длительной носки он изменился: под мышками расплылись выеденные потом пята, на талии посветлевшая полоса ползла вверх и вниз: тут цвет поменялся от того, что пояс прижимал сукно к нижней сорочке. Фасон у платья был не самый удобный, а главное – его требовалось шнуровать не только по бокам, но и сзади, на спине. Совершенно дурацкая идея, не дающая возможности одеться самой.

Волосы Бетти расчёсывала мне очень долго, потому что в деревянной расчёске отсутствовала чуть не половина зубцов. В конце концов она сплела довольно длинную косу и перекинула мне её на плечо.

Последней деталью одежды оказался широкий, даже очень широкий пояс из жёсткой кожи, к которому привешены были совершенно непонятные мне предметы: атласные мешочки, плотно набитые чем-то; пара ключей, каждый на отдельной медной цепочке; какая-то странная металлическая штуковина, довольно тяжёлая, изготовленная из множества мелких колечек, как будто связанная из металла.

Я с удивлением рассматривала это «богатство», висящее теперь у меня на левом и правом бедрах, и, не удержавшись, открыла ту самую «вязаную» штуку. Там обнаружились довольно крупные медные монеты.

«Какой ужас! Неужели вот эта тяжеленная хрень – простой кошелёк?!»

– В зеркало пойдёте смотреться, миледи?

– Обязательно! Веди меня… – это был один из вопросов, который интересовал меня очень сильно. Вот только спрашивать у служанки хоть что-то о своей внешности я не осмеливалась: глупо было бы узнавать, какие у меня глаза или как я выгляжу. Это однозначно могло бы показаться очень странным. Я уже знала, что молода, но увидеть себя очень хотелось.

К сожалению, то, что мне предложили вместо зеркала, вызвало у меня только нервное хихиканье: лист металла, не слишком ровный и довольно скверно отполированный. Он был вставлен в деревянную рамку на крепкой ручке, и хранилась эта «ценность» в той самой кладовке, где лежали мои вещи. Кладовка, кстати, находилась в тупичке, в конце ведущего от лестницы коридора.

Металл, похоже, уже роняли, поэтому изображение в «зеркале» слегка плыло и менялось в зависимости от угла зрения: как я ни крутила, но то у меня оказывались ввалившиеся щёки, то «проваливалась» в волну металла часть лица, где был нос. Такое зеркало только в «Комнате смеха» вешать! 

Я даже не могла сказать, хорошенькая я или страшная. Единственное, что удалось рассмотреть отчётливо, – глаза. Вот они были очень даже ничего! С хорошими густыми ресницами и редкого зелёного оттенка. Зеркало пришлось вернуть в кладовку, потому что, по словам Бетти, такую ценность в комнате хранить не стоило, и мы с ней двинулись к лестнице.

– Только уж вы поосторожнее, миледи Сандра. А то навернётесь, как в прошлый раз, и опять на неделю сляжете, – добродушно предупредила служанка, поддерживая меня под колоть.

Лестница и в самом деле выглядела не лучшим образом: довольно узкая, с деревянными ступенями, края которых были сглажены и даже слегка вытоптаны по центру. Поскользнуться на такой легко, потому спускалась я, крепко держась за перила.

От лестницы налево располагалась та самая большая комната, которую я сперва приняла за декорации к съёмкам. Только никакие это были не декорации. Бетти, чуть подтолкнув меня в локоть, прошептала:

– Ступайте, миледи Сандра, матушка ваша уже ждёт, а я лучше туточки… Или на кухню уйду, а то мало ли… – она явно побаивалась миледи Блаунт.

Впрочем, я её тоже побаивалась. Сейчас, стоя на пороге, я лучше рассмотрела зал, и он ещё больше показался мне киношным.

Слева от входа, по центру длинной стены – довольно большой камин. Справа – три узких окна, застеклённых мутноватым стеклом, с которого сбегали капельки влаги. В простенках между окнами – огромные щиты с какими-то гербами. Дальняя от двери стена частично затянута куском голубой ткани. Полоса около метра шириной идет от потолка до пола, а по центру схематично нарисован или вышит какой-то оскаленный зверь, напоминающий собаку.

Под потолком, пересечённым тёмными балками, – люстра на цепях, больше всего похожая на деревянное колесо телеги. Если бы не огарки свечей, расположенные по кругу, я бы вообще не поняла, что это такое. А ещё на стенах закреплены факелы, но сейчас они не горят: в комнате достаточно светло, хотя и прохладно. Камень возле таких креплений покрыт бархатистым слоем сажи.

По центру – широкий стол и скамейки. Стол заканчивался перекладиной, как у буквы «Т», и там стояли два стула с высокими и прямым спинками: места хозяина и хозяйки. На том стуле, спинка которого была сантиметров на десять-пятнадцать ниже, лицом к двери восседала миледи Блаунт, строго смотря на меня:

– Что ты застыла, Сандра. Проходи и садись на место. Хоть сегодня ты умудрилась не опоздать… – брюзгливым голосом выговорила она.

Эндрю Грегори натужно улыбался поздравлявшим его лордам. В голове была только одна мысль: «Вот это я попался!»

Получить в подарок от короля землю было его заветной мечтой. Именно поэтому он и пошёл в армию во главе отряда солдат собственного отца, здраво рассудив, что и отцовский замок, и городок, и обе деревушки достанутся старшему брату вместе с титулом, а ему, младшему, нужно пробиваться самому. Тем более что к этой идее одобрительно относились оба: и старший брат, и отец.

– Я тоже был младшим сыном, мальчик мой, но это не помешало мне завоевать земли, а потом еще и взять хорошее приданое за женой! Мы, Грегори, хоть и древнего рода, но сильно богаты никогда не были. Положись на покровительство Господа нашего и удачу, будь храбр и честен – и получишь в этой жизни всё, что заслужил! – отец, баронет Грегори, был уже сильно немолод. 

Женился он в возрасте Христа – в тридцать три года, но первого сына супруга подарила ему только через четыре года. Сейчас старый баронет Грегори, который всегда умел довольствоваться малым, жалел, что не может оставить земли на прокорм младшему, и старался снарядить сына получше, прекрасно представляя, какой сложный путь ему предстоит, и мысленно просил Богоматерь помочь «малышу».

Так кстати подвернувшаяся война за трон обещала  если не несметные богатства, то хоть какой-то шанс на удачу. Именно поэтому Эндрю столь яро уговаривал своего приятеля – Дилана, такого же второго сына из семьи барона Одли.

– Там хоть какой-то шанс будет, Дилан. А здесь что?! В лучшем случае отец найдёт тебе престарелую вдовушку из купеческих, и ты всю жизнь будешь под пятой у жены.

– Зато с купеческой вдовушкой не придётся так рисковать, – несколько меланхолично ответил приятель.

Дилан Одли был пониже ростом, чем Эндрю, пошире в плечах и коренастее. Да и характером отличался более спокойным, склонным скорее к созерцанию, а не к действию. Если бы Дилан был старшим сыном – из него вышел бы отличный хозяин. Ему не скучно было без конца  осматривать угодья, рассуждать о ценах на зерно, с интересом смотреть на недавно завезённую новую породу овец и прицениваться к строительству водяной мельницы, появившейся на землях их графа.

Более медлительный, а заодно и более рассудительный, чем Эндрю Грегори, Дилан согласился на эту авантюру по одной единственной причине: отец последний год сильно болел, и заниматься обустройством судьбы младшего сына ему не хватало здоровья. А старший брат не слишком любил Дилана, и младший Одли справедливо опасался, что после смерти отца его просто выставят за ворота.

Во всяком случае, судьба средней сестры была решена под влиянием именно Одли-наследника и оказалась весьма печальна: вместо того, чтобы выдать замуж с приличным приданым, бедную Агнес постригли в монахини, внеся минимальный вклад в нищий монастырь. Старший сын очень уж беспокоился о том, чтобы на его наследство не было лишних претендентов, а противиться воле сына старый барон не мог по состоянию здоровья.

Разница в отношении к младшим сыновьям в двух семьях сказалась и на том, как их снарядили в путь. Если Эндрю отец выделили двадцать собственных латников и дал денег на наём ещё десяти солдат удачи, снабдив и двумя прекрасными конями, и запасом еды в дорогу, то Дилан получил от своего брата старую клячу, изрядно помятые старые отцовские доспехи и пинок под зад:

– И учти, Дилан, назад я тебя не жду! Отцу осталось немного, этой зимой точно помрёт, так что позаботься о себе сам…

Это напутствие заставило Дилана покорно кивнуть, когда Эндрю назначил его своим заместителем. Впрочем, как раз как заместитель командира бездомный сын баронета был очень даже хорош! Он всегда знал, где удобнее остановиться на ночлег, а где в пути можно дешевле закупиться кормом для коней. Лично следил, чтобы солдаты не гадили у костра, а отходили подальше, безжалостно гонял их, проверяя оружие, и даже занимался всем этим с некоторым удовольствием. На ужин всегда ухитрялся организовать горячую пищу, за что солдаты его весьма ценили.

Юноши договорились, что если одному из них повезёт в бою, то победитель побеспокоится о друге, и вскоре нагнали королевское войско, влившись в него.

***

Момент триумфа лорда Эндрю закончился неприлично быстро. Буквально мгновение назад он улыбался счастливой шальной улыбкой, понимая, что вырвал у этой жизни и титул барона, и замок, и, в целом, собственное место на земле. И почти тут же судьба выписала счастливому барону леща, провозгласив устами его величества Генриха:

– Сегодня мы будем ужинать на свадьбе, милорды!

Эндрю смолчал, опасаясь разгневать фортуну своим недовольством ещё больше, но мысль о том, что ему навязали в жёны худосочную девицу… даже не девицу уже, а вдову… изрядно расстроила. Впрочем, пусть новоиспечённый милорд Эндрю и обладал пылким характером, в уме ему никто и никогда не отказывал: «По крайней мере она хорошего рода, и если не сильно избалована, то я постараюсь с ней ужиться. Тем более что с ней в пару идёт ещё и её мать, а уж та-то точно умеет распоряжаться собственным хозяйством. Не исключено, что я окажусь в выигрыше, заполучив старшую миледи Блаунт в своё хозяйство. Надо пойти и попросить её заняться свадьбой… А то бедный Дилан остался в лапах этого коновала лекаря, и неизвестно, как там и что...»

Кланяясь и благодаря короля, Эндрю испросил разрешения удалиться, заявив:

– Думаю, мне стоит озаботиться тем, чтобы свадебный ужин в моём замке прошёл достойно!

Он был отпущен его величеством под одобрительное гудение толпы придворных и, поймав в коридоре какую-то толстуху в платье служанки, торопливо приказал:

– Отведи меня в покои миледи Блаунт!

Пискнув от страха, толстуха даже попыталась втянуть живот, чтобы быть хоть немного дальше от страшного лорда, но спорить не осмелилась и, торопливо переваливаясь, как утка, с ноги на ногу, двинулась куда-то по коридору, остановившись у сдвоенных дверей.

– Вот тут, милорд, обитает хозяйка...

– Теперь хозяин  здесь я, – с улыбкой сообщил он толстухе, напугав её ещё больше. 

Отпустив служанку, Эндрю побарабанил в тяжёлую дверь и громко крикнул:

– Миледи Блаунт, откройте!

Разумеется, дверь была заложена изнутри на засов: в только что взятом приступом замке это была весьма разумная предосторожность. Пожилой слуга, снявший засов, испуганно шарахнулся в сторону, уступая путь новому владельцу. Миледи Блаунт встала ему навстречу, молитвенно сложив руки на груди и испуганно глядя на закованного в латы верзилу:

– Что вам угодно, милорд?

Эндрю мельком осмотрел покои дамы и остался более, чем доволен полученными богатствами: по  закону военного времени все теперь принадлежит ему! Он, безземельный сын баронетта, который рад был тарелке горячей каши из солдатского котла, и спал завернувшись в конскую попону, теперь – хозяин этого великолепия!

Комната была тёплая и уютная, с двумя остекленными окнами, снабжёнными тяжёлыми и плотными шторами с яркой вышивкой. У одного из окон стоял стол, покрытый бархатной скатертью, сдвинутой наполовину. На освобожденной деревянной поверхности располагалась рама с крепежом, где хозяйка что-то вышивала.

Под ногами у лорда лежал толстый шерстяной ковёр, явно не из дешёвых. За спиной, в камине, потрескивали дрова, на каминной полке устроились какие-то фарфоровые безделушки, а огромных размеров кровать была украшена балдахином из такой же ткани, как и шторы. В углу комнаты обнаружилась ещё одна дверь – скорее всего в кладовку. Закрыта она оказалась неплотно, и Эндрю понял, что именно там прячутся горничная леди и её дочь, а щель оставили чтобы подслушивать.

-- Его королевское величество приказал, чтобы я сегодня женился на вашей дочери, миледи Блаунт. Мне нужно вернуться к своим воинам и убедиться, что раненым оказывают необходимую помощь, потому я желаю, чтобы свадебным ужином занялись именно вы. Найдите какого-нибудь священника и велите сейчас же подать королю и лордам вино и закуски. А к вечеру нужно подготовить пир. И не жалейте продуктов, миледи -- я оставлю вам денег, чтобы вы потом пополнили запасы. Обещаю, голодать вы не будете.

Отдавая распоряжения он не испытывал особой вины перед женщиной, несколько часов назад ставшей вдовой. Военная жизнь, которую он вёл последние полгода, приучила милорда Эндрю довольно легко относиться к чужой смерти. Тем более, что муж и сын миледи были противниками Генриха, а значитм -- и врагами самого барона. Поэтому он знал, что никаких возражений от миледи Блаунт не получит, и не собирался здесь больше задерживаться.

Милорд вышел в коридор и двинулся к выходу: «Нужно побыстрее привести сюда своих ребят для охраны. Войны лорда Ольдебурга, конечно, хорошо тренированы, но точно так же будут не против набить карманы моим добром. Да и наёмников в войске хватает...». Новоиспечённый барон прекрасно понимал, что лорд Ольдебург не станет конфликтовать со своими солдатами и проверять их карманы. Растащить богатство замка можн буквально за несколько дней, потому Эндрю торопился, но всё же замер у одной из приоткрыты дверей, заслышв тонкий испуганный голос:

-- Не смей прикасаться, мерзавец! Я дочь леди Блаунт  и ты поплат… -- звук пощечина и женский всхлип.

Не раздумывая, лорд рванул дверь на себя и застал весьма неприглядную сцену: в богато обставленных покоях, явно принадлежащих или хозяину замка, или же его сыну и наследнику, молодой рослый джерманец, разозлённый сопротивлением жертвы накручивал на руку косу девушки. Лорд слишком недолго видел свою будущую супругу, когда стоял в свите короля и не был точно уверен, она ли это, но... Но на всякий случай негромко сказал:

-- Ступай к своему лорду, голубчик, пока я не оторвал тебе голову. Его величество подарил этот замок мне и каждый, кто посягает на моё добро – вор и мошенник.

С момента завершения боя прошло не больше часа, но этот рыжий здоровяк из воинов лорда Ольденбурга уже где-то раздобыл вина и успел изрядно приложиться. Сейчас он смотрел воспалёнными красными глазами на барона, вовсе не собираясь выполнять его приказ, а скорее оценивая, как быстрее убить его.

Мародёрство и бесчинство войны Эндрю наблюдал уже несколько месяцев, и являясь человеком честным и богобоязненным, своим воинам запрещал прямое насилие и убийство крестьян и горожан. Не по душе ему было бессмысленного разрушение чего-либо, в том числе и бесполезная трата людских жизней. Одно дело пасть, защищая свой замок или город, и совсем другое – погибнуть от меча захмелевшего от крови и безнаказанности солдата. Эта самая всеобщая безнаказанность частенько пьянила, дорвавшихся до власти над чужими жизнями наёмных ландскнехтов*.

Этот рыжий явно был из джерманцев: чаще всего именно они имели соломенные или рыжие густые бороды, светло-голубые мутные глаза и высокий рост. Здоровяк, хоть и не и имел полной брони, но всё же защитил свою грудь панцирем, а сброшенный шлем-бургиньот валялся на ковре у его ноги.  А вот короткая пика, к сожалению, оказалась аккуратно прислонена к стулу и сейчас рыжий, не спуская взгляда с появившегося противника, вслепую нашаривал её правой рукой.

«Пехотинец… Иначе доспех был бы тяжелее…»

Поза Эндрю могла бы показаться расслабленной, но как раз внутренне он собрался полностью, чётко представляя, как надо действовать.

Девица, чью косу рыжий выпустил, упала на четвереньки и шустро отползла куда-то. Ландскнехт, наконец, уверенным движением взял пику, и чуть пошатнувшись при развороте – сказывался излишек спиртного – с рёвом бросился на милорда Эндрю.

Особо реветь и бежать ему было некуда – расстояние между противниками было не более четырёх-пяти метров. Рыжий явно собирался насадить лорда на пику, как бабочку на булавку. Однако барон ловко сдвинулся чуть назад и вправо, и через мгновение вонзил кинжал-квилон**, взятый в бою всего месяц назад, в бок рыжему. В горячке тот даже не сразу почувствовал боль и начал поворачиваться к отступающему вдоль стены противнику, но потом остановился и принялся ощупывать собственный бок. Кровь неторопливо капала на каменные плиты пола с рукоятки квилона и, подержавшись за неё, бледнеющий здоровяк поднёс к глазам собтвнную окровавленную ладонь, глядя на неё с недоумением.

Эндрю уже видел такие бледнеющие лица и понимал, что этот – не жилец, но никаких угрызений совести не испытывал да и расслабляться не собирался: перед смертью люди иногда способны на этакий последний рывок, мечтая утащить соперника с собой, туда... в чистилище или сразу в ад.

Поэтому барон выждал еще несколько минут, не делая лишних движений,  глядя на лужу крови вытекающую из-под тела. Затем, перешагнув через труп, он заботливо откинул ступнёй дорогой ковёр на полу, чтобы кровь этого идиота не испортила красивую вещь, и пробежался взглядом по комнате, разыскивая девицу.

Выхода из комнаты не было кроме той двери, у которой сейчас произошла стычка. Сбежать девица не могла, но его взгляд скользил по мебели, по богато декорированной кровати, и не мог найти её. Наконец барон сообразил, прошагал до дальнего окна и отдёрнул висящую в углу и собранную богатыми складками бархатную штору.

Девица оказалась миловидна и бледна, не розовее того трупа, что валялся в комнате, но смотрела ему прямо в лицо, глаза в глаза:

-- Я дочь леди Блаунт, и ты поплатишься, если посмеешь дотронуться до меня!

-- Я ваш будущий муж, барон Эндрю Грегори и я не воюю с женщинами…
_____________________________________
*Ландскнехт -- дословно: «слуга страны» — немецкий наёмный солдат-пехотинец эпохи Средневековья и Возрождения.
**Квилон -- средневековый европейский рыцарский кинжал, уменьшенная копия меча. Появился в XIII веке, использовался вплоть до XVIII века.